Глава 5

Глава 5

Хасанов

Сижу во дворе под раскидистым кленом. Лавка простая, деревянная, кое-где даже щепки торчат — не занозиться бы. Стол застелен клеенкой в цветочек. В цветочек, Карл! Я, который привык к белоснежным скатертям в мишленовских ресторанах, сейчас сижу за столом с красными розанами на клеенке.

Пахнет... даже не знаю чем, но умопомрачительно. Трава утром пахнет росой, землей, еще откуда-то тянет свежеиспеченным хлебом, а яблони — боже, эти яблони просто с ума сводят своим ароматом. Спелые яблоки валяются под ногами, и их сладкий, чуть забродивший запах мешается с утренней свежестью.

Пожалуй, здесь ничего.

Даже есть какой-то свой шарм.

А то все эти рестораны, звезды Мишлен...

Закажешь, а на тарелке и есть нечего, кусочек в центре и по периферии соусом намазано.

А тут с утра стол ломится от еды.

Смотрю, как хозяйка туда-сюда ходит, приносит, расставляет.

Добротная каша с маслицем, янтарная, рассыпчатая. Хлеб домашний, с корочкой, которая хрустит так, что в ушах отдается.

И блины. Гора блинов, тонких, кружевных, маслом политых.

Хрустальная вазочка с вареньем…

Олеся уходит еще раз.

Я не могу оторвать взгляд от ее пышной задницы, смотрю, как она скрывается в доме.

— А молоко где? — спрашиваю громко, чтобы она услышала. — Разве в деревне не положено? К блинам молоко надо!

Она выходит на крыльцо. В руках держит кувшин. Глиняный, пузатый, с синими цветочками.

— Парного? — спрашивает и смотрит с вызовом.

Я представил ее с бидонами. Коротко, ярко, как вспышку. В резиновых сапогах, в платье, которое обтягивает эту ее задницу, и с двумя тяжелыми бидонами в руках. А потом она ставит бидоны, распрямляется, и платье натягивается на груди...

В штанах моментально становится тесно.

— Парного молока! — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, даже доить хорошенько умеешь? Надоила бы мне… То есть, кхм… для меня?

Хотя сам думаю совсем о другом.

Она сверкнула глазами. Зло так сверкнула, с вызовом. Подошла к столу, поставила кувшин — с грохотом, специально, чтобы я заметил ее недовольство.

— Парное, — буркнула. — Только что от соседки Зорьки. Удои сегодня хорошие.

Я смотрю на ее руки. Они в муке еще, в тесте. Пальцы чуть перепачканы.

— Садись, — киваю на лавку напротив. — Позавтракай со мной.

Она замерла. Глаза расширились от удивления.

— Чего? С вами? — переспросила. — Я вообще-то работаю. У меня дел по горло.

— А я сказал, садись!

Я привык, что мое слово — закон, что люди прыгают вокруг, выполняя любую прихоть.

Но она не прыгает.

Эта, деревенская, стоит, поджав губы, и смотрит на меня волком.

— Слушайте, господин Хасанов, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я вам не прислуга. Я хозяйка гостиницы. У меня, кроме вас, и другие гости имеются! Есть хозяйство, огород, отчетность, в конце концов! Я не обязана с вами завтракать, обедать и ужинать. Я обязана предоставить вам сервис. Что я и делаю. Что-то вас не устраивает?

Я молчу. Просто смотрю на нее. На то, как она стоит, уперев руки в бока. На то, как грудь ходит ходуном от возмущения. На то, как коса упала на плечо, и кончик касается талии.

Все оказывается намного интереснее, чем я думал.

Есть в ней какой-то стержень, который не гнется…

Строптивая?

Тем интереснее будет ее покорить!

— Устраивает, — отвечаю спокойно. — Полностью. Лучший сервис в моей жизни.

Она моргнула. Не ожидала комплимента.

— Поэтому и прошу — посиди со мной. Я тут один, в чужой деревне, в гостях. Не с поросенком же мне твоим завтракать?

— С Борькой, — поправляет она автоматически. — Его Борька зовут.

— Тем более. С Борькой неинтересно. Он уже под забором валяется.

Она смотрит на Борьку, который действительно разлегся в тени от забора и довольно похрюкивает, и вдруг, уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр. Но я заметил.

— Ладно, — выдыхает она и плюхается на лавку напротив. — Пять минут. У меня еще дел невпроворот!

Наливает себе молока в кружку, отпивает.

Я не любитель молока, парного точно не пробовал, просто сказал, что на ум пришло, а теперь взгляда от нее отвести не могу!

На верхней губе Олеси остается белая полоска. Я смотрю на эту полоску и чувствую, как хотел бы ее слизнуть.

— Слушай, Леся, — говорю, наливая молоко себе. — А почему ты одна? Такая красивая, хозяйственная — и одна?

Она поперхнулась. Закашлялась. Вытерла губы тыльной стороной ладони.

— А вам какое дело?

— Любопытно.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — буркнула она, откусывая блин.

Я усмехаюсь.

— А я не Варвара. Я Хасанов. Мне можно.

— Ешьте давайте, а то блины стынут. И молоко пейте. Парное, между прочим. Мужчинам полезно.

Я давлюсь блином.

— С чего ты взяла, что мне надо потенцию улучшать?

— А с чего вы взяли, что я о потенции?! У кого, что болит? — парирует она, покраснев. — Я вообще о здоровье в целом. Нервы, говорят, у миллиардеров шалят. Всем известно, что раньше молоко за вредность давали, а нервы — это самый затратный ресурс…

— Со здоровьем у меня полный порядок. Я в отличной форме. Видела же…

— Ага, — кивнула.

— И как… Понравилось? — ухмыляюсь.

— Чего? — она краснеет моментально, до корней волос. — Да ни капли! Я вообще не смотрела!

— Ага. Конечно. Я видел, как смотрела.

Она вскакивает, хватает пустой кувшин.

— Все, пять минут прошло. Мне работать надо. А вы... вы ешьте. И одевайтесь прилично! В деревне дети! — выпаливает и убегает в дом, сверкая пятками.

Я смотрю ей вслед. На то, как колышется эта ее аппетитная задница под легким халатиком. На то, как коса хлещет по спине.

— А ничего, что я уже одет? — кричу вдогонку. — Футболка на мне!

Из дома доносится только хлопок двери.

Усмехаюсь и откидываюсь на спинку лавки. Допиваю молоко.

Смотрю на яблони, на Борьку, на это дурацкое небо, которое здесь почему-то выше и синее, чем в Москве.

И думаю: как давно ты, Марат, не отдыхал… Все время суетился, бежал куда-то. Сделки-новые вершины-деньги, женщины вереницей…

Все, как одна, даже последняя, скрипнул зубами…

А эта — выделяется.

Надо брать, поправил стояк в штанах.

Чего тянуть, сегодня приступлю!