Глава 2

Лариса

Я смотрю на него. На своего мужа.

На того самого, с кем мы договаривались в Турции не просто о любви, а о ковре в прихожую, о совместных кредитах и турецкой маме, которая «тебя сразу полюбит, Лорка, честно».

Он сидит за столиком у окна, гладит руку блондинке с губами цвета клубничного йогурта.

Улыбается, что-то шепчет, и на секунду мне кажется, что сейчас он нагнётся и поцелует её в запястье. Так он делал раньше со мной.

Когда мы только встретились.

Когда я ещё верила, что у него глаза честного человека, а не кассира с просроченной кассой.

Я могла бы сейчас забрать фартук у официантки и пойти принять у него заказ. Спросить, не хочет ли он кофе с молоком и парой пощёчин вприкуску.

Но нет.

Я не двигаюсь.

Потому что больно.

Не громко. Не театрально. А тихо и глубоко.

Как укол иглой в самую сердцевину.

Кольнуло — и всё.

Где-то под рёбрами.

Через три дня мы должны были лететь к его семье.

Он с таким воодушевлением рассказывал, как всё распланировал, как его мама рада, что я приеду.

А теперь он здесь. С ней. В том самом городе, где я оставила гардероб и сердце.

Вот сучий жук.

Я достаю телефон. Навожу камеру. Фотографирую.

Щелчок.

Простая фотография. Он, её рука в его руке.

Всё, как надо. Всё, как в улике.

И всё, как я знала с самого начала, что может случиться. Просто не хотела верить. Потому что кто же хочет признавать, что её снова предали?

Смотрю ещё несколько секунд. Он говорит, она смеётся, он кивает.

А у меня внутри — лимит.

На любовь. На глупость. На слепоту.

Как будто сердце, устав ждать и верить, просто выдало: превышено.

Я допиваю шампанское. Глоток за глотком. Горло немного жжёт, но мне всё равно. Пусть пузырьки делают вид, что праздник продолжается. Пусть в крови останется не только злость, но и что-то лёгкое.

Ставлю бокал на стол. Чётко. Спокойно.

Поднимаю глаза.

Он меня не замечает.

А я его вижу.

Вижу всё.

И уже не та Лариса, что пришла сюда как юрист.

Теперь я — женщина, которой изменили.

И которой ещё придётся объяснить, почему он сделал самую большую ошибку в своей жизни.

Дом встретил меня тишиной и духотой. Как и положено квартире, где воздух ещё не знает, что теперь здесь снова живёт только одна женщина.

Я скинула туфли, не попадая в полку, зашла в кухню, открыла холодильник, вытащила бутылку вина — ту самую, что мы купили "на вечер вдвоём", с этикеткой, где нарисован виноград и ложь.

Открыла. Без церемоний.

Хлоп — и пробка в потолок. Пусть будет дырка. Всё равно я тут уже не хозяйка, я тут — пострадавшая сторона.

Сделала глоток. Молча.

Вино крепкое, с горечью. Как раз под настроение.

Зашла в спальню. Достала чемодан. Большой, с турецкими наклейками, как насмешка.

Смахнула одну слезу. Только одну. Не потому что сильная — потому что остальное пока держится злостью.

Открыла шкаф.

Мои вещи — в одну сторону. Его — в другую.

Соберу всё. Всё до трусов. Пусть едет к мамочке. Пусть та сама разбирается, как это — жить с любимым сынком, который врет лучше, чем жарит шашлык.

Его купальные шорты. Те самые, что я гладила перед каждой поездкой. Красные, с синими цветами. Красиво, конечно.

Я смотрю на них и улыбаюсь. Тихо. По-змеиному.

Берусь за ножницы.

— Ну что, Мехмет, — говорю я вслух, — будет тебе свежесть не только в душе, но и… сквознячок в шортах.

Аккуратно, как по выкройке, вырезаю дырки. Прямо на яичках. Пусть походит.

Пусть скажет, что моль.

А я скажу, что моль у нас с характером.

Складываю его вещи в вакуумные пакеты. Плотно, с любовью. Чтоб не вскрыл до самой Антальи. Пусть приедет, откроет — а там: шорты на решето, футболки с вином, носки по одному.

Кстати, про футболки.

Берусь за белую. Самую любимую. Он в ней любил по утрам кофе пить и говорить: «Любимка, ты у меня лучше всех».

Достаю бутылку. Половина ещё есть.

Поливаю аккуратно. От плеча до подола. Пусть мамочка посмотрит, как её сынок опрятен. Пусть сядет, погладит и подумает, что её сыночка кто-то очень красиво проклял через «винтаж».

Складываю всё обратно. Закрываю чемодан. Вешаю на ручку записку:

"Турция тебя ждёт. Но я — больше нет."

Всё.

Готово.

А теперь — душ. Холодный.

И, возможно, ещё один бокал. Или два.