Глава 15

Лариса

После моря я вернулась в дом в таком настроении, будто меня не волны качали, а сама жизнь за плечи потрясла и сказала: «Лариса, хватит валяться в соплях, ты женщина или мокрый пирожок?» Я была солёная, загорелая, с волосами, которые после пляжа решили жить отдельно от меня, и с лицом человека, который вроде бы отдыхает, но в голове уже разложил план преступления по пунктам, подпунктам и приложению номер один.

Мехмет где-то во дворе чесал своё йодовое пузо и разговаривал с каким-то соседским дядькой, свекровь носилась по кухне, Айхан ел арбуз под навесом с видом философа, которому открылась истина через семечки, а я прошла мимо всех такая милая, домашняя, жена-жена, не подкопаешься. Даже улыбнулась. Даже рукой махнула.

Внутри, правда, сидела маленькая ведьма в халате и точила пилочку для ногтей. Я зашла в спальню, закрыла дверь, посмотрела на кровать, на шкаф, на его брошенную футболку, на зарядку у тумбочки и увидела телефон. Вот он. Лежит. Экран вниз. Как невинная рыбка на рынке. Ага, рыбка. Только пахнет от неё тухлым браком.

Я взяла телефон двумя пальцами, будто это не телефон, а улика с места преступления. Пароль я знала, конечно. Все жёны знают пароль. Просто одни делают вид, что не знают, другие проверяют раз в неделю, а третьи, как я, ждут правильного момента, чтобы открыть этот сундук и не упасть туда лицом. Разблокировала.

Сердце стукнуло так, будто я не переписку собиралась читать, а лезла в сейф турецкой мафии. Сначала открыла мессенджер. Там чатики. Работа, мама, Айхан, какие-то мужики, группа «Рыбалка брат» — вот это особенно смешно, потому что единственная рыба, которую Мехмет ловил последнее время, была блондинка с губами. Листаю дальше. И вот она. Имя сохранено как «Анна салон». Салон, значит. Ну конечно. Что же ещё.

У мужиков любовницы всегда то «Саша автомойка», то «Катя бухгалтерия», то «Игорь сантехник», который почему-то пишет сердечки в два часа ночи. Открываю. И тишина такая внутри наступает, неприятная, вязкая, как манка с комками. Потому что я вижу фото. То самое кафе.

То самое платье на ней. Его рука. Её ногти. Смайлики. «Скучаю». «Когда увидимся?» «Ты уехал с женой?» И он, мой доблестный спасатель, мой турецкий рыцарь с дырявыми ананасами, отвечает: «Не переживай, скоро вернусь. Она ничего не знает».

Я даже села. Не потому что сил не стало. А чтобы не начать бегать по комнате кругами и не искать сковородку. «Она ничего не знает». Ох, милый. Она знает.

Она уже знает так много, что тебе пора не крем от загара покупать, а бронировать место в мужском монастыре. Листаю дальше. Там прям сериал. Фоточки. Он ей пишет, что с ней ему легко. Что она красивая. Что в России ему одиноко. Что жена хорошая, но «другая». Другая! Я аж хмыкнула. Конечно, другая. Я, например, документы подаю так, что мужики потом три года слово «иск» слышат и дергаются. Я борщ могу сварить, слабительное подсыпать и в суде имущество отжать, не размазав тушь. Конечно, я другая.

Не силиконовая рыбка в коктейльном бокале, а женщина, у которой в сумке всегда паспорт, влажные салфетки и моральная готовность к войне.

Я начала быстро пересылать себе всё. Фото. Скрины. Сообщения. Видео, где он, видимо, отправляет ей воздушный поцелуй. Тут я уже не выдержала и прошептала: — Господи, Мехмет, ну ты хоть целуешься в камеру как человек, а не как карась у стекла. Сохранила. Всё сохранила. Каждую соплю. Каждое сердечко. Каждое его «моя сладкая». Особенно это. Моя сладкая, значит. А я кто? Диабет второго типа? Я сидела с его телефоном минут двадцать и чувствовала, как во мне вместо боли разгорается весёлый, злой азарт.

Вот такой, знаете, когда уже не плачешь, а начинаешь придумывать, как красиво поставить финальную точку, чтобы даже соседи потом пересказывали: «Была у нас тут одна русская. Ох и женщина. До сих пор Мехмет по ночам просыпается».

Я вернула телефон на место так же, как лежал. Даже угол наклона проверила. Юрист по разводам, детка. Улики надо брать так, чтобы объект пока не понял, что уже покойник в брачном смысле. Потом открыла свой телефон, посмотрела на папку с фотографиями и поняла: в телефоне это хорошо, но мало. Электронный формат — для суда.

А для семейного ужина нужно что-то душевное. Бумажное. Чтобы свекровь могла взять в руки, поднести к глазам, охнуть, приложить к груди и сказать что-нибудь трагическое на турецком. Чтобы Мехмет побледнел не только лицом, но и всеми своими обманными частями. Чтобы Айхан подавился чаем и потом сказал: «Ларисочка, ты гениальная». Короче, мне нужна была печать.

Я быстро переоделась, натянула сарафан, собрала волосы в пучок, который выглядел как «женщина идёт не за хлебом, а за справедливостью», и вышла из дома. Во дворе меня перехватила свекровь.

— Лариса, куда? — спросила она подозрительно.

Вот эта женщина могла бы работать в таможне. У неё взгляд сразу вскрывает чемоданы, карманы и моральный облик.

— Погулять, — сказала я и улыбнулась. — Голова жарко.

Она посмотрела на мою голову, потом на сарафан, потом на сумку. Видно было, что ей хочется спросить ещё, но тут на кухне что-то зашипело, и она понеслась спасать семейный ужин. Я перекрестилась внутренне всеми доступными мне органами и вышла за ворота.

На улице было жарко так, будто солнце решило лично участвовать в моём разводе и поджарить всех виновных заранее. Я шла по дороге, телефон в руке, фото в папке, сердце где-то между злостью и весёлым предвкушением. По пути меня обогнал дедушка на мопеде, крикнул что-то бодрое. Я ему махнула. Хороший человек. Не изменял мне. Уже плюс.

Потом прошла мимо лавки с фруктами, где вчера торговец пытался продать мне клубнику по цене моральной компенсации. Он меня узнал, поднял руку. Я крикнула: — Сонра! Потом! Сейчас развод! Он, конечно, ничего не понял, но уважительно кивнул. Вот что мне нравится в турках — даже если ты несёшь ерунду, они кивают так, будто ты сказала древнюю мудрость.

Копировальный центр нашёлся возле рынка. Маленький, душный, с вывеской, на которой я поняла только слово «foto». Этого достаточно. Захожу. Внутри женщина за стойкой, лет сорока, в очках, с лицом человека, который видел паспорта, визы, свадебные фото и, возможно, человеческие трагедии в формате 10 на 15.

Я подхожу, кладу телефон на стойку и начинаю объяснять. По-русски. Потому что когда женщина в ярости, она говорит на родном языке, а мир пусть подстраивается. — Мне надо распечатать фотографии. Вот эти. Много. Все. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она говорит что-то по-турецки. Я киваю так, будто понимаю. Потом понимаю, что не понимаю вообще. Открываю переводчик.

Пишу: «Мне нужно распечатать фотографии мужа с любовницей для семейного ужина». Переводчик думает. Потом выдаёт по-турецки такую длинную фразу, что мне самой стало страшно. Женщина читает. Медленно поднимает глаза. Смотрит на меня. Потом на мою руку. Видит кольцо.

Потом снова на фото, где Мехмет держит блондинку за руку. И вот тут у неё лицо меняется. Всё. Контакт установлен.

Международный женский союз сработал без визы.

Она берёт телефон, начинает листать фото, и чем дальше листает, тем выше у неё брови. На одном снимке Анна салон делает губки уточкой, на другом Мехмет улыбается так, будто выиграл конкурс «самый тупой муж месяца». Женщина цокает языком.

Потом смотрит на меня и что-то спрашивает. Я пожимаю плечами, показываю на кольцо, потом на фото, потом изображаю руками взрыв.

— Бум, — говорю. — Семья бум. Муж козёл.

Она, кажется, слово «козёл» не поняла, но по интонации уловила. Женщины вообще интонацию предательства понимают без слов. Она кивнула, поджала губы и начала печатать. Принтер зажужжал. Первая фотография вылезла медленно, торжественно, как приговор.

Я взяла её в руки и даже залюбовалась. Отличное качество. Видно всё. Его руку. Её маникюр. Его враньё на лице. Прямо семейная открытка: «Привет из Тулы, я испортил себе жизнь».

Пока печатались остальные, женщина изредка поглядывала на меня. Не осуждающе. Скорее с интересом. Может, думала, что русские женщины вообще приходят в копицентр как на войну: с телефоном, кольцом и глазами «сейчас будет весело». Я ей по-русски начала рассказывать, потому что молчать было невозможно.

— Понимаете, я его из воды, можно сказать, сердцем приняла. Он меня спас, я дурочка влюбилась. Свекровь терпела. Язык терпела. Айран этот кислый терпела. А он мне что? Анну салон! Салон, понимаете? Я юрист по разводам, я таких Анн салонов пачками в судах видела. Они сначала губки дуют, потом имущество делят так, будто сами ипотеку платили.

Женщина ничего не понимала, но кивала всё активнее. В какой-то момент даже принесла мне стакан воды. Вот. Не зря говорят: в женской беде язык не важен. Важны фото, кольцо и лицо мужика, которому скоро конец.

Когда пачка была готова, она сложила фотографии в конверт. Я посмотрела на толщину и довольно улыбнулась. Хорошая пачка. Сочная.

Для суда маловато, для ужина идеально. Я ещё попросила папку. Показала руками: открывается, закрывается. Она достала розовую папку с цветочками. Я аж просияла.

— Вот! — говорю. — То, что надо.

Десерт должен быть красивым.

Женщина улыбнулась впервые. Даже хихикнула. Потом что-то сказала и показала кулак. Видимо, пожелала удачи. Или предложила ударить его. В любом случае я была согласна.

Обратно я шла уже не как женщина, у которой муж завёл любовницу, а как режиссёр финальной сцены. В сумке лежала розовая папочка, а в ней — сладкое к ужину.

Я представляла, как все садятся за стол. Свекровь приносит пахлаву, чай, орешки. Мехмет улыбается, делает вид, что всё у нас хорошо. Айхан смотрит на меня своими глазами «Ларисочка, что ты опять придумала?».

А я такая встаю, поправляю сарафан и говорю: «А теперь десерт от русской невестки». И выкладываю фотографии. Одну. Вторую. Третью. Как карты таро. Вот карта «дурак». Вот карта «любовница». Вот карта «развод». Вот карта «мама, держите сердце».

Я даже остановилась у фруктовой лавки и купила коробочку рахат-лукума. Потому что нельзя же подавать голый скандал. Скандал должен идти с сахарной пудрой.

Торговец спросил что-то, я сказала:

— Для мужа. Последний сладкий подарок.

Он улыбнулся, видно, подумал романтика. Ага. Романтика. С начинкой из предательства и юридической практики.

Когда я вошла во двор, солнце уже опускалось, дом гудел вечерними звуками, где-то брякала посуда, свекровь командовала кухней, Мехмет смеялся во дворе.

Я остановилась у калитки и посмотрела на него. На красивого, загорелого, такого домашнего среди своих. Сердце на секунду всё-таки кольнуло. Потому что я ведь не робот. Я не папка с иском.

Я женщина. Я правда его любила. И, может, ещё где-то там, в самом глупом углу души, любила того мужчину, который вытаскивал меня из воды в Аланье, заворачивал в полотенце и говорил: «Не бойся, я рядом».

Только теперь рядом был не он. Рядом был мужик, который писал другой: «Она ничего не знает».

Я выдохнула, поправила сумку на плече и улыбнулась.

— Знает, Мехмет. Лариса всё знает.

И пошла в дом готовить десерт.