Глава 17

Лариса

После Турции я втянулась в работу так быстро, будто не из отпуска вернулась, а из санатория для нервной системы, где вместо массажа тебе показывают переписку мужа с любовницей и учат дышать через бумажный пакет.

Первые дни я ходила по квартире, разбирала чемодан, находила в карманах песок, квитанции, какие-то турецкие фантики, одну серёжку без пары и остатки своей дурости, которую пришлось выметать из головы веником. Мехмет писал каждый день. То «пончик, прости», то «я всё понял», то «мама плачет», то «Айхан спрашивал про тебя».

На последнем я, конечно, зависла на пару секунд, потому что Айхан был единственным человеком из той семейки, которого мне хотелось вспоминать без желания перекреститься степлером. Но потом всё равно закрыла чат.

Потому что нельзя возвращаться туда, где тебя уже один раз сделали декорацией к чужой лжи. У меня, знаете ли, не музей женской терпеливости, чтобы экспонаты хранить.

Работа встретила меня родной суетой: стопками бумаг, истериками в коридоре, клиентками с глазами «скажите, что я выживу», мужиками с лицом «я вообще случайно оказался в чужой квартире в трусах» и кофемашиной, которая кашляла так, будто тоже пережила развод. И я вдруг поняла, что скучала.

Скучала по этому хаосу, по запаху бумаги, по щелчкам принтера, по своей сумке с документами, по моменту, когда женщина садится напротив меня, мнёт салфетку, шепчет: «Я боюсь», а я открываю папку и говорю: «Бояться будем потом, сейчас будем считать имущество».

В этом была моя сила. Не в том, что я не плакала. Плакала, ещё как. В подушку, в душе, над чеком из Турции, где была куплена та самая пахлава, которую я больше в рот не возьму. А в том, что утром я красила ресницы, брала документы и шла работать. Потому что жизнь, как выяснилось, не заканчивается вместе с браком.

Она, зараза, даже кофе требует по расписанию.

Сегодня день выдался удачный. Прямо такой, когда хочется купить себе что-нибудь вредное и съесть это без чувства вины, потому что Вселенная и так задолжала компенсацию.

С утра пришла клиентка Валерия, тонкая, нервная, вся в бежевом, с голосом, который дрожал от каждого слова. Муж у неё оказался классикой жанра: изменял, деньги прятал, квартиру хотел оформить на маму, а жену убеждал, что она «слишком эмоциональная».

Я такие истории уже по первым трём фразам узнаю. Мужчины, когда хотят обокрасть женщину морально и материально, почему-то всегда начинают с её нервов. Мол, это ты всё придумала, это у тебя фантазия, это ты накручиваешь.

А потом выясняется, что фантазия у неё слабенькая, потому что реальность намного мерзче.

Я разложила перед Валерией документы, показала, где мы его прижмём, где запросим выписки, где ударим по его чудесной маме, на которую вдруг «само собой» уехали деньги, и в какой момент он начнёт потеть.

Валерия сначала моргала, потом слушала, потом выпрямилась. Вот это я люблю. Женщина заходит ко мне мокрой курицей, а выходит уже не орлица, конечно, но хотя бы курица с адвокатом и клювом.

Потом был мужчина. Пришёл «просто проконсультироваться», а сам весь такой обиженный, будто его не жена выгнала, а государство лишило звания героя семьи. Сел, сложил руки на животе и начал рассказывать, что жена совсем распустилась, уважения нет, ужин не всегда горячий, и вообще он нашёл «душевного человека», потому что дома его никто не понимал.

Я слушала минут пять.

Честно. Потом спросила:

— Душевный человек в курсе, что вы алименты платить не хотите?

Он заткнулся. Люблю тишину после точного вопроса. Она такая питательная для моей самооценки. В итоге ушёл он быстро, взял список документов и понял, что развод — это ему не в переписке смайлики слать. Тут за каждую «душу» придётся платить рублём.

К вечеру я вымоталась, но в хорошем смысле. Такое бывает, когда усталость не размазывает тебя по полу, а наоборот даёт странное чувство: я сегодня была нужна. Я сегодня что-то сделала. Я сегодня кого-то вытащила из ямы, а кого-то, наоборот, аккуратно туда спустила по юридической лестнице.

На телефоне опять висело сообщение от Мехмета. «Лариса, я прилечу. Нам надо поговорить». Я посмотрела на экран, фыркнула и убрала телефон в сумку. Нам с ним говорить уже не о чем. Всё, что нужно, я сказала вчерашним вечером перед его семьёй.

Остальное доскажет суд. Или моя тишина. Иногда тишина женщины страшнее любого скандала. Особенно если женщина юрист и у неё сохранены все скриншоты.

Я вышла из здания и остановилась на крыльце. Тула шумела своим обычным вечерним шумом: машины ползли по дороге, кто-то ругался у остановки, из пекарни тянуло тестом, где-то смеялись девчонки. Небо было такое светлое, летнее, с золотым краем у домов, и мне вдруг стало странно хорошо. Без причины. Просто потому, что я стою на своих ногах.

В своей стране. В своём городе. С сумкой, где лежат документы на чужой развод, помада, ключи и шоколадный пончик, купленный по дороге из кофейни. Да, пончик. Очень символично. Я раньше от этого слова таяла, когда Мехмет звал меня так. Теперь решила вернуть себе бренд. Пончик — это не кличка от изменщика.

Пончик — это законное право женщины быть сладкой, круглой где надо, красивой где хочет и опасной для белых рубашек, если судьба не увернётся.

Я достала пончик прямо на ходу. Большой, с шоколадом, блестящий, наглый. Такой, знаете, десерт, который не просит прощения за калории. Я откусила и чуть не застонала от удовольствия. Вот она, стабильность. Мужики врут, клиенты плачут, принтер жуёт бумагу, а шоколадный пончик всегда честен.

Если он жирный — он сразу это показывает. Не притворяется салатом. Не говорит: «Я просто дружу с этой глазурью». Я шла по тротуару, жевала, думала, что вечером закажу себе роллы, налью вина и, может быть, впервые за долгое время посмотрю кино не про любовь, а про маньяка. Там хотя бы мотивы яснее.

И вот на этом прекрасном, почти философском моменте я врезалась в мужчину. Не слегка плечом. Не изящно, как героини в романтических комедиях, у которых после столкновения волосы сами ложатся красивой волной. Нет.

Я врезалась так, как умеет женщина после рабочего дня с папкой, сумкой и пончиком: всем корпусом, с коротким «ой, мать!» и полным уничтожением десерта. Пончик выскользнул из пальцев, провернулся в воздухе, как акробат на последнем выступлении, и впечатался шоколадной стороной в белую мужскую рубашку. Белую. Идеальную. Дорогую. Видимо, только что из химчистки и чужих надежд.

На груди у незнакомца расплылось коричневое пятно, жирное, красивое, уверенное в себе. Прямо по центру. Как печать судьбы.

Я застыла. Он тоже.

Мы одновременно посмотрели на рубашку, потом на останки моего пончика на асфальте, потом друг на друга. Мужчина был высокий, широкий в плечах, тёмноволосый, с лицом человека, который привык, что ему уступают дорогу, а не вешают на грудь шоколадный натюрморт.

Рубашка сидела на нём так хорошо, что даже пятно выглядело дорого. Вот что значит порода: другого мужика шоколад бы опозорил, а этого будто сделал участником рекламы «сладкая катастрофа для взрослых женщин».

Я сглотнула, подняла палец, потом опустила, потому что мозг на секунду ушёл в отпуск вместе с остатками моего десерта.

— Здрасьте, — сказала я наконец. — Вам, видимо, сладости в жизни не хватало.

Он медленно поднял бровь. Я уже приготовилась к скандалу. К возмущению. К фразе «вы знаете, сколько стоит эта рубашка?».

Я таких мужчин видела. Они и рубашки свои любят больше, чем бывших жён. Но он вдруг посмотрел на пятно, потом на меня, потом снова на пятно и рассмеялся. Не вежливо, не сквозь зубы, а нормально, живо, с каким-то тёплым удивлением.

Я даже растерялась. Мужчина с шоколадом на груди, а не орёт. Подозрительно. Либо воспитанный, либо женат был удачно. Хотя удачно женатые мужчины обычно не ходят одни в белых рубашках, они уже знают, что мир опасен.

— Обычно день заканчивается скучнее, — сказал он.

— Ну, я рада, что внесла разнообразие. Могу ещё кофе пролить, если нужно закрепить впечатление.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Нет, — честно ответила я. — Обычно я сначала спрашиваю паспорт, свидетельство о браке и список совместного имущества.

Он снова усмехнулся. А я вдруг поняла, что стою посреди улицы, с сумкой на локте, с шоколадом на пальцах, перед красивым незнакомым мужчиной и не чувствую себя несчастной. Ни капельки.

Немного глупо — да. Немного жалко пончик — очень. Но несчастной — нет.

И это было странное, приятное открытие. Потому что после предательства кажется, что внутри всё высохнет, сдуется, перестанет реагировать.

А потом какой-то мужчина в белой рубашке получает твоим десертом в грудь, смеётся, и ты понимаешь: нет, жива, Лариса Ивановна. Ещё как жива.

— Рубашку я оплачу, — сказала я, вытаскивая салфетки из сумки. — Или химчистку. Или моральный ущерб. Хотя моральный ущерб у нас в стране плохо взыскивается, предупреждаю как специалист.

— Специалист по шоколадным нападениям?

— По разводам.

— Вот даже как.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в этом взгляде не было жалости, оценки или мужского липкого интереса, от которого хочется вымыть руки. Обычный интерес. Человеческий. Я вдруг поправила волосы и мысленно дала себе подзатыльник. Лариса, не начинай. Ты только из Турции. Ты только одного спасателя вынесла с поля боя.

Тебе сейчас положены роллы, ванна и минимум год без мужиков. А потом вспомнила все эти разговоры: «тебе тридцать пять», «часики тикают», «одной тяжело», «надо кого-то рядом». Да пусть тикают.

У меня не бомба в животе, а жизнь. И если рядом однажды появится нормальный мужчина — хорошо. А если нет, тоже трагедии не будет. Такой женщине, как я, одной остаться не страшно. Страшно — снова лечь рядом с тем, кто врёт и пахнет чужими духами.

— Тогда мне стоит быть осторожнее, — сказал он. — С вами опасно сталкиваться.

— Со мной вообще опасно, — ответила я и протянула ему салфетку. — Но иногда весело.

Он взял салфетку, наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я, конечно, ничего такого не почувствовала. Абсолютно. Просто лето, вечер, шоколад, красивый мужчина и мой организм, который решил напомнить, что он не умер вместе с браком. Я отдёрнула руку первой и посмотрела на пятно.

— Знаете, вам даже идёт.

— Шоколад?

— Да. Делает вас менее официальным. А то шли такой весь белый, важный, как человек, которому никто сегодня не сказал правду. Теперь выглядите более народно.

— Спасибо. Это, кажется, комплимент.

— От меня — да.

Мы стояли ещё пару секунд. Вечер вокруг шёл дальше: машины сигналили, прохожие обходили нас, какой-то мальчишка показал пальцем на пятно и радостно сообщил маме: «Тётя дядю пирожным ударила!»

Я закрыла глаза на секунду. Ну прекрасно. Теперь я ещё и тётя с пирожным. Новая глава жизни началась эффектно.

Мужчина достал из кармана визитку и протянул мне.

— На случай, если вы всё-таки решите компенсировать химчистку.

Я взяла. Посмотрела на имя, но мозг почему-то не сразу сложил буквы. Слишком уж день был длинный, а пончик трагически погиб.

— А вы мне свой номер оставите? — спросил он.

Я подняла взгляд.

— Для отчётности по пятну?

— Для начала — да.

Я усмехнулась. Вот оно. Жизнь. Только ты решила, что всё закончилось, как она уже суёт тебе в руки новую сцену, нового мужчину и шоколадное пятно в качестве завязки.

Я могла бы сказать нет. Могла бы уйти. Могла бы включить строгую Ларису Ивановну и сообщить, что с мужчинами у меня сейчас санитарный перерыв. Но внутри вдруг шевельнулось что-то лёгкое. Не доверие. Не влюблённость.

Нет уж, спасибо, проходили, плавали, спасатели вытаскивали. Скорее любопытство. И надежда. Маленькая, осторожная, с испачканными шоколадом пальцами.

— Ладно, — сказала я. — Но предупреждаю сразу: если вы женаты, помолвлены, живёте с кем-то гражданским браком, тайно любите бывшую или называете женщин пончиками, я уйду прямо сейчас.

Он рассмеялся.

— Ни одного пункта.

— Проверю, — сказала я.

— Почему-то верю.

Я продиктовала номер. Он записал. Я подняла с асфальта пакетик от погибшего пончика, выбросила его в урну и посмотрела на мужчину ещё раз. Белая рубашка, шоколадное пятно, спокойная улыбка.

Не спасатель. Не турецкий рыцарь. Не обещание вечной любви. Просто мужчина, который появился в конце хорошего рабочего дня и не стал ругаться из-за десерта.

А это, знаете ли, уже неплохое начало.

Я пошла дальше, чувствуя, как улыбка сама тянется к губам. Моя. Ларискина.

За спиной он что-то сказал, кажется, про химчистку и кофе, но я не обернулась сразу. Пусть немного подождёт.

Красивые мужчины в белых рубашках тоже должны знать: Лариса Ивановна после Турции стала женщиной с правилами.

И всё-таки, пока шла к дому, я думала не о Мехмете. Не о разводе. Не о часиках, которые там у кого-то тикают.

Я думала о том, что, может быть, любовь ещё правда где-то есть. Нормальная. Без спасательных кругов, любовниц, свекровей с давлением и шорт с дырками. Может, встречу. Может, нет. Но страшного в этом уже нет.

Я себя встретила. А это, как выяснилось, намного важнее.

Хотя пончик, конечно, жалко... шоколад я люблю.