Глава 7. Ночь на сеновале

Глава 7. Ночь на сеновале

СВЕТА

— Пей таблетку, и за ТЭНом пойдём, — вырывает меня из ступора.

Голова сама качается в согласии, как у китайского болванчика. Он разжимает пальцы, и внезапная, почти болезненная пустота обжигает мою кожу. Клим откручивает крышку на бутылке с водой, и протягивает мне.

Мой внутренний менеджер, отвечавший за планирование, контроль и поддержание имиджа, только что подал в отставку, оставив на столе записку: «Дальше ты сама. Удачи, она тебе понадобится».

Молча беру таблетку, запиваю водой и решительно направляюсь к магазину с выцветшей вывеской «Хозтовары». Если уж падать в омут с головой, то хотя бы с горячей водой.

Магазин «Хозтовары» оказывается филиалом деревенского беспорядка. Пахнет резиной, олифой и чем-то неуловимо советским. На пыльных полках в художественном беспорядке лежат гвозди россыпью, мотки бечёвки, замки размером с мою голову и чугунные сковородки, которыми, кажется, можно отбиться от медведя.

Клим уверенно проходит вглубь, к прилавку, за которым сидит усатый мужчина в синем халате, читающий газету.

— Дмитрич, здорово. ТЭН на аристоновский бойлер, сотка, есть?

Мужчина отрывается от газеты, смеривает Клима взглядом, потом переводит его на меня, задерживаясь на моих резиновых сапогах с видом эксперта по сельской моде.

— На сотку… Глянуть надо. Тебе какой? Медный, нержавейка? С гайкой, с фланцем?

Стою и понимаю, что из всех этих слов я знаю только предлог «с». Клим же, не задумываясь, начинает перечислять какие-то цифры, диаметры и типы креплений, говорит на языке, которого я не понимаю, но в котором он владеет абсолютной властью. Он знает, как устроен мир, где вещи чинятся вместо того, чтобы отправляться на помойку, где важен результат, а красивые презентации никого не волнуют.

Пока они обсуждают преимущества итальянских прокладок над китайскими, отступаю к полке с садовым инвентарём. Взгляд цепляется за маленькие пакетики с семенами. «Бархатцы. Оранжевое чудо», «Астры. Королевский размер», «Укроп. Аллигатор». На картинках — идеальные, неправдоподобно яркие цветы и сочная зелень. Вспоминаю заросший крапивой палисадник у бабушкиного дома.

Что, если?..

Тоненькая, как паутинка, мысль мелькает и тут же пропадает, смытая волной реальности. Какой сад, Света? У тебя петух в личных врагах, а ты о бархатцах мечтаешь.

Клим возвращается, держа в руках заветную деталь. Он молча протягивает её мне. Принимаю ТЭН, как эстафетную палочку.

Обратная дорога начинается под аккомпанемент сгущающихся сумерек. Небо наливается тяжёлой синевой, а по горизонту расползается лиловый синяк. Ветер крепчает, раскачивая верхушки берёз, и первые, тяжёлые, как монеты, капли дождя с глухим стуком падают на лобовое стекло трактора.

Через пять минут ливень обрушивается стеной, дворники мечутся из стороны в сторону, но не справляются с потоками воды. Мир за пределами кабины превращается в размытое серое месиво, а дорога, и без того едва проходимая, раскисает окончательно. Трактор ревёт и буксует, его колёса вязнут в жирной грязи, машину заносит то влево, то вправо, и Клим вцепляется в руль так, что мышцы на его руках напрягаются до предела. Сейчас он больше не гранитная статуя, а живой человек, борющийся со стихией.

Вспышка молнии на секунду выхватывает из темноты его лицо: сосредоточенное, суровое, с каплями пота на висках. И в этот момент он кажется мне самым настоящим и прекрасным мужчиной на свете.

На очередном повороте трактор дёргается и встаёт, беспомощно вращая колёсами.

— Ёкарный бабай, — выдыхает Клим.

Он пытается раскачать машину, но трактор только глубже зарывается в грязь. Грохочет так, что закладывает уши.

— И что теперь? — кричу, перекрывая шум дождя. — Будем ждать, пока вырастут жабры?

Клим всматривается в стену дождя. Ещё одна вспышка молнии, и я вижу тёмный силуэт на краю поля.

— Там сарай, — говорит он. — Переждём. Дальше ехать — самоубийство.

Он глушит мотор. Рёв стихает, и остаётся только барабанный бой дождя по крыше кабины. После грохота наступившая тишина кажется неестественной, интимной.

— Идти метров сто. Промокнем. Готова?

— Я уже мысленно в гидрокостюме, — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Мой герой открывает дверь, и в кабину врывается шквал ветра и воды.

— Давай! Быстро!

Выскакиваю из трактора прямо в ледяную жижу. Ноги тут же вязнут. Клим спрыгивает следом, хватает меня за руку, и мы бежим. Точнее, отчаянно боремся с ветром, дождём и грязью, которая чавкает под ногами, пытаясь затянуть в свои объятия. Вода заливает глаза, волосы липнут ко лбу, одежда мгновенно становится тяжёлой и холодной. Спотыкаюсь, но его рука держит мёртвой хваткой, не давая упасть.

Старый, бревенчатый сарай с просевшей крышей возникает из пелены дождя, как призрак. Клим одним рывком распахивает тяжёлую, скрипучую дверь, и мы вваливаемся внутрь, задыхаясь.

Он захлопывает дверь, отсекая бурю. Мы стоим в полумраке, оглушённые. С нас ручьями стекает вода. Пытаюсь отдышаться, но лёгкие горят. В нос ударяет густой, дурманящий запах сухого сена, пыли и старого дерева.

— Жива? — его голос эхом разносится под высокими сводами.

— Вполне, — отвечаю, отжимая край свитера. — Мой стилист в восторге от образа «утопленница-стайл». Очень актуально в этом сезоне.

Он фыркает, и я поднимаю на него глаза, различая в полумраке лишь блеск его взгляда и мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Капля срывается с кончика его носа и падает на футболку, которая так облепила мощный торс, что не оставляет никакого простора для воображения. Сглатываю, пытаясь прогнать из головы навязчивую строчку из какой-то дурацкой песни про мокрую футболку. Кажется, пора завязывать с поп-культурой.

— Наверху суше, — говорит он, кивая на шаткую деревянную лестницу, ведущую в темноту чердака. — Полезай.

— Я похожа на человека, который лазает по таким лестницам? Она же развалится подо мной.

— Не развалится, — подходит и дёргает одну из перекладин. — Крепкая. Ещё внуков переживёт. Давай, я подстрахую.

Подхожу к лестнице с опаской. Ставлю ногу на первую ступеньку. Дерево скрипит, но держит. Медленно, цепляясь за перекладины холодными, непослушными пальцами, начинаю подъём. Каждый шаг даётся с трудом. Мои джинсы намокли и стали тяжелее чугунной сковородки из хозмага.

— Выше, — командует снизу.

Чувствую его присутствие за спиной. А потом ощущаю его руки. Большие, тёплые ладони ложатся мне на бёдра, чуть ниже талии. Его пальцы уверенно обхватывают изгибы, и я замираю, вцепившись в перекладину.

Мамочки мои…

Прикосновение намеренное, твёрдое, уверенное, и он не просто страхует меня, а слегка подталкивает вверх, и от этого простого жеста по всему телу разливается такой жар, что кажется, мокрая одежда на мне сейчас зашипит и высохнет.

— Давай, не виси, — его голос доносится прямо у меня за спиной, и я ощущаю его дыхание сквозь мокрую ткань свитера.

Собрав волю в кулак, карабкаюсь дальше, отчаянно пытаясь не думать о том, где именно сейчас находятся его руки. Добравшись до верха, переваливаюсь через край и падаю в мягкое, душистое сено. Оно колется сквозь мокрую одежду, но колкость приятная. Лежу, раскинув руки, и пытаюсь восстановить дыхание и самообладание. Клим легко взлетает по лестнице и садится рядом.

Мы на сеновале. Огромное пространство, забитое доверху сухой травой. Сквозь щели в крыше пробиваются всполохи молний, на мгновение освещая пляшущие в воздухе пылинки. Шум дождя здесь глуше, он убаюкивает, создаёт ощущение кокона, отрезанного от всего мира. Пахнет летом, полем и ещё... вечностью, наверное.

Лежим молча, слушая грозу. С меня всё ещё течёт вода, и я начинаю дрожать от холода.

— Держи, — Клим стягивает через голову свою фланелевую рубашку, которую он накинул поверх футболки.

На мгновение, когда он поднимает руки, его серая футболка задирается, и я вижу полоску загорелой кожи над поясом джинсов, рельеф мышц пресса. Невольно сглатываю, ловлю себя на том, что пялюсь.

— Не надо, ты сам…

— Надо, — отрезает он. — У меня организм закалённый, а ты завтра свалишься с воспалением лёгких. Кто мне тогда будет про системы водоснабжения рассказывать?

В его голосе нет привычной язвительности. Только усталая забота. Сажусь и позволяю накинуть рубашку себе на плечи. Она огромная, ещё тёплая от его тела и пахнет им. Дождём, свежестью после грозы, чем-то неуловимо-дымным и мускусом. Кутаюсь в неё, как в кокон, вдыхая этот запах, и дрожь понемногу утихает.

— Спасибо, — шепчу. — И… за аптеку тоже.

Он молчит, глядя в темноту.

— Зачем ты это сделал? — не выдерживаю я. — Так на неё посмотрел… будто она враг народа.

Клим пожимает плечами.

— Не люблю, когда людей в неловкое положение ставят. Особенно когда им и так несладко.

Значит, он заметил всё и понял.

— А почему ты здесь? — спрашиваю тихо, сама удивляясь своей смелости. — Ты мог бы… уехать в город... с твоими-то руками и головой.

Клим долго молчит. Дождь стучит по крыше, отбивая ритм.

— Отец эту ферму построил, — наконец говорит он, и голос его становится глуше. — Своими руками из ничего. Я мелкий был, помню, как мы с ним фундамент под этот сарай копали. Он меня учил всему. Как землю чувствовать, как по небу погоду читать… Потом он сильно заболел. Я из Твери вернулся. Думал, на пару месяцев, а остался навсегда.

Вспышка молнии освещает его профиль. Скулы заострились, взгляд устремлён куда-то в прошлое.

— Он умер три года назад, — Клим кивает куда-то в сторону. — Сказал, хочет сеном подышать. Я ушёл в дом за чаем, вернулся, а он уже… Так и сидел, улыбался. Будто уснул. Как я после этого уеду? Брошу всё? Он же в каждом гвозде, в каждом камне.

Молчу, потрясённая тем, как вся его напускная грубость и немногословность оказались лишь защитной оболочкой, под которой скрывалась простая и огромная история любви и долга.

— А ты? — вдруг спрашивает, поворачиваясь ко мне. В полумраке я чувствую его взгляд на себе. — Какая у тебя история, городская? От чего на самом деле сбежала? Не от цивилизации ведь.

Его вопрос бьёт под дых.

— От позора, — выдыхаю. — От унижения. От того, что в один прекрасный день я проснулась и поняла: вся моя жизнь, карьера, всё, что я строила, превратилось в смешной и злой мем в интернете.

Отлично, Света. Просто великолепно. Мало того, что ты сидишь на сеновале, мокрая, как мышь, и пахнешь, как луговая собачка, так ты ещё и решила устроить этому брутальному фермеру сеанс психотерапии, рассказывая о своих интернет-неудачах. Да он сейчас решит, что я совсем ку-ку. Ещё немного, и я начну жаловаться ему на ПМС и плохой вай-фай.

Но история льётся сама, я не могу её остановить. Рассказываю про корпоратив, танец со шваброй, про Антона, про миллионы просмотров и тысячи комментариев, которые превратили меня в мем за одну ночь. Говорю о том, как всю жизнь пыталась доказать миру, что я больше чем просто тело: знания, таланты, достижения имеют значение, а размер одежды здесь вообще ни при чём. И как в один миг всё рухнуло, словно карточный домик, и я снова стала для всех просто «Пышной Светой», которую можно обсуждать, высмеивать и делать вирусным контентом.

Когда замолкаю, в сарае повисает пронзительная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Мне кажется, я только что разделась догола. И мне страшно поднять на него глаза.

Клим молчит, не говорит мне привычных «я понимаю» или «всё будет хорошо», просто молчит, и я чувствую, как он двигается ближе.

— Идиоты, — произносит хрипло.

Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. Он смотрит на меня без жалости, но с какой-то тёмной, злой нежностью, которая заставляет меня забыть, как дышать. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, словно изучает каждую черту и эмоцию. Воздух вокруг сгущается так, что я готова задохнуться от напряжения.

Он медленно поднимает руку, и его пальцы, грубые, в царапинах и мозолях, осторожно, почти невесомо убирают с моей щеки прилипшую мокрую прядь волос, а когда большой палец касается моей кожи, она вспыхивает огнём.

— Я ведь помню тебя ещё рыжей девчонкой-подростком. Наблюдал за тобой изредка, когда ты приезжала к бабушке, ты светилась, как солнце... Как можно тебя обидеть?

Клим наклоняется медленно, давая мне время отстраниться, убежать, но я не двигаюсь, потому что не могу и не хочу. Его губы накрывают мои.

Поцелуй получается голодным, отчаянным, с привкусом дождя и сена. Он целует так, будто всю жизнь сдерживался, а теперь плотину прорвало. В этом поцелуе вся его нерастраченная нежность, затаённая ярость и одиночество.

И я отвечаю ему с той же силой, с тем же отчаянием, позволяя рукам обвиться вокруг его шеи, а пальцам зарыться в жёсткие мокрые волосы. Целую его, вкладывая в поцелуй всю свою боль, накопившуюся обиду и отчаянное желание быть понятой, принятой и желанной.

Маски сорваны, защита разбита вдребезги, и остались только двое людей, промокших до нитки, затерянных в грозовой ночи посреди бескрайнего русского поля, с губами, которые никак не могут оторваться друг от друга.