Глава 4
На протяжении двух тысячелетий тень рабства накрывала почти весь материк. Ещё в седой древности в душах одних людей проросло семя гордыни — они возомнили себя вправе вершить судьбы других. Так родилась эта язва мира: сперва как прихоть властных, затем — как механизм, перемалывающий жизни.
Кто‑то видел в рабах лишь мускулы, годные для тяжёлой работы. Кто‑то превращал их в игрушки для увеселения. А иные смекнули: человеческая плоть — товар, который всегда найдёт покупателя.
Шли века. В одних землях народ поднимал восстания, в других правители, наконец, осознавали: рабство разъедает государство изнутри. Постепенно оно отступало — сменялось феодальными укладами, а потом и вовсе изгонялось законами.
Но не везде.
В приморской Отамморе рабство не просто существовало — оно цвело. В её главном городе раскинулся крупнейший на материке невольничий рынок — место, где человеческие судьбы взвешивались на весах прибыли.
***
Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.
Улицы кишели людьми. Прохожие бросали мимолетные взгляды на телеги, но тут же отворачивались — равнодушно, будто увидели не людей, а вьючных животных. Для них эти измученные фигуры под навесами были лишь товаром: бесправным, безгласным, лишённым прошлого и будущего.
Процессия остановилась у двора, ничем не отличавшегося от сотен других: серый, бездушный, такой же безликий, как и вся эта страна.
Деревянные ворота со скрипом распахнулись. Из двора выбежали мужчины — с радостными возгласами, с блеском в глазах, будто встречали долгожданных гостей. Обмен приветствиями, короткие фразы, смех. Ворота раскрылись шире — и телеги медленно вползли внутрь.
Анна (а кто теперь помнил, что когда‑то её звали иначе?) осторожно оглядывалась. Она пыталась разглядеть место, где ей предстояло провести — сколько? Дни? Месяцы? Годы?
За воротами — небольшая будка, вероятно, для стражи. Дальше — двухэтажный дом из красного кирпича, строгий, без намёка на уют. За ним — длинные деревянные бараки, а ещё дальше — загоны.
Только вместо скота в них сидели люди.
Поникшие, с потухшими глазами, с плечами, согнутыми под грузом безысходности. Такие же невольники, как и она.
Анна вздохнула и снова опустила голову.
Из дома вышел тучный мужчина в шёлковых одеждах, переливающихся на солнце. За ним, как тени, следовали двое рабов в железных ошейниках. Он коротко переговорил с сопровождающими, затем махнул рукой — властно, будто отгонял мух.
Невольников стали выгонять из телег.
Они выстроились перед хозяином неровной шеренгой. Он обвёл их ленивым, оценивающим взглядом — словно прикидывал, сколько золота можно выручить за каждую из этих измученных фигур. Что‑то бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в дом.
А их — погнали в бараки.
***
Солнце медленно клонилось к закату, но для Анны этот величественный спектакль небесного светила остался невидимым. Перед её взором — лишь шершавая, безмолвная стена деревянной клетки.
Она сидела в дальнем углу, уставившись на свои руки. Ещё пару месяцев назад это были изящные, холёные ладони принцессы — белоснежные, гладкие, украшенные тонким маникюром. Теперь же — тонкие, измождённые от постоянного недоедания, с грубыми мозолями, словно у простой крестьянки.
Да и от самой принцессы не осталось ничего.
Когда‑то её называли жемчужиной Иррилии. Поэты слагали стихи, музыканты — песни, воспевая её красоту. Теперь от Трианны осталась лишь тень — бледная, измученная, с глазами, в которых больше не теплилась радость. В груди — только глухая ненависть и жгучая, неутолимая жажда мести.
Рука невольно потянулась к ошейнику — холодному, жёсткому, натирающему нежную кожу. Это «украшение» надели всем «свежим» в первый же вечер в доме работорговца Тиэл Вижна.
— Что, малышка, скучаешь здесь одна? — раздался рядом мужской голос.
Анна вздрогнула. Родной иррильский язык — как глоток свежего воздуха в этом море чужбины. Она обернулась.
Перед ней стоял мужчина лет тридцати. Лицо — грязное, измождённое, тело — худое, обтянутое рваной одеждой, явно на пару размеров меньше. Но речь — чистая, правильная. Выходцем из Иррилии не притворяются.
Сколько же их здесь? Десятки? Сотни? Тысячи?
Мысль кольнула, как шип: когда‑то она помогала матери собирать помощь для тех, кого похитили работорговцы. А теперь сама стала одной из них. Вот он — жестокий поворот судьбы.
— Ты что, глухая? Или немая? Эй, я с тобой говорю! — мужчина начал терять терпение.
Анна продолжала молчать, глядя на него снизу вверх. Она уже знала, чего от неё ждут. Не раз видела, как мужчины набрасывались на женщин, как их крики тонули в хохоте надсмотрщиков. Как их тела становились разменной монетой в этой бесчеловечной игре.
Иногда по ночам её будили кошмары — те самые, где Аджерхан… Она сжимала кулаки, стараясь отогнать воспоминания, но они прилипали, как липкая грязь.
Однажды такое случилось и с Мариам.
Мужчина повалил её на землю. Она кричала, билась, но никто не вмешался. Даже стража смотрела сквозь пальцы. Той же ночью её нашли повешенной на собственном платье.
Анна узнала об этом лишь через несколько дней — девушек разместили по разным баракам. Мариам сама отстранилась от них, но всё же они были землячками. Вместе делили страх, голод, редкие мгновения надежды. Анне было искренне жаль её.
Мужчина перед Анной окончательно вышел из себя. Замахнулся — кулак уже летел к её лицу.
Но в этот миг на его плече появилась рука.
Одно движение — и он отлетел в сторону, ударившись о стену.
На его месте стоял Чоксо. Спокойный, собранный, с холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни сомнений.
Стража, привлечённая шумом, обернулась. Но, увидев, что вакхалиец не собирается продолжать, расслабилась и вернулась к разговору.
Мужчина, получивший отпор, с кряхтением поднялся. Пошатываясь, он поспешил затеряться среди толпы рабов.
— Спасибо, Чоксо, — в очередной раз прошептала Анна, и голос её потонул в глухом шуме барака.
Да, такие сцены повторялись не впервые. То один, то другой из измученных, озлобленных рабов бросал на неё жадный, оценивающий взгляд. Кто‑то пытался заговорить, кто‑то — подойти ближе. Но всякий раз на их пути возникала молчаливая, неколебимая фигура вакхалийца.
Анна благодарила. Всегда.
А он — никогда не отвечал.
Вот и сейчас Чоксо лишь хмуро смотрел на неё — ни тени улыбки, ни проблеска тепла в тяжёлом взгляде. Его лицо, изрезанное шрамами, казалось высеченным из серого камня: ни дрожи мускула, ни намёка на мысль, таящуюся за этой бронёй молчания.
Анна привычно отвела глаза. Сколько раз уже она ловила себя на желании прорвать эту стену — услышать хоть слово, увидеть хоть отблеск живого чувства! Но вакхалиец оставался недвижен, как изваяние, и она сдавалась, отступала в мир собственных раздумий.
Прислонившись спиной к шершавой деревянной стене, Анна закрыла глаза. В темноте за веками закружились образы — рваные, хаотичные, как листья в осеннем вихре: смеющийся Войтан в детстве, с веткой цветущего миндаля в руках; отцовский замок, где каждый угол хранил эхо их игр; тот миг, когда друг отчего-то печальный выехал за ворота дворца…
«Прибыл ли он уже в столицу? — думала Анна, сжимая пальцы в кулак. — Привёл ли войско отца? Знает ли, что я здесь — в этой клетке, среди чужих лиц и чужих законов?»
Она пыталась представить его: вот он входит в тронный зал, твёрдо смотрит в глаза Аджерхана, требует ответа. Но следом всплывала иная картина — Войтан, окружённый придворными предателями, слушает равнодушные речи о «политических реалиях», о «неизбежных жертвах».
«А если знает? — сердце сжалось. — Если знает — и молчит?»
Эта мысль жгла, как раскалённый уголь. Анна резко выдохнула, отгоняя видение. Нет, не может быть. Войтан — не из тех, кто отворачивается. Он сражался за неё ещё мальчишкой, когда деревенские ребята дразнили «принцессу-затворницу». Он клялся на рассвете у старого дуба: «Я всегда найду тебя, Три. Даже если мир рухнет».
Но здесь, в полумраке барака, клятвы звучали как детские сказки.
Чоксо по‑прежнему молчал. Где‑то за стенами барака раздавались грубые окрики. Анна приоткрыла глаза — перед ней всё та же серая стена, тот же запах пота и сырости. И только шрам на щеке вакхалийца, будто трещина в камне, напоминал: мир не бесчувственен. Он ранит. Он лечит. Он ждёт, когда ты решишься сделать шаг.
«Войтан, — мысленно позвала она, вглядываясь в сумрак. — Найди меня. Пока я ещё умею верить».
— Зачем? — вдруг прозвучало рядом.
Анна вздрогнула.
Это было первое слово, произнесённое Чоксо с тех пор, как он очнулся после ранения. Ей даже показалось, что она ослышалась.
Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. В нём не было привычной отстранённости. Только вопрос. Настойчивый, прямой.
— Зачем что? — переспросила она, сама не зная, почему голос дрогнул.
— Зачем белый женщин спасать Чоксо? — Он говорил на ломанном иррильском, но смысл был ясен. Каждое слово — как удар молота.
На губах Анны проступила кривая усмешка. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту между досками пола.
Ответить было нечего.
Зачем она спасла его?
Потому что не могла поступить иначе?
Потому что в тот миг, когда она склонилась над его окровавленным телом, в ней что‑то сломалось — и что‑то новое родилось?
Или просто потому, что в мире, где всё превратилось в пепел, хоть кто‑то должен был остаться человеком?
Она промолчала.
Но Чоксо, казалось, прочёл всё в её молчании.
Он медленно опустился рядом, прислонился к стене. Их плечи почти соприкасались, но между ними по‑прежнему лежала пропасть — из языков, обычаев, судеб.
— Теперь Чоксо должник белый женщин. За жизнь платить жизнь, — произнёс он спустя долгое молчание. Голос звучал ровно, без пафоса. Просто факт. Как восход солнца или падение листа.
Анна тихо вздохнула.
— Мне не нужна твоя жизнь, Чоксо, — сказала она честно.
Вакхалиец не ответил.
Запястье Анны пронзило жгучей вспышкой боли. Она невольно сморщилась, стиснув зубы, но уже через миг неприятные ощущения растаяли, оставив лишь призрачное жжение.
Подняв глаза, она замерла: лицо Чоксо исказилось — в нём смешались боль и изумление. Резким, почти судорожным движением он рванул ворот рубашки, обнажая плечо.
На тёмной коже проступал знак — точь‑в‑точь такой же, какой сейчас пылал на её предплечье.
Анна едва успела позабыть о нём. После произнесённой клятвы узор ещё некоторое время отчётливо выделялся на коже, а затем поблёк, став едва различимым. Теперь же он вновь ожил — яркий, словно выжженный огнём.
И что страшнее — теперь такой же знак украшал тело Чоксо.
Что это могло значить?
Мысль пронзила её, как молния: неужели его слова прозвучали как клятва? Неужели теперь они связаны — незримой, но нерушимой нитью?
Чоксо взглянул на неё, в его глазах читался немой вопрос. Но Анна не нашла ответа. В горле стоял ком, а в голове крутились обрывки догадок, ни одна из которых не могла объяснить происходящее.
Тишина между ними сгустилась, стала почти осязаемой — будто сама реальность затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.
***
В тот вечер над двором работорговца Тиэл Вижна разлилась удивительная мелодия — простая деревянная дудочка пела так, что время словно остановилось.
Звуки, чистые и пронзительные, ворвались в сумрак бараков, заставляя всех замереть. Строптивые рабы, угрюмые охранники — все смолкли, боясь нарушить хрупкую магию. Ни один голос, ни единый шорох не смел вторгнуться в этот поток нот, льющихся из крошечного инструмента.
Люди, потерявшие всё — достоинство, свободу, надежду, — затаили дыхание. Музыка проникала в самые потаённые уголки их измученных душ, пробуждая то, что давно было погребено под слоем боли и унижений. На миг каждый из них вновь становился собой: крестьянином, любующимся восходом, матерью, укачивающей дитя, юношей, мечтающим о подвигах. Мимолётное, но такое сладкое ощущение свободы…
Анна слушала, и сердце её сжималось. Она никогда не думала, что обыкновенная дудочка, вырезанная из простого куска дерева, способна творить такое чудо. Или, быть может, волшебство таилось не в инструменте, а в той самой девочке — с большими каре‑зелёными глазами, с тоненькой фигуркой, укутанной в рваное платье?
Её руки, иссечённые тяжёлой работой, ловко перебирали отверстия дудочки. Железный ошейник, обвивавший шею, словно чёрная змея, напоминал: она — лишь товар. Но в эти мгновения девочка не чувствовала своей участи. Она была целиком в музыке, самозабвенно отдаваясь ей, не подозревая, какую бурю чувств пробуждает в окружающих.
Из дома вышел Тиэл Вижн. Его лицо исказилось от раздражения. Резкий окрик разорвал очарование мелодии — охранники вздрогнули, виновато опустив глаза, и направились к бараку, откуда лились звуки.
Музыка оборвалась внезапно — будто перерезали нить. Вслед за ней раздался тихий, испуганный вскрик девочки.
Работорговец удовлетворённо кивнул и скрылся в доме.
Анна смахнула слёзы — они сами катились по щекам, повинуясь неведомой силе, что таилась в той музыке. Крик повторился. Принцесса отвернулась. Она хотела помочь девочке, протянуть руку, защитить — но сама была такой же бесправной, такой же беззащитной. Даже себя спасти не могла…
От этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота.
Охранники вышли из барака. Теперь там царила тишина — тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень. Один из стражников поднял дудочку и с хрустом переломил её. Обломки упали на землю — безмолвный символ растоптанного чуда.
***
Спустя два дня всех рабов выгнали на улицу — грубо, без предупреждений, словно стадо, не терпящее промедления.
Анна стояла в ряду таких же невольников — безликих, измученных, с потухшими глазами. В груди сжималась тяжёлая мысль: у каждого из них своя история, своя боль, но всех ждёт один финал — торги.
Кто‑то попал сюда из‑за долгов, навеки продавший свободу за жалкие монеты. Кто‑то — как Зейна и Сайс — был вырван из родного дома, когда на их деревню обрушились захватчики. А кто‑то, наивно мечтая о лучшей доле, отправился в путь, но дорога привела его в эту клетку.
Разные судьбы. Одна участь.
Из дома вышел хозяин — Тиэл Вижн. Именно его люди схватили её и Чоксо. За ним последовали ещё несколько мужчин — прихлебатели, оценщики, распорядители этого мрачного спектакля.
Они остановились перед шеренгой рабов, заговорили между собой, затем начали делить людей на группы. По каким критериям? Анна не понимала. Она лишь чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.
Её определили в самую малочисленную группу. Рядом оказался Чоксо. А вот Зейну и Сайса повели в другую сторону.
— Шагайте! Быстрее! — раздавались окрики.
Их разводили по разным углам двора, словно товар, уже размеченный и рассортированный. Группу Анны повели к одному из сараев.
У входа снова разделили: девушек — внутрь, мужчин — прочь, в неизвестность.
В сарае их уже ждали.
Три пожилые женщины и пятеро помоложе стояли в ряд, внимательно разглядывая вошедших. Среди старших сразу выделялась одна — высокая, широкоплечая, с властной осанкой. Чёрное платье, чёрный платок, скрывающий седые волосы. В её взгляде не было ни капли сочувствия — только холодное, расчётливое презрение.
Она резко бросила что‑то помощницам, и те тут же ожили, засуетились.
Девушек выстроили в ряд.
Затем — приказ.
Раздеться.
Догола.
Никто не осмелился возразить.
Одна за другой они снимали рваные, грязные одежды, обнажая исхудавшие тела, покрытые ссадинами и синяками.
Старшие женщины приступили к осмотру. Они щупали кожу, осматривали зубы, проводили руками по волосам, цокали языками, качали головами. Иногда — смеялись, зло, издевательски. Иногда — одобрительно кивали. А иногда — недовольно поджимали губы, и тогда девушку тут же отводили в сторону.
После осмотра их стало меньше.
За спинами женщин стояли бочки, полные воды.
— Мыться! Быстро! — прозвучал приказ.
И впервые за долгое время Анна почувствовала нечто похожее на облегчение. Тёплая вода смывала грязь, пот, следы побоев. Она закрывала глаза, на миг забываясь в этом мимолётном блаженстве.
Грязная одежда исчезла — вероятно, отправилась на свалку, где ей и место. Вместо неё выдали новые одеяния — полупрозрачные, развевающиеся, почти ничего не скрывающие. Белья, конечно, не полагалось.
Одевали их те самые пять молодых женщин. Их движения были точными, механическими — они уже знали своё дело.
Одна из девушек, не выдержав, тихо спросила:
— Почему нас разделили?
Ответа не последовало. Только тяжёлый взгляд старшей женщины, полный презрения, и молчаливое напоминание: здесь никто не имеет права задавать вопросы.
За время, проведённое в неволе, Анна понемногу освоила местный язык — достаточно, чтобы улавливать обрывки разговоров. Никто не ждал ответа на заданный вопрос, но одна из помогавших им женщин вдруг заговорила, не отрываясь от дела:
— Качество товара, — бросила она коротко. — Те, кто пойдёт на тяжёлые работы, стоят дешевле. Они быстро гибнут, потому берут их много — оттого и цена низка. Есть и те, кого хозяин оставит для себя. А вы… вы — элитные. Вас предложат самым богатым господам.
Последние слова она произнесла с особой интонацией — словно ожидала, что девушки расцветут от гордости. Но в ответ лишь горькая усмешка скользнула по губам Анны. «По крайней мере, меня продадут дорого», — пронеслось в её голове.
В этот миг за спинами девушек возникла старшая надзирательница. Резкий окрик — и болтливая помощница тут же склонила голову, втянув плечи.
***
Рабский рынок оглушал шумом.
Он раскинулся, словно чудовищный базар, где вместо тканей и пряностей выставляли на продажу людей. Повсюду возвышались помосты, а на них — торговцы, каждый изощрялся в красноречии, расхваливая свой «товар», набивая цену. Голоса сливались в единый гул, то и дело прерываясь ударами молотка — знаком состоявшейся сделки.
Их выгрузили у одного из помостов. Там уже нетерпеливо потирал руки жуликоватый торговец — высокий, тощий, с бегающими глазками и длинными тонкими усами, отчего он напомнил Анне мерзкого таракана.
Поприветствовав хозяина, он живо вскочил на помост, где уже стояли первые из привезённых невольников, и приступил к делу.
Девушка не обманула.
Сначала на торги вывели рабов из первой, самой многочисленной группы. В неё попали те, кто выглядел слабее всего — осунувшиеся, измождённые, больные. Их покупали сразу по несколько человек, за скромную плату, словно скот на убой.
Затем настала очередь второй группы. Этих оценивали иначе — по умениям, по силе, по возрасту. Их брали в качестве слуг, помощников, работников в дома и мастерские. Цена была выше, но всё же далёкой от роскоши.
Среди них Анна увидела Зейну и Сайса. Сердце сжалось, но тут же отпустило: их не разлучили. «Хоть что‑то…» — подумала она с робкой надеждой.
А потом… потом помост опустел.
И наступила тишина.
Тишина, в которой все понимали: следующий лот — они.
Ближе к полудню, когда солнце уже вовсю палило, настал черёд «дорогих рабов».
— А теперь переходим к самому сладкому, — с плотоядной улыбкой пробормотал торговец, наблюдая, как на помост выводят очередную группу невольников.
Толпа внизу мгновенно оживилась. Люди подались вперёд, словно стая хищников, почуявших добычу. Послышались грубые выкрики, похотливый смех, пронзительный свист. Анне стало тошно — физически, до спазмов в горле. Она чувствовала, как по её телу, едва прикрытому полупрозрачной тканью, скользят жадные, масляные взгляды. Дрожь пробежала по спине, пальцы невольно сжались в кулаки.
Торговец же продолжал расхваливать «товар» с изощрённым красноречием. Его голос лился медовыми речами, расписывая достоинства каждого невольника:
— Взгляните на эту грацию! Движения — как у лани, взгляд — как у горной серны… А этот юноша — силач, каких мало! Вынослив, как мул, но красив, как юный бог!
Несколько богато одетых господ уже делали предложения. Каждый раз, когда звучала сумма, торговец оборачивался к хозяину, сидящему в тени навеса за его спиной. Тиэл Вижн кивал — сделка заключалась. Качал головой — цена тут же взлетала вдвое. И всякий раз, получив долгожданный кивок, торговец получал увесистый мешочек с золотом, а очередного невольника уводили к новому хозяину.
И вот один из стоящих у помоста мужчин остановил свой взгляд на Анне.
Он был толст, разодет в зелёный кафтан, расшитый золотом. Его глаза, маленькие и масляные, медленно, с нарочитой ленью, скользнули по её фигуре — от распущенных волос до босых ступней. Взгляд задержался на груди, на бёдрах, словно взвешивая, оценивая, пробуя на вкус.
Затем он махнул рукой — небрежно, вальяжно, усыпанной кольцами.
Торговец тут же подскочил, расплывшись в подобострастной улыбке:
— Чем могу служить, благородный господин?
— Цена третьей с краю? — голос мужчины был низким, тягучим, словно мёд, но в нём сквозила неприкрытая похоть.
— О, у господина безупречный вкус! — затараторил торговец, едва сдерживая восторг. — Эта дивная роза была привезена из самой Ирриллии! Девушки того королевства славятся не только своей красотой, но и неукротимой страстью. Взгляните на это личико — ни единого изъяна! А эти глаза… они способны зажечь огонь в сердце любого мужчины. Эта девушка не может стоить меньше семьсот золотых!
Он произнёс цифру с таким благоговением, будто называл цену за сокровище древних королей. Толпа зашепталась, а мужчина лишь лениво приподнял бровь, словно размышляя, стоит ли тратить столько золота на одну рабыню.
Сердце Анны на миг замерло, руки стали ледяными, несмотря на палящий зной. Мужчина ещё раз медленно, с нескрываемым вожделением окинул её взглядом — от распущенных волос до босых ступней. В его глазах читалась оценка, холодная и расчётливая, будто он взвешивал не человека, а вещь, предмет роскоши.
— Даю шестьсот золотых! — наконец произнёс он, и голос его прозвучал как удар молота.
Торговец мгновенно обернулся. За его спиной, в тени навеса, Тиэл Вижн едва заметно кивнул.
— Вы весьма щедры, господин, — склонил голову торговец, едва сдерживая торжествующую улыбку.
Богач неторопливо отвязал от пояса увесистый мешочек. Торговец уже потирал руки, предвкушая звон золота, а к Анне шагнул охранник — чтобы увести её к новому хозяину.
— Стой! — резкий окрик Тиэл Вижна пронзил шум толпы, заставил Анну вздрогнуть, а торговца — резко отдёрнуть руки от мешка.
Богач вскинул брови, лицо его исказилось от негодования. Он обернулся к хозяину невольничьего двора. Рядом с Тиэл Вижном стоял мальчишка — юркий, кудрявый, с горящими глазами. Он что‑то быстро говорил, жестикулируя, кивая головой, словно пытался убедить. Было видно: сказанное им поразило и даже обрадовало работорговца.
Когда мальчик умолк, Тиэл Вижн подозвал торговца, что‑то тихо произнёс, время от времени бросая взгляды в сторону девушек. Торговец кивал, затем стремительно вернулся к помосту.
— Прошу прощения, господин, но эта девушка не продаётся, — объявил он с натянутой вежливостью. — Выберите другую.
Анна не сумела сдержать облегчённого вздоха. А вот богач вспыхнул от ярости.
— В чём дело?! — гневно воскликнул он. — Не устраивает сумма? Я могу удвоить её!
— Мы ценим ваше предложение, но дело не в цене, — торговец старался сохранять учтивость, хотя в голосе уже сквозила напряжённость. — Господин, выберите любую другую девушку…
— Мне не нужна другая! Я хочу эту! — упорствовал богач, сжимая кулаки.
Чем закончился их спор, Анна так и не узнала. Её, вместе с двумя другими девушками, уже уводили с помоста. Они едва успели забраться в повозку, когда позади поднялся шум.
Среди мужчин, стоящих у помоста, вдруг рванулся вперёд Чоксо. Цепи загремели, один из охранников не успел среагировать — мощный вакхалиец отбросил его, словно тряпичную куклу.
— Успокойте его! — рявкнул Тиэл Вижн, и в его голосе прозвучала сталь.
Успокоить вакхалийца не удалось. Его мощь и ярость оказались сильнее цепей и угроз. Люди у помоста заволновались, начали оборачиваться — кто с любопытством, кто с раздражением. Хозяин, явно спешивший по делам, хмурился: задержка его бесила. А тут ещё сквозь толпу протиснулись местные стражи порядка — их суровые лица не сулили ничего доброго.
— Да раздери вас демоны! Что вы там копаетесь?! — взорвался Тиэл Вижн, сжимая кулаки.
Один из охранников, понурившись, склонил голову:
— Простите, господин… Этот раб требует, чтобы его забрали вместе с девушками.
Тиэл Вижн метнул взгляд на мальчишку, который недавно принёс ему весть, — тот топтался в стороне, испуганно хлопая глазами. Время уходило, каждая секунда промедления разъедала терпение хозяина. Бунт Чоксо никак не вписывался в его планы.
Анна, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. В груди сжимался ледяной комок тревоги: что задумал вакхалиец? Его могли просто убить — без раздумий, без сожалений.
— Демон с ним! Ведите его! — наконец рявкнул Тиэл Вижн и, махнув рукой, первым забрался в подъехавшую крытую повозку.
Охранник коротко кивнул, подал знак товарищам. Цепи с лязгом упали, Чоксо отделили от общей группы и повели к повозке, где уже сидели девушки. Когда он тяжело опустился рядом с ними, колёса скрипнули — повозка тронулась.
— Что ты вытворяешь?! — прошипела Анна, бросая опасливые взгляды на охранников. — Они могли тебя наказать… или сразу убить!
— Чоксо поклялся белой женщине. Долг за жизнь, — ответил он невозмутимо, глядя вперёд.
Анна лишь покачала головой. Но где‑то в глубине души, за пеленой страха и тревоги, теплилось тепло: она была рада, что Чоксо рядом.
***
К месту назначения они прибыли, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в багряные тона. Повозка остановилась у величественного дома — его стены сияли в отблесках факелов, а окна манили тёплым светом. Здание раскинулось на самом берегу, будто бросая вызов стихии: волны разбивались о скалы внизу, а дом стоял непоколебимо, горделиво.
Хозяин уже ожидал у порога — его силуэт вырисовывался на фоне освещённого входа. Когда повозка замерла, Тиэл Вижн подошёл к страже дома, быстро заговорил, сопровождая слова резкими жестами — рука его то и дело указывала на привезённых рабов. Анна, находясь в отдалении, не могла разобрать слов, но по напряжённым лицам охранников понимала: разговор идёт не о любезностях.
Наконец стражник кивнул. Тиэл расплылся в довольной улыбке, бросил пару фраз своим людям и поспешил внутрь.
Девушек и Чоксо стащили с повозки. В отличие от хозяина, им не позволили войти через парадный вход. Охранники свернули направо, провели их через лабиринт извилистых дорожек, огибающих обширные владения. Каменные ступени, арочные переходы, тенистые аллеи — всё это сливалось в размытый узор, пока они, наконец, не оказались в другом здании, скромнее и строже, чем главный дом.
Один коридор сменялся другим — бесконечная череда поворотов, размытых лиц охраны и мелькающих фигур рабов. Всё сливалось в пёстрый калейдоскоп, пока они наконец не замерли перед массивными двустворчатыми дверями.
Сквозь толстое дерево доносились музыка и голоса — приглушённые, но отчётливые. Время от времени мимо проплывали слуги с подносами, уставленными яствами, и кувшинами, из которых струился аромат пряного вина. За этими дверями явно царило веселье. Анна невольно сжала кулаки: она боялась даже представить, зачем Тиэл Вижн привёз их сюда.
Они простояли под дверями почти полчаса, прежде чем раздался властный окрик:
— Войдите!
Полумрак коридора резко сменился ослепительным светом. Факелы, словно сотни маленьких солнц, заливали зал золотистым сиянием. Анна заморгала, пытаясь прогнать тёмные пятна перед глазами. Охранник легонько толкнул её в спину — она поспешила вслед за остальными.
Воздух был густым от ароматов: терпкие благовония смешивались с запахом жареного мяса и вина. Тихое журчание музыки тонуло в взрывах смеха и громких разговорах.
Во время пребывания в доме Тиэл Вижна им подробно разъяснили правила поведения «настоящих» рабов: двигаться медленно, размеренно; держать руки сцепленными перед животом; ни в коем случае не поднимать взгляд — дабы не оскорбить господ своим присутствием.
Анна шла, нарушая самое главное из этих правил.
Её спина оставалась прямой, взгляд — устремлён вперёд. В отличие от остальных девушек, она не склонила голову. И потому могла видеть всё, что происходило в зале.
В центре, вокруг низких столов, ломящихся от яств, восседали богато одетые мужчины. Один из них — очевидно, хозяин дома — что‑то оживлённо рассказывал соседу, самому почтенному из собравшихся. По левую руку от него сидел молодой человек, явно его сын — сходство было неоспоримо. За ним расположились двое мужчин постарше, чьи взгляды жадно скользили по вошедшим девушкам.
С правой стороны сидели гости в одеждах иного кроя — дорогих, но отличающихся от местных. За их спинами стояли вооружённые стражники в лёгких доспехах.
И тут взгляд Анны будто пригвоздило к одному из них.
Он был выше всех в зале. Его темно-карие глаза, глубокие и внимательные, следили за невольницами с холодным, расчётливым интересом. На мгновение их взгляды встретились.
Анна задержала дыхание. В его глазах, цвета насыщенного шоколада, таилось что‑то… необъяснимое. Что‑то, от чего внутри всё сжалось, а сердце пропустило удар.
Но в этот миг охранник, стоявший за её спиной, резко дёрнул её за руку, прошипев что‑то сквозь зубы. Анне пришлось опуститься на колени, склонить голову — разорвать этот странный, пронзительный зрительный контакт.
А перед господами, заливаясь соловьём, распинался Тиэл Вижн. Его голос сочился мёдом, улыбка была донельзя заискивающей.
— …И дабы показать свою безграничную любовь и глубочайшее уважение светлейшему Повелителю, я дарю ему этих рабынь, — провозгласил он, широким жестом указывая на девушек.
«Повелитель…»
Мысль скользнула ледяной змеёй по позвоночнику Анны. Такой титул носил лишь один человек на всём материке — владыка Аркахаллы.
Гарем Повелителя…
Она невольно сглотнула, но тут же мысленно одёрнула себя. Возможно, это не самое страшное, что могло их ждать. Были судьбы и куда более жуткие — те, о которых даже думать не хотелось.
Аркахаллонцы оживились. Их лица расплылись в довольных улыбках, глаза жадно скользили по девушкам. Они переговаривались на незнакомом наречии, прищёлкивали языками, оценивая «товар» с бесстыдной откровенностью.
— Господин Вижн, айшир Хебби благодарит вас за несомненно прекрасный дар, — с едкой усмешкой произнёс мужчина, сидящий рядом со старшим из собравшихся. — Но наш Повелитель не интересуется мужчинами.
Зал взорвался хохотом. Тиэл Вижн побагровел, стиснул кулаки, но сдержался.
Чоксо рядом с Анной напрягся — она почти физически ощутила, как в нём закипает ярость. Его пальцы сжались в кулаки, мышцы под рубахой окаменели. Анна незаметно придвинулась ближе, боясь, что он вновь бросится в бой.
— Айшир Хебби, ла терра мун? — раздался голос воина, который ранее привлёк внимание Анны.
Старик кивнул, и мужчина продолжил уже на понятном ей языке:
— Судя по внешности, этот человек родом из Вакхалии. Я прав?
Тиэл Вижн растерялся. Он резко обернулся к Чоксо, впиваясь в него взглядом, требуя ответа. Но вакхалиец, как всегда, хранил ледяное молчание.
Вижн едва заметно кивнул охраннику, стоящему позади рабов. Тот с размаху ударил Чоксо в спину.
Вакхалиец рухнул на руки, но даже в падении не издал ни звука. Лишь брови его сошлись в упрямой складке, а губы сжались в тонкую линию. Охранник замахнулся для нового удара.
— Стойте! — вырвалось у Анны прежде, чем она успела подумать.
Она вскочила на ноги, сама не понимая, откуда взялась эта внезапная отвага. Все взгляды тут же обратились к ней — удивлённые, насмешливые, хищные. Но Анна не отступила.
Охранник медленно опустил руку, но взгляд его, тяжёлый и злобный, впился в Анну. В этом взгляде читалась нескрываемая угроза — следующий удар предназначался уже ей.
— Я бы на вашем месте этого не делал, — раздался спокойный, твёрдый голос того самого воина, что ранее обратился к Чоксо.
Его слова прозвучали не как просьба, а как непреложное указание.
— Вы уже преподнесли дар. Отныне эти рабыни принадлежат Повелителю. Никто не имеет права вредить его собственности.
Тиэл Вижн словно сжался в размерах, лицо его побледнело. Охранник, только что готовый нанести удар, рухнул на колени, прижался лбом к полированному камню пола.
Анна чувствовала, как бешено колотится сердце в груди. Каждый удар отдавался в ушах, словно барабанный бой. Она не знала, чем обернётся её дерзкий поступок. Как воспримут эту выходку новые хозяева? Что ждёт её теперь?
Она подняла глаза — и встретилась с пристальным взглядом воина. Он ждал. Ждал её объяснений, её оправданий.
— Я хотела сказать… вы правы, господин, — голос Анны звучал тише, но твёрдо. — Чоксо — вакхалиец. Он может быть… очень полезен.
— Достаточно, — резко оборвали её.
— Смею напомнить, что совсем недавно Повелителю были подарены скакуны породы ирэхан. Вакхалийцы славятся своим умением обращаться с лошадьми. Этот раб может оказаться полезным.
Переводчик мгновенно передал слова господам. Те согласно закивали, переговариваясь между собой. Двое стражников подхватили Чоксо под руки, поставили на ноги, вернули в строй.
Анна едва заметно кивнула вакхалийцу и опустилась на колени. Её взгляд невольно метнулся к аркахаллонцу, который только что заступился за них. Он рассматривал её — внимательно, изучающе. Но, поймав её взгляд, тут же отвернулся, будто ничего и не было.
Тиэл Вижн ещё что‑то говорил, но рабов уже уводили прочь.
Их накормили — скудно, но сытно — и отвели во «временные покои», как назвал это место сопровождавший их слуга.
Девушки опасливо оглядывались, принюхивались, прислушивались к новым звукам. Потом, одна за другой, опустились на узкие деревянные койки — жёсткие, неудобные, похожие скорее на лавки. День выдался тяжким, и усталость брала своё.
Анна присела на свою койку, медленно обвела взглядом помещение. Небольшая комната. Десяток узких лежаков. В углу — деревянное ведро вместо отхожего места. Маленькое окошко с решёткой, сквозь которую пробивался тусклый свет угасающего дня.
«Очередная клетка», — с горькой усмешкой подумала она.