Глава 12

Как я и думал, Радужка слиняла в туалет.

Ну а куда еще бежать девчонке успокаиваться без вещей и телефона? Мест-то немного в универе.

Я спокойно дожидаюсь, пока она приведет себя в чувство, и затем легко подлавливаю ее на выходе.

— Колготки зашивала? — становлюсь у нее на пути, и Радужка, с разгона, упирается носиком мне в грудь, отшатывается, оступается, но я ловлю.

И не выпускаю, конечно же.

— Ты чего? — шипит она, извиваясь в моих руках, но как-то… Без огонька, что ли? Без того остервенения, которое показывает, что девчонке реально неприятны прикосновения. И парень ей неприятен.

Здесь у нас скорее больное самолюбие и попытка себе самой доказать, что “не такая”.

Легко пресекаю слабенькое сопротивление, прижимаю сильнее, приподнимаю над полом. Это легко делать, удобно, потому что Радужка размером с котенка. И весит примерно столько же.

И то, половина этого веса — ее внушительные говнодавы.

— Ничего, — усмехаюсь я, показательно лихо и придурковато, изо всех сил стараясь сдерживать себя и не дать понять, насколько меня от нее ведет. Прямо вот сразу, стоило прикоснуться. От запаха ее, глаз ярких, анимешных, пирсинга в пухлой нижней губе, веселого заводящего барахтания в моих объятиях… Блять, нам будет дико интересно в постели, прям весь мой многолетний опыт про это поет! Да что там поет, орет! Речитативом!

И чего, спрашивается, морозится, дурочка?

Ну смешно же!

— Пусти! — шипит Радужка, — а то заору сейчас на весь универ!

— Зачем кричать? — удивляюсь я, ласково ощупывая добычу и с удовольствием подмечая, как идет реакция на мои действия: краснеют щеки, шея и ушки. Тяжелеет дыхание… Дура какая… Только время теряем ведь… — Мы просто поговорим… Хочешь, поедем, купим тебе новые колготки? И я их тоже порву…

— Да что тебя переклинило-то на колготках? — она неожиданно перестает сопротивляться, повисает в моих руках покорной сладкой жертвой, только ладонями в плечи упирается. И смотрит серьезно и с интересом. Таким… Исследовательским. Энтомологическим, я бы сказал. — Какой-то секс-фетиш? Изврат?

— Ну почему сразу изврат? — удивляюсь я, легко отступая в сторону, с открытого места к удобным и, главное, знакомым всем заинтересованным лицам в универе, нишам у стены, возле кабинета философии, — если это нравится обоим партнерам, это не изврат, а норма, — наставительным тоном сообщаю ей информацию, услышанную от какого-то тиктокера.

— А ты решаешь за обоих? — она словно не замечает моих маневров, продолжает диалог. Или интервью? Собеседование?

— Нет, — признаюсь я, — но я делаю так, что партнер принял правильное решение.

— Партнер? — удивляется Радужка, — а зачем тебе тогда я?

Я замираю, только сейчас осознавая, что она меня подловила. Вот… Коза!

Злость, мгновенная и жгучая, вспыхивает и тут же переплавляется, добавляя уже бушующей во мне похоти дополнительный градус.

— Сучка, — констатирую я очевидность, а затем, перевернув нас в движении, прижимаю Радужку спиной к стене, подбрасываю выше, заставляя с легким писком усесться мне на бедра, и, помедлив пару секунд, чтоб успела осознать неминуемое, ну и насладиться, опять же, этим осознанием, отчетливо читаемым в огромных глазах, делаю, наконец, то, о чем мечтал с того самого мгновения, когда первый раз провернул это.

Затыкаю сладкий говорливый рот губами.

И-и-и… Это еще круче, чем в первый раз!

Потому что тогда я брал силой, да и злоба дикая душила, мешала кайфовать по полной программе.

А сейчас все обстоятельно, спокойно, мягко даже.

И Радужка не сопротивляется, наоборот, с готовностью раскрывает рот, позволяя целовать себя так, как мне хочется.

А хочется мне грязно.

В конце концов, завела она меня, и сильно.

Колготками своими рваными, волосами радужными и языком острым.

Невозможно завела, наказать хочется.

И я наказываю.

Целую, обхватывая сразу везде, потому что у меня лапы длинные и широкие, а она вся мелкая и трогательная. Трогать и трогать…

Целоваться умеет плохо, но эта неопытность только сильнее заводит.

Мало, значит, парней было до меня.

Почему-то это сейчас приобретает серьезное значение. Мне эгоистично и по-мудацки хочется, чтоб как можно меньше. Чтоб… Чтоб вообще никого. Хотя, такое за гранью уже.

В нашем мире целочек не осталось, по крайней мере тех, которых можно трахнуть и не поиметь потом синдром Шурыгиной.

Но вот такая искренность, порочный и одновременно невинный интерес, заставляют себя ощущать секс-богом, не меньше.

Она наивно позволяет делать с собой все, чего мне хочется, тем самым давая вполне определенную надежду, что и дальше позволит.

Прикольно, что ее острый язык — только пока я не прикасаюсь. Пока не нарушаю личное пространство. А как только это происходит… Кайф же какой…

Я теперь все время, вместо подколок и злобы, буду ее трахать. Верный способ, идеальный…

— Радужка… — шепчу я, отпустив, наконец-то, зацелованные губы и лизнув напоследок сережку пирсинга в нижней, тяжело дышу и упираюсь лбом в ее лоб, — хочу тебя… Хочешь?

Провожу наудачу пальцами по упругой заднице, перехватываю так, чтоб освободить руку, и тянусь к промежности. Спорим, что там все уже горячо?

Скажет сейчас, что не хочет, значит, продолжу убеждать. Но она не скажет…

Она хочет.

Вон, как дышит тяжело. И глаза сумасшедшие. Дикая отдача, безумная. Сладкая до остроты.

Но, стоит дотронуться до самого интересного мне сейчас места, как из глаз девчонки пропадает поволока, и появляется испуг. Они, кажется, еще сильнее расширяются, она оглядывается, словно не понимая, каким образом тут очутилась, упирается пальчиками в плечи.

Я не понимаю резкой перемены, но осознаю, что где-то лажанул, и теперь опять будет откат на прежние позиции. А я уже не хочу на прежние! Мне уже тут все нравится!