Глава 23

— Ты что-то давно вписки не делал, Виталь… — голос одной из сестер Васильевых звучит мягко-мягко, интимно, я бы даже сказал. И в другой ситуации, или, что вернее, в другой жизни, я бы уже повелся. Красивые девочки, эти сестренки. И отзывчивые. Мы с ними отжигали много раз, прямо есть, что вспомнить…

Но теперь разве что только вспомнить, да.

Потому что на что-то серьезнее вообще не тянет.

Смотрю на тонкую ладонь, опасно подбирающуюся к ширинке, вдыхаю сладкий аромат духов… И понимаю, в очередной блядский раз понимаю, что не вставляет.

Вот вообще.

Все на месте же.

И знаю, что, стоит захотеть, сестрички будут в моей кровати уже через час.

Знаю.

И… Не хочу. Вообще не хочу. Абсолютно.

Потому что рука не та. И запах не тот. И все не то.

И совершенно не хочется мне, чтоб эти руки и этот запах перебивали тот, что сейчас есть на мне. С утра самого, когда удалось поймать Радужку у раздевалок и чуть-чуть потрогать.

И кайфануть от этого так, что никакой секс втроем с двумя развратными зажигалочками и рядом не стоит!

Понимание этого вставляет так сильно, что даже сердце замирает.

Все эти дни, что мы с Радужкой “дружим”, это ее слово, если что, не мое, я в каком-то дурмане нахожусь, в легком кайфовом эндорфиновом бреду.

Вот как пошло оно с того момента, когда поцеловал ее на диване у себя дома, так и длится, длится, длится…

Словно затяжная прелюдия перед сексом, от которой получаешь кайф не меньший, чем от самого будущего события.

В тот день, когда Шарик, без базара, самый придурастый пес на свете, прервал нас с Радужкой на очень интересном моменте, она сбежала из моего дома с такой скоростью, словно за ней людоед-изврат гнался, из тех, кто сначала жертву жрет, а потом оставшееся на десерт трахает.

Я не стал останавливать, потому что сам слегка охерел от случившегося. От своей реакции на нее, от своего отношения к ней.

Я словно в момент превратился в гребанного принца из сказки, который хочет от принцессы только на руках ее таскать, а не трахать.

Я реально хотел ее таскать на руках. И таскал бы, кайфуя до одури…

Думаю, это тоже своего рода изврат, но мне было круто.

Она сбежала, а я еще долго валялся на диване, пялился в потолок и лениво почесывал пузо мелкого террориста, обломавшего практически стопроцентный трах.

Настроение было странным, но настрой — определенным.

Мне хотелось дойти до финала и посмотреть, что же там, за чертой.

В тот же вечер я переслал Радужке фотку, где грустный Шарик сидит перед дверями и смотрит в даль далекую.

И подпись: “Мы в ответе за тех, кого приручили”

Радужка ответила тут же, я радостно зацепился, и понеслась…

На следующий день мы встретились в универе.

Не наедине, а просто взглядами пересеклись в толпе. И это было сродни удару. Такому, медленному, но забирающему воздух из легких ко всем херам…

Мы смотрели друг на друга, а словно… Ну, не знаю… Целовались. На расстоянии.

Я тогда раздышаться смог только на паре уже, поймав себя на том, что тупо лыблюсь и пялюсь в окно. А перед глазами ее лицо в облаке радужных волос… И губы, чуть натертые… Это я постарался накануне…

С тех пор так и пошло.

Бесконечная переписка, и случайные встречи в универе.

Ко мне Радужка после всего случившегося не приезжала, хотя из фоток грустного Шарика можно уже было составить галерею.

В универе мы не могли толком видеться, потому что длинный придурок блюл ее так, словно она не сестра его, а породистая кобыла, которую нельзя пускать в свободный выпас.

На учебу и с учебы он ее довозил, жестко контролируя расписание и угрожая вложить ее папахену, если вдруг перестанет слушаться.

Я так понял, что в семье Радужки случился серьезный разговор, в ходе которого вся мужская часть уяснила: если не взяться за дело жестко, то девочка перестанет быть их нежной принцессой.

Потому, если не мог длинный приехать, то заезжал ее отец, на редкость серьезный мужик с жестким взглядом.

Короче, мне оставалось только со стороны смотреть на это все и охереневать от происходящего.

А тут еще и Немой с Алькой, походу, разбежался, и по этому поводу ходил со злобной рожей. Учитывая, что она у него и в обычное время — не сахарок, то можно представить, как от нас отлетали желающие просто потрепаться за жизнь. Лескус, к которому Алька не то, чтоб вернулась, но знаки внимания принимала и даже разговаривала, наоборот, не затыкался, Вилок с привычной для него тупой мордой, поддакивал и согласно ржал над плоскими шутками. И это дополнительно все выбешивало.

Вообще, странное состояние было все это время: с одной стороны, непонятный для меня эндорфиновый кайф, стоило просто взглядами в толпе с Радужкой пересечься, а с другой — дикая неудовлетворенность и злоба даже, потому что выхода пока что из ситуации не видел.

Радужка ко мне приезжать отказывалась, сам я на территорию коттеджного поселка заехать не мог, ни за какие деньги теперь не пускали, суки, в универе нас пас длинный, с которым каждый раз драться — охереешь. Да и толка никакого.

И только Шарик радовался мне, как самому главному человеку в своей жизни. За эти несколько дней он полностью разнес мне первый этаж, погрыз дорогую лаунж зону и ножки у стульев из бара, зассал аппаратуры на пару сотен, перекопал, словно бульдозер, газон и пару раз пытался самоубиться в бассейне.

Короче, жил на полную катушку, сучара.

Несмотря на постоянное желание жрать, грызть и лаять, он оказался на редкость ласковым псом, любил валяться возле дивана, который я облюбовал для сна, потому что на нем Радужку свою целовал и сны по этому поводу снились хорошие, и подставлял мне пузо для чесания.

Если бы не он, я б реально на стену лез от одиночества и тоски.

Правда, последние пару дней длинный ослабил поводок, и я пару раз ловил Радужку в относительном одиночестве.

Конечно, так, как в тот день, когда целовал ее у кабинета физики, мне больше не свозило, но прикоснуться, чуть тронуть губами мягкие дрожащие губки, шепнуть что-то нежное настолько, что и от себя не ожидаешь даже, не понимаешь, откуда такие слова выкапываются… Все это мне удавалось.

И, вполне вероятно, что дальше будет лучше. Есть надежда, по крайней мере.

Все же, длинный не цербер, он нормальный парень и не может все время сидеть у юбки сестры. А папахен у них — жутко занятой.

Так что, надо только чуток подождать, и Радужка опять будет в моем распоряжении…

И я уж распоряжусь правильно в этот раз. Аккуратно…

Мои размышления и грандиозные планы прерываются жарким шепотом одной из сестренок.

Она, слюнявя мне ухо, рассказывает, как именно хочет провести время на вписке. И можно даже не на вписке. Можно даже нам втроем только…

Вторая в это время радостно наяривает ладонью в районе ширинки, пользуясь тем, что мы сидим за столом в буфете.

Рядом развалился смурной Немой, на котором тоже мертво повисла девка, а Вилок и Лексус что-то лениво перетирают.

Напряжение за столом нарастает, мне уже хочется стряхнуть с себя липкие лапы и свалить, по глазам Немого вижу, что и он не против… И, конечно, судьба выбирает именно этот момент, чтоб макнуть меня по самые ноздри в дерьмо.

Потому что в буфете появляются Радужка и Алька.

Я ловлю на себе внимательный, пристальный взгляд Радужки, мгновенно осознаю, как именно выгляжу со стороны, холодею затылком…

И ничего не делаю.

Каких сил мне стоит расслабленно сидеть и смотреть, как она подходит ближе, не могу передать.

Так же не могу понять, что именно мною в этот момент движет.

Но почему-то кажется на редкость тупым торопливо избавляться от висящих на мне сестричек. В конце концов, я ей в верности не клялся… Да и смешно это будет выглядеть. А я все же не до такой степени себя потерял, чтоб осознанно выглядеть смешно.

Пока я переглядываюсь с Радужкой, презрительно сузив глаза, изучающей нашу компанию, Лекс умудряется зацепить Альку и утащить ее из буфета.

Немой, с каменной рожей средневекового палача, наблюдает за ними, уложив побелевшие на костяшках пудовые кулаки на стол, но мне в этот момент на них откровенно похер. Больше заботит промелькнувшее в лице Радужки выражение презрения и превосходства.

То есть, так, да? Ничего не выяснив, ни о чем не договорившись, да даже не приехав ни разу за псом своим поухаживать, хотя звал, столько раз звал, сейчас она делает лицо. Показывает, кто тут принцесса, а кто тут развратная псина.

Злоба, привычная подруга дней моих суровых, накатывает и закупоривает поступление крови к мозгу. Именно этим я могу объяснить свое дальнейшее поведение.

Потому что показательно обнимаю за печи обеих сестренок и скалюсь развязно Радужке:

— Эй, дитя цветов, падай ко мне.

У Радужки на мгновение делается очень обиженное лицо, как у ребенка, обнаружившего, что Дед Мороз — это сторож из детского сада. Но она быстро берет себя в руки и звонко спрашивает:

— Ты хоть знаешь, кто такие дети цветов?

Мне не нравится ее тон. И я сам себе не нравлюсь, потому что понимаю, что творю херню, которая откатит нас на километры назад, но тормознуть не могу, губы сами раъезжаются в ухмылке:

— Как кто? Такие, как ты, разноцветные бабочки!

Радужка смотрит на меня неожиданно грустно:

— Ты бы хоть иногда книги читал, а не только надписи на презервативах. Глядишь, и телки нормальные давать бы стали.

— Такие, как ты, цветочек? — Я подаюсь перед, смотрю на нее серьезно и пристально. В этот момент сердце замирает, предчувствуя херню. И мне надо остановиться. Все внутри орет, чтоб тормозил, что нельзя, нельзя, нельзя! Но обида в ее голосе, презрение и такая усталая, взрослая нотка снисходительности не дают услышать голос разума, а потому я продолжаю, максимально громко и обидно, — так ты мне скажи, какую книгу надо прочитать, чтоб ты мне дала?

Мы пялимся друг на друга, глаз оторвать не можем.

Я вижу, как наливаются слезами ее глаза, и ощущаю, как все внутри леденеет от этого. Гребанный дурак… Ох, дурак…

Если она сейчас заплачет… Блять…

Но Радужка не плачет. Она качает грустно головой и говорит:

— Так ведь книги не только читать надо, дурачок… Их еще понимать требуется. А вот это тебе как раз и недоступно. Потому что читать научить можно даже обезьяну. И даже тебя. А вот понимать прочитанное…

Она крутит головой и в гробовом молчании, наступившем после ее слов, выходит из буфета.

А я только и могу, что смотреть с болью и недоумением ей вслед.

Все понимание наступившей жопы, того, что Радужка меня теперь никогда, ни за что не подпустит к себе, настигает одномоментно.

И я вскакиваю, рычу нечленораздельно:

— Че сказала?

— Сказала, что ты, Сомик, тупой, — спокойно переводит мне Вилок, равнодушно дожирая пятый пирожок.

Я смотрю на него, не ожидая, что этот камень вообще хоть что-то понял и услышал, а затем с ревом:

— Че сказала???

Выметаюсь из буфета следом за Радужкой.

Мне надо ее догнать, внутри бурлит дикая злоба пополам с ненавистью.

К себе, идиоту.

К ней, слишком ранимой и умной.

Ко всей этой гребанной ситуации, когда все так сложно почему-то!

Какого хера все вдруг стало так сложно?