Глава 28

— Знаешь, — говорит Радужка, делая умилительно серьезную моську, глядя на которую сразу испытываю дикое желание потянуть ее на себя и зацеловать, затискать до полуобморочного податливого состояния, — я думаю, что желый цвет — говно. Еще и полоса эта…

Это она так про субарик мой, если что. Виэрэкс эстиай, чтоб было понятней. С разгоном до сотки за три секунды и максималкой больше четырехсот. Да на у нее обвес дороже, чем она сама! Моя желтая шикарная девочка…

Говно, говорит мне этот радужный клопик. Говно…

Ярость закипает душной волной, и мелкая возмущенно пищит, прижатая к кровати, обездвиженная и беспомощная.

Перехватываю оба тонких запястья над головой, освобождая себе одну руку для решительных действий.

— Пусти, дурак! — пыхтит Радужка, дует нежные зацелованные губки, закатывает светлые яркие глаза, извивается.

Кайф какой… Наклоняюсь и ловлю зубами пирсинг на нижней губе, сжимаю, предупредительно рыча, заставляя замереть. Она застывает подо мной, дышит только, быстро и часто. Прямо перед моими глазами на виске бьется под прозрачной кожей тонкая синяя жилка, выдавая ее волнение. И возбуждение.

Толкаюсь бедрами, недвусмысленно давая понять, что кое-кто перешел грань и сейчас будет наказан, и ответом мне — прерывистый теплый выдох в губы.

Голова кружится, близкий вкус ее поцелуя пьянит, и я с удовольствием погружаюсь в это ощущение скорого кайфа.

Целую ее, податливую и неуступчивую, мягкую и колючую, нежную и резкую. Целую, сходя с ума от того, что не могу предугадать, не знаю, какой она будет в следующую секунду.

Это нереально будоражит.

Никогда в моей жизни такого не было. Не было такой девчонки.

Столько через постель прошло, чего тут только не было… Но вот такого…

Закрываю глаза, хочется больше осязательных ощущений. Хочется погрузиться в нее, не только языком, всем телом. Забрать ее себе полностью, окончательно, познать до конца. Слишком уж прозрачная она, ускользающая постоянно, это бесит, нервирует. Хочется поймать.

И я ловлю.

Поцелуй отдает металлом пирсинга, это вносит такую странную нотку, словно в теплом бархатном коктейле из тропических фруктов неожиданно встречаешь морозную свежесть мяты…

Да, я стал блядским гурманом.

А она — моим бесконечным и самым разнообразным блюдом. Которым невозможно насытиться.

— Хочу тебя, — отрываюсь от морозно-вкусных губ, торопливо целую вытянутую шейку, хрупкое плечо, едва сдерживая себя, что не укусить, не сжать зубами тонкую косточку, — хочу, хочу, хочу… А ты? Ты?

Она не отвечает почему-то.

Отрываюсь, тону в ярких глазах, залипаю на рассыпанных по покрывалу радужных волосах… Она смотрит так странно. Обиженно. Обвиняюще.

Это кажется неправильным сейчас. Ненужным. Ну зачем? Зачем? Ну все же хорошо… Мы же вместе… Ну зачем вспоминать опять?

Я хочу все это сказать, но не успеваю.

Радужка хлопает длиннющими ресницами, я вижу, как из уголков глаз льются прозрачные слезы.

— Не надо… Ну не надо же… — хочу сказать я, но губы онемевают! Не могу ни слова! И наклониться к ней не могу, собрать губами эту влагу, утешить!

Это причиняет боль. Физическую. Начинает болеть голова, ломать тело.

А затем… Затем Радужка пропадает. Словно туманом выскальзывает прямо из моих рук, и я бессмысленно сжимаю пустые пальцы, пытаясь удержать, заставить остаться…

Горечь во рту вместо сладкой мятности ее поцелуя, боль во всем теле, в голове, в сбитых костяшках рук, в сердце. Там сильнее всего.

Боль от потери. От чего-то такого, что только что было твоим. А на самом деле не было.

Я моргаю, рычу от злобы и боли, бью кулаком пустое место, где только что была Радужка, и… Просыпаюсь.

Рывком сажусь на кровати, тут же валюсь обратно на смятую, мокрую от пота подушку, скриплю зубами, чтоб не застонать в голос.

Это сон. Это все гребанный сон. А реальность… Реальность, она, сука, другая.

И в ней нет нашего с Радужкой разговора-прелюдии, да и не было никогда. И нет нашего сладкого поцелуя. И ощущения ее тонких запястий в моей лапе.

Этого тоже никогда не было.

Я закрываю глаза, пытаясь отрешиться от этой реальности, которая мне вообще не нравится теперь.

Раньше нравилась.

А теперь нет.

Что, блять, произошло? За что мне все это дерьмо?

— Виталь… — мягкий, воркующий голосок хзаставляет распахнуть ресницы и, сквозь резь в глазах, уставиться на знакомое лицо. Эта… Как ее… Вика? Вита? Не помню… Какого хера она тут, в моей постели?

— Ты какого?.. — голос лажает, по крупному прям, потому фразу не договариваю.

Но девчонка понимает, улыбается:

— Ты же сам позвал… Ну, вчера, после гонки… И после того, как мы в машине…

Тут она опускает глазки, типа, стыдливо, и меня эти ужимки в хорошую девочку бесят.

Не помню вообще ничего.

После гонки, так и не словив привычного адреналинового кайфа, я опять нажрался. И, наверно, она была самой настойчивой из всех девок, что крутились рядом.

Вот и словила бессознательное и от того беспомощное против всякого рода диверсий тело.

Ну да, Немого же, периодически меня, ужратого, таскавшего со всех этих афтепати, не было. Он, предатель, теперь вообще там не появляется. Как связался с принцессой Федотовой, так и все. Был пацан и нет пацана…

А про других моих приятелей и вспоминать нет смысла. Во-первых, они никогда и не помогали, не подставляли плечо, вытаскивая из дерьма, а во-вторых, их бы кто вытащил сначала.

Лексус еще в больнице после сотряса, который ему обеспечил Немой две недели назад, да и потом ему еще долго будет не до гонок, потому что что-то там у его папаши случилось, говорят, у банка лицензию отозвали, филиалы закрываются…

Не факт, что вообще в универ вернется.

А Вилок в дурке после передоза и феерического выступления. Это каким же надо быть дебилом, чтоб прихватить принцессу Федотову, про которую только дурак не знает, кто у нее папа и братишки. Я лично знаю, а потому все это время позволял себе только невинные подколки. Я же не самоубийца, типа Немого? Это он у нас полностью отмороженный…

Так что спасать меня было некому, вот эта Вика (Вита?) и прихватила, похоже…

А я и не помню.

Я вообще в последнее время дурак редкий, беспамятный.

Потому что память — это больно.

Лежу с закрытыми глазами, изо всех сил надеясь, что она как-нибудь поймет, что надо сваливать, и уйдет. Все тело простреливает болью разной степени интенсивности, хочется просто взять и сдохнуть. И, желательно, в одиночестве. А еще лучше заснуть и увидеть во сне Радужку. И хоть чуть-чуть побыть счастливым.

Но Вика не обладает телекинезом, и мысли читать нихера не умеет.

Ощущаю, как холодные пальцы скользят по груди, потом ниже… И обхватывают еще не угомонившийся после радужного сна стояк.

— Ого… — восхищается она, наверно, думая, что это по ее поводу. Я хочу ее оттолкнуть, почему-то мерзко, хотя раньше посчитал бы это неплохим утренним бонусом.

Но тело ломает, я вчера, похоже, не только трахался и гонял, но еще и дрался. Опять.

Теплые губы обхватывают стояк, и я расслабляюсь.

Закрываю глаза и представляю на месте этой девчонки Радужку. Это она раскрывает губки и аккуратно касается меня, стыдливо, без наигранности. Но с интересом, таким невинным и порочным. И с желанием. Ее радужные волосы, на которые я очень серьезно залипаю все время, собраны в пучок, а нежная кожа члена ощущает холод сережки пирсинга. Вверх и вниз… Да, девочка… Да…

Главное, глаза не открывать. И не обращать внимания на дикую боль в сердце. И не думать, какой же я мудак, своими руками все разрушивший. Без возможности восстановления.

Она ходит теперь мимо и в упор меня не видит…

И ни одного шанса на другое.

Ни одного.

Только сны остаются, издевательские, слакдие, радужные.

Как наказание мне за слабость и мудачизм.

Никогда не думал, что так будет со мной.

Но так есть.

И ничего не изменить, потому и больно.

Так больно, что дальше терпеть невозможно.

Я открываю глаза и с отвращением спихиваю с себя девку:

— Домой пиздуй.

— Вита-а-аль… — тянет она, вытирая мокрые губы, — ну ты чего? Давай, я помогу… А то вчера не получилось, сегодня…

На меня накатывает дикое облегчение, что вчера я славно сыграл в импотента и ничего не засунул в эту девку.

Не совсем, значит, в яме. Ее немного барахтаюсь…

— Пошла нахер, — командую я, переворачиваясь на живот и закрывая глаза.

Девка смотрит на меня, словно не веря, что я вот так легко от нее отказываюсь. Ну как же, все же принцессы гребанные, единственные в своем роде…

А вот нихуя!

Одна единственная имеется, и все. Нет других! И нахуй не надо!

Девка, поняв, что ничего не продолжится, какое-то время отводит душу в мате, потом психованно собирается, обзывает меня импотентом и придурком и выметается за дверь.

Слышу ее шаги по дому, приглушенный взвизг, грохот, лай.

Это Шарик провожает гостью, похоже. Хороший пес. Лучше своего хоязина ебанутого…

Закрываю глаза, надеясь на приход того сна, где я уже практически трахал Радужку…

И слышу звонок в дверь!

Блять!

Вика забыла, что ли, что-то?

Вставать не планирую, продолжаю валяться. Все тело ноет так сильно, что, того и гляди, на части рассыплется…

Дверное полотно начинает сотрясаться от ударов. Нехилых. Шарик внизу надрывается от такого натужного лая, что еще немного и лопнет.

Встаю, пережидаю головокружение, и, цепляясь за стены, спускаюсь вниз.

Последние ступени преодолеваю на жопе, получая еще парочку вполне симпатичных синяков.

Встаю, потирая ушибленный зад, отпихиваю надрывающегося щенка и открываю дверь.

И первое, что вижу — резиновую страшенную рожу.

Это настолько сюр, что невольно отшатываюсь, а рожа движется на меня, тесня от выхода.

В панике пытаюсь сделать одновременно несколько действий: проморгаться, ущипнуть себя и встать в боевую, потому что первые два способа не помогают, а значит, происходящее не глюк, и значит, что это какая-то хуйня, от которой надо защищаться.

— Живой, придурок? — бубнит рожа голосом Немого, и я опять моргаю.

Неужели все? Белка? Напрыгнула? Но почему? Я не то, чтоб сильно злоупотреблял… Верней, одним и тем же не злоупотреблял, миксовал допинги… Не могла белка… Или могла?.. Бля…

Пока я пытаюсь удержать мозги от вытекания через уши, из-за резиновой рожи показывается не менее равнодушная морда Немого. Слава яйцам, вполне живого.

— Ты чего? Вдетый еще, что ли? — уточняет он и ставит резинового болвана, которого все это время держал перед собой, на пол.

— Это… — у меня голоса нет от стресса и облегчения. Не белка, ура, блять! Просто мой друг решил с утречка ко мне в гости подскочить. С приятелем, мать его. Чтоб добить уже окончательно, наверняка. — Это, блять, что?..

— Это — Герман, — с гордостью отвечает Немой, устанавливает болвана ровнее и с размаху лупит по резиновой морде.

Герман от удара слегка качается, но держится достойно.

Я падаю на диван, окончательно потеряв все силы, смотрю на Немого, как на сумасшедшего. Никакой логики в его поведении не наблюдается.

— И какого хера Герман делает здесь?

— Будет у тебя жить, — сурово говорит Немой, — Вовка, брат Альки, от сердца оторвал.

— А мне зачем? — вообще никакой логики…

— Чтоб ему рожу бил, а не сыну начальника ГАИ, — косится на меня Немой.

Я какое-то время туплю, переводя взгляд с одной одинаковой рожи на другую, связывая все нитки в одну.

Машинально почесываю сбитые костяшки… Ну что тут скажешь… Вполне вероятно, да. И это могло быть.

Я вчера же вообще не помню, что делал. Мог и рожу бить сыну начальника ГАИ. Мне-то глубоко похеру было, чья рожа под кулак попалась… Но вот Немой откуда?.. Он же с Алькой теперь все время? Стережет ее, как Цербер вход в ад.

— Мне Вовка позвонил вчера, — говорит Немой, — вопрос решили, там пацан нелегально находился, если папаша его узнает, что он на гонках был, то вломит похлеще тебя. Но все равно это залет, ты понимаешь?

— Да похуй…

Я падаю спиной назад, на мягкое покрытие дивана, закидываю руки за голову, смотрю в потолок.

Немой садится рядом, закуривает, молчит…

А потом спрашивает:

— Вообще нет?

Я знаю, о чем он, потому коротко отвечаю:

— Нет.

— А ты… Ну… Поговорить? — осторожно спрашивает Немой, а я только скалюсь уныло.

Прошло две недели с тех пор, как Радужка узнала про мой тупой спор.

И две недели, как я умираю каждый день.

И нет, я не сразу так стал себя вести.

Поначалу я уперто пытался с ней поговорить, поймать в универе, но Радужка показала наглядно, что значит “настоящий игнор”.

То, чем мы с ней занимались до этого, было такой лайт-версией, долгой прелюдией перед сексом…

А вот сейчас…

Она не пряталась от меня, нет. Если встречались в коридоре, то спокойно шла навстречу, скользя взглядом мимо, словно по пустому месту.

И тут не помогали ни мои слова, ни касания, ни попытки вывести на эмоции, ни те же самые тупые попытки в разговоры и тактильность, которая на ура срабатывала раньше.

Я-то думал, дурак, что это я такой красавчик, и она непроизвольно от меня течет! Потому что я так хочу!

А получается, все это время она хотела…

А теперь перехотела.

И все.

Просто все.

Через неделю я начал сходить с ума.

Нет, я и до этого не в себе был, но тут окончательно крыша поехала, я поймал Радужку на перемене и просто внаглую утащил в укромный уголок.

Прижал к стене, впился в губы жадно, кайфуя от ее слабости и ожидая ответа. Мне казалось, что она все еще хочет. Путь и обижается, сопротивляется, но хочет. Ну… Как раньше, да? Прокатывало же? Была же между нами печка?

А Радужка, вначале замерев от моего напора, затем пришла в себя и показала, что значит реальное сопротивление.

Как язык не откусила, до сих пор не понимаю.

И до яиц достала, хоть и мелкая совсем.

И, главное, что все это молча. Ни слова не проронила.

Она вообще ни слова мне не сказала после того вопроса про спор. И моего ответа.

Я помню, как повалился на пол, хрипя от боли в отбитых яйцах, а она поправила юбочку и пошла прочь.

Спокойно и равнодушно.

И вот тогда я понял: все. Это, блять, все. Ничего больше у меня не будет. Ничего не получится. Можно подыхать.

И пустился во все тяжкие.

Девки универские, которым неожиданно начало доставаться максимум моего больного внимания, взвыли и устроили гладиаторские бои в мою честь. Победительнице разрешалось все.

А я никому не отказывал, с мазохистским удорвольствием обжимаясь с очередной девкой в самых видных местах универа. И, желательно, в присутствии одной мелкой неприступной Радужки.

Хотелось, чтоб в ее глазах равнодушных хотя бы какое-то выражение промелькнуло… Хоть что-то.

Но нихера. Вообще нихера.

Я осатанел и ебнулся окончательно.

И вот, итог…

Сбитые костяшки, предстоящий занимательный квест с начальником ГАИ и резиновый мудак в моем доме…

Круто, я считаю.

— Слушай, ну не может быть, чтоб все как отрезало… — неожиданно выдает Немой, — нет, ты, конечно, мудак… Спорить… Учитывая, что она только-только из похожей истории…

Я рывком сажусь на диване, смотрю на Немого:

— Че сказал?

Но Немой, осознав, что ляпнул лишнее, затыкается и встает:

— Ладно, я пошел. Германа лупи, если кулаки чешутся. Больше я тебя выручать не буду, понял?

— А ну стоять! — рычу я, подпрыгивая и перехватывая друга за плечо, разворачиваю к себе, смотрю в безэмоциональную рожу, — говори, блять! Что там за история?

— Не могу, — крутит головой Немой, — я и так зря пизданул… Алька узнает, яйца открутит…

— Да ты и так без них давно! — выхожу я из себя, — зассал другу реальный расклад дать? Ты хоть понимаешь, что я сдохну?

— Ну… Никто от этого еще не сдыхал…

— Да? — скалюсь я, — а если Алька тебя кинет? Как будешь себя чувствовать?

— А с чего это ей меня кидать? — тут же начинает бычить Немой, наливаясь привычной дурной яростью, и раньше бы я давно уже оттормозился, но сейчас меня несет. И плевать на последствия.

— Просто так, блять! — ору ему в рожу, — касанешь и все! И все!

— Не будет такого…

— Не зарекайся, блять! Я тоже думал, что не будет! А оно — вот! Так что не зарекайся! Не хочешь говорить, пиздуй по холодку! Но ко мне не подходи больше, понял? Забудь, нахуй, про меня!

Я толкаю Немого в грудь и, развернувшись, с ходу луплю Германа по резиновой роже.

Ай, хорошо! Красава! Еще раз! И ногой! И еще! И еще! И еще!

Немой смотрит на меня со своей обычной нечитаемой рожей, молчит.

А мне плевать!

Я сильно занят, вымещая злобу на резиновом мудаке.

И вот реально легче становится!

— Ну ладно… — бубнит Немой, и я тут же разворачиваюсь к нему, чуть ли не в прыжке, смотрю жадно, не желая потерять ни крупицы информации, — но если сдашь меня Альке… Или расскажешь Поняшке, что знаешь что-то… Короче, я предупредил.

— Хватит прелюдии, — тороплю я его, — начинай!

— У нее бывший парень спорил на нее, — говорит Немой, и я мысленно стону, понимая теперь такую дикую реакцию Радужки, — целый год окучивал… И, практически, в койку уложил, но она узнала откуда-то… Они с Алькой так и познакомились: она переживала из-за Лекса, а Поняшка из-за своего мудака…

— То есть… — соображаю я медленно, — то есть… Это совсем недавно было, что ли?

— Ну да…

— Пиздец… — я сажусь на диван, упираюсь кулаками в лоб, — какой пиздец…

— Ну да… Понимаешь, она и без того дикая… Алька говорит, без матери росла, только отец и брат… Пацанка. Первая любовь, все такое… И такая хрень. И только отошла, а тут ты, придурок…

— И че мне делать теперь? — я поднимаю взгляд на Немого, — ну ведь это же хуйня была, а не спор, понимаешь? Да я вообще всерьез не принял… И, кстати, собирался Вилку отдавать субарика, если вдруг вспомнит…

— Ну… Ей-то похер на твои обстоятельства, — резонно замечает Немой, — ситуации похожие. Она теперь вообще никому не поверит. А уж тебе — тем более…

— Немой… — голос мой срывается на хрип, — но ведь я… Я же реально подыхаю… Я не думал, что так бывает… Это же постоянный пиздец… Постоянный, понимаешь? Мне че делать теперь?

— Остыть пока что, — говорит Немой, — дай ей чуть-чуть времени. Подожди.

Ему легко говорить, он свою Альку два года ждал. Пас, пас и выпас. Поймал момент, прихватил и теперь хер из лап выпустит.

А я… Я смогу так? Смотреть, как она ходит с другим, ждать, терпеть…

Представляю себе это все и отчетливо понимаю: не смогу. Прибью, нахер, и его, и ее. И себя.

Пиздец…

Немой разворачивается к дверям, дергает ручку, а я неожиданно вспоминаю, что в его словах меня цепануло:

— Немой… А почему Поняшка?

— Мелкая потому что, — пожимает плечами он, — это Алька так назвала… Ну бывай. Приходи в себя. Жизнь не заканчивается же.

Вяло киваю, смотрю на закрытую дверь, а затем валюсь на диван опять.

Шарик, до этого времени прятавшийся на кухне от новой незнакомой хуйни, выбирается и осторожно нюхает Германа.

А я лежу и думаю про Радужку. Поняшка… Надо же… Ей идет… Радужная и дерзкая. Поняшка…