10

Снова дорога. Только теперь другая машина. Какая-то разбитая иномарка. Но зато большая и просторная. Мы с комфортом располагаемся, в салоне, Кир за рулём. Интересоваться где он взял машину, бесполезно, как и то, куда мы держим путь. Он разговаривает со мной только по необходимости, а так делает вид, что нет меня. А я всё больше погружаюсь в чувство вины, хоть и злюсь на него, но это скорее побочная реакция. Мне проще злиться на него, чем признать, что я была не права.

Но я права!

Только всё же не стоило мне сбегать. Это я сейчас понимаю отчётливо, и угрызения совести, особенно тяжелы, когда я вижу, как Ромка вьётся возле отца, и даже Андрей, несмотря на их разногласия, нет-нет да выныривает из своей обиды, и тогда они болтают все втроём, как прежде. Им снова весело и интересно. А я лишена всего этого, могу только со стороны наблюдать за ними. И я виновата сама.

Что я хотела ему доказать своим побегом? То, что если он не будет считаться со мной, то потеряет. Может глупо. Но как вспомню, как пыталась говорить с ним, убеждала рассказать мне всё, а мои слова словно, об стену горох, то снова прихожу к мнению, что поступила правильно.

Наверное…

Боже, даже страшно представить что он пережил, не найдя нас дома!

Это очень жестоко с моей стороны, но его пренебрежение моим мнением, когда дело касалось напрямую нашей семьи, вынудило меня так поступить. Для меня это тоже было неожиданно, и тогда казалось самым верным, а сейчас…

Я уныло смотрю на проплывающую мимо лесополосу, и вполуха слушаю разговор моих мужчин, хотя, что там моих, один из них уже точно не мой.

Весь день проводим в дороге, и когда вечером на горизонте показываются домики какой-то деревеньки я надеюсь, что мы всё же остановимся здесь на ночлег.

Складывается такое впечатление, что мы убегаем. Так как я убегала от Кира, а теперь мы бежим вместе.

Мальчишки уже давно не болтают, апатично смотрят в окна, да и у Кира, залегла, хмурая морщина на лбу, видно, что он устал. Нам всем необходима передышка, а мне бы ещё понять, что происходит.

***

Простой бревенчатый дом. Ставни закрыты. Ворота, калитка тоже. Нежилой.

А ещё напоминает тот, в котором мы когда-то встречали Новый год с Андреем, а потом и с Киром.

Но Кир, ловко что-то поддевает у калитки, когда мы озадачено с мальчишками высыпаем из машины, таращась на эту развалюху. Калитка открывается, Кир заходит во двор, а потом и ворота тоже открывает, загоняет машину. Мы к тому времени топчемся уже в запущенном и заросшем дворе, возле закрытых дверей дома.

- Чей это дом? - не удерживаюсь от вопроса, но уже по привычке не жду ответа.

- Бабки моей, - всё же отвечает Кир, и, порывшись под крыльцом, достаёт ключи, идёт открывать дом.

- Так мы получается…

- Да мы в деревне Дмитриевке, Тюменской области, - снова отвечает он, и открывает дверь, в тёмные сени дома.

- А хозяйка где? – снова интересуюсь я, проходя за ним, и придерживая Ромку за плечо, потому что тот смотрит больше по сторонам, чем под ноги. Следом за нами идёт Андрей.

- Умерла давно, лет десять уже, - Кир открывает вторую дверь, которая ведёт непосредственно в дом, и на нас тут же падает затхлый и горячий аромат, вперемешку с сушёными травами.

- Фу, - корчит личико Ромка.

- Ну что ты, приятель, - улыбается ему Кир, и подхватывает на руки, - сейчас проветрим здесь, и всё будет нормально.

Они проходят в тёмную глубь дома, а мы с Андреем переглядываемся, и так и топчемся на пороге.

- Мам, почему мы здесь? – спрашивает Андрей.

- Не знаю Андрюш, Кир мне почти ничего не говорит, - вздыхаю я, и делаю робкие шаги в дом.

- Мам, а ты его ещё любишь?

Такой неожиданный и несвоевременный вопрос, что я замираю снова.

- К чему такой вопрос, Андрей? – не нахожу ничего лучше, чтобы задать встречный.

- Просто спросил, - тупит взгляд сын, - хотел знать, мы ещё семья, или уже нет.

- Независимо от того, какие отношения у нас сложатся с Киром, для тебя он всё равно близкий человек, - я притягиваю его за руки, но он весь деревенеет, не даётся.

- Но вы не будете вместе? – пытливо вопрошает он, заглядывая мне в глаза.

- Я не знаю, Андрей, - опускаю плечи и попытки привлечь сына ближе, - не знаю.

Андрей вдруг переводит взгляд за меня, и тут же тупится. Я оборачиваюсь, позади стоит Кир. Понять слышал ли он наш разговор, невозможно. Его лицо непроницаемо, губы скрыты косматой бородой и усами, а глаза уже по обыкновению холодные и презрительные.

- Заходите в дом, мне нужно уйти, - командует он, и проходит мимо, обдавая своим теплом с ароматом усталости, в которой, и пыльная дорога, и терпкий аромат пота.

Я иду следом, подтолкнув Андрея в открытые двери.

- Кир, ты надолго? – мне честно не очень светит оставаться одной в незнакомом месте с детьми, особенно после того приключения.

На улице пламенеет закат, окрашивая всё в какой-то торжественный оранжевый, словно горят последние минуты этого дня, вот-вот в пепел превратятся.

- Нет, - бросает он, даже не оборачиваясь.

Обходит машину и прикрывает за собой калитку, оставляя меня на пороге одну.

Всё, что я заслужила.

Следующие полчаса, я привожу в порядок, наше временное жилище. В доме две спальни, гостиная и кухня. И надо признать, что кроме пыли и затхлости, в доме чисто. На полу домотканые половики. Ставни не открываем, но здесь есть электричество, и подведена вода. Я нахожу ведро, и тряпку, и мою везде пол. Потом протираю пыль. Дверь открыта настежь, и Ромка, то и дело носится то на улицу, то в дом, не слушает ни меня, что я только что помыла пол, ни Андрея. Весь в отца, с этой своим упрямством. И я чувствую что завожусь, но срываться на ребёнка не хочу, и поэтому тру всё подряд, прокручивая в голове, в очередной раз, мысленный диалог с Киром, словно он стал меня слушать. И если бы он спросил о причине, и понял, я бы донесла до него все свои переживания. Все упрёки к нему. Но это только фантазии.

Из машины достаём нехитрую провизию. Тушенка, консервированная фасоль, хлеб, крекер. Вода в бутылках. Хотя здесь есть и посуда и плита и мойка, но пока не вернулся Кир, мы ужинаем так.

Мальчишки после ужина заваливаются на боковую, кое-как заставила и одного и второго, освежиться в тазу, что нашла на кухне. Они вдвоём падают на кровать, и Ромка тут же просит свою любимую книгу, оставляю его на попечении Андрея. Тоже спешу немного освежиться, пусть и холодной водой, и в мелком тазу, но мне его хватает, и становится легче.

Сыновья уже спят, и я устраиваюсь на скрипучем диване. Кира всё ещё нет. Сказал же что ненадолго, а его всё нет. Может он назло мне. Чтобы я знала своё место. Я же вечно с ним в конфронтации вступаю. А он вечно стремился меня под себя подмять. Так мы и жили. И хорошо нам было. Очень.

Что же я наделала?

Слёзы снова стремительно обожгли щёки. Если бы я могла, я вернула бы всё назад, и ни за что не предала бы его, довольствовалась тем, что имею.

Слышишь ты чёрствый чурбан! Я так люблю тебя! Так сильно! Но ты же не простишь меня! Никогда!

Не замечаю, как проваливаюсь в сон, только когда рядом прогибается и скрипит диван, понимаю что заснула.

Кир ложится рядом, почти на край, между нами столько места, пространства. Между нами пропасть. Но я не смею сделать первый шаг. Я очень боюсь его презрения.

Я сыта им.

Я объелась им.

Ещё немного и меня вывернет от него. От этого холодного прожигающего взгляда. Всё что могу, это таращится в темноту, и мысленно вырисовывать его силуэт. Я представляю, что он лежит ко мне спиной. Вензеля и надписи татуировок на загорелой коже шевелятся в такт его дыханию. Голова слегка откинута назад, и виден немного профиль. Сейчас черты его лица расслаблены, и серые глаза закрыты, а губы не кривятся, и в голове не рождаются новые мысли о том какая я дрянь.

А я дрянь!

Дрянь, которая с замиранием сердца, лежит и слушает его размеренное дыхание и наслаждается хотя бы этой близостью.