Часть 2 · Дело о безутешном отце

I

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Из задумчивости ее вывел голос нанимателя:

– Амалия, вы готовы?

Она в очередной раз поразилась, с какой тщательностью и торжественностью пожилой господин подготовился к сегодняшнему вечеру. Седые волосы до плеч аккуратно зачесаны назад. Черный бархатный костюм идеально отглажен и, несмотря на запустение осиротевшего уже как полгода дома, где они собрались, кажется, что на него не упало ни пылинки. Туфли надраены до зеркального блеска. Наниматель, господин Назаров, словно готовился к высочайшей аудиенции. «Или к собственным похоронам», – мелькнула мысль у нее в голове.

– К такому нельзя быть готовой. Вы уверены…

– Амалия, вы не первая, кто задает мне этот вопрос, даже за сегодняшний вечер, – отвечая, мужчина баюкал на ладони блестящую безделушку-колокольчик. – Я уверен, более чем когда-либо. Возможность увидеть ее еще раз… Последний раз… Это стоит любых усилий, любого риска. Будь у вас… – он осекся, поймав ее взгляд на колокольчике, и пояснил: – Я подарил его Марии, когда она была еще девочкой. Дочь обожала эту безделушку. Словом, вы бы меня поняли. Но я вижу неуверенность. Вы же не хотите бросить нас в самую последнюю минуту?

Его холодные глаза оглядели молодую женщину с головы до ног. На мгновение ей захотелось тряхнуть головой, сказать: «Да, я отказываюсь участвовать в вашей безумной затее», хлопнуть дверью, оставить за спиной этот мертвый дом, этого неприятного старика, этот жуткий вечер. Но разум возобладал над эмоциями. Наниматель шел на этот риск ради своего прошлого, она – ради будущего.

– Нет. Я готова. Мы приступаем?

– Да, ждали только вас.

В зале, просторном настолько, что многочисленные свечи не могли полностью разогнать царящий в нем мрак, собрались еще шестеро гостей. По роду своих занятий Амалия знала каждого из них, однако вместе эти выдающиеся в своих областях люди собрались, на ее памяти, впервые. Несомненно, каждый из них был привлечен щедростью Назарова. Не бескорыстной, конечно же.

В центре зала стоял громадный прямоугольный стол. Вокруг него по полу расползлись причудливые узоры, символы и письмена на языках, последние носители которых канули в Лету сотни и тысячи лет назад. Линии сплетались между собой в сложные геометрические фигуры. То тут, то там в глаза бросались знакомые элементы – пентакли, символы стихий или северные руны. В фигуры были вплетены восемь защитных кругов, для каждого участника ритуала, дополнительно укрепленные именами ангелов и демонов на арамейском. Результат нескольких месяцев упорной работы шестерых опытных мастеров, что сейчас собрались в этой комнате. Амалия принимала в их изысканиях лишь опосредованное участие. Ей предназначалась другая роль – пожалуй, куда более важная. И опасная.

В центре стола покоился длинный узкий предмет, укрытый белой тканью, похожей на погребальный саван. Амалия догадывалась – нет, знала, – что скрывается под покровами. По спине пробежали мурашки. Вновь захотелось развернуться и бежать отсюда как можно скорее. Над столом и его ужасным содержимым, почти невидимое в темноте, нависло огромное старинное зеркало в дорогой оправе, удерживаемое толстыми канатами. Убранство комнаты дополнял еще один столик, кажущийся настоящим карликом на фоне обеденного монстра. Его занимали стопки книг, а также поднос с семью хрустальными бокалами, наполненными мутной жидкостью.

От группы гостей отделился единственный, с кем Амалия работала в прошедший месяц, – Олег Нейман, болезненно худой тип с длинными сальными волосами и орлиным носом. Неприятный человек, но безмерно образованный и талантливый – она успела в этом убедиться.

– Госпожа Штеффель, спасибо, что присоединились к нам. Без вас сегодняшний вечер не имел бы смысла. Начнем?

– Пожалуй, – с этими словами наниматель отправился к столу. Он ненадолго остановился перед свертком. Его ладони скользнули под ткань, а затем занял свое место во главе.

Амалия последовала за ним, почти уже уверенная, что тем самым предопределяет свою участь.

II

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

– Вы весьма интересный человек, господин Корсаков, – медленно, словно смакуя каждое слово, проговорил жандармский полковник, не переставая сверлить взглядом сидящего напротив Владимира. Они находились в маленьком душном кабинете без окон. Где-то рядом, за этими стенами, шумел Невский, плескалась Нева, звенел колоколами Исаакий, но в комнатушке царили мертвая тишина и затхлость. Убранство отличалось редчайшим аскетизмом: стол, два стула (один занимал хозяин кабинета, второй – сам Корсаков), книжный шкаф, забитый папками и старинными книгами. Не то монашеская келья, не то склеп.

Молодой человек ощущал мерзкий холодок, скользящий по спине. Не сказать, что жандарм выглядел устрашающе – обыкновенный мужчина, разменявший шестой десяток. Тронутые сединой редеющие волосы, тонкие усы, крупный нос – ничем не примечательное лицо. Да, очень высок, настолько, что вынужден слегка сутулиться под низким потолком. Да, могучие руки, которыми, казалось, можно крошить в песок кирпичи. Да, с неприятным низким скрипучим голосом и колючим взглядом. Владимир, несмотря на свою молодость, успел столкнуться с такими ужасами, что свели бы с ума (или в могилу) и более зрелого мужчину. Однако сейчас он сидел на стуле перед внешне обыкновенным жандармским полковником – и чувствовал себя кроликом, которого удав вежливо пригласил посетить свои охотничьи угодья.

– Двадцать шесть лет. Единственный сын действительного статского советника, графа Николая Васильевича Корсакова. Внук героя Отечественной войны Василия Корсакова, – полковнику не нужны были записи, он не сводил глаз с лица собеседника, извлекая факты из памяти. – Родился в Смоленской губернии. Обучался на дому, затем в гимназии. По окончании отправился в кругосветное путешествие. В 1874 году поступил своекоштным [11] студентом в Московский университет. И вдруг – пуф! Исчез перед самой войной [12] без объяснения причин. Вернулся в 1878-м с именным письмом графа Милютина [13], без малейших препятствий восстановившись и закончив обучение. Перебрался в столицу, где и пребывал до июня сего года, когда ему удалось снова пропасть из виду на несколько месяцев. Да вы просто маэстро исчезновений, Владимир Николаевич!

– Вы так много знаете обо мне, а я – ничего о вас, господин полковник, даже вашего имени. Несколько несправедливо, не находите? – Несмотря на нервозность, которую внушал ему полковник, Корсаков заставил себя невежливо ответить вопросом на вопрос.

– Не нахожу, за справедливостью вам к народникам! – весело оскалился жандарм. – Не воспримите как побуждение, Владимир Николаевич, это я так, озорничаю. Что же касается имени… «Что в имени тебе моем», как сказал поэт. Отмечу лишь, что в министерстве у нас есть общий знакомый, премного вам благодарный за предпринятое летом путешествие.

Корсаков постарался сохранить бесстрастное выражение лица, хотя больше всего ему хотелось досадливо поморщиться. «Мсье N.»! Владимир надеялся, что чиновник сохранит его участие в охоте на художника-убийцу Стасевича в тайне, ведь его поручение не имело никакого отношения к государственным делам. Якшание с Корсаковым, имеющим репутацию оккультиста, простительно развращенному свету, но не пристало могущественному бюрократу. Пусть он представился как «мсье N.», но в миру его должность звучала более чем солидно – товарищ министра внутренних [14] дел Назаров. Неудивительно, что наниматель так пекся о своей анонимности при встрече. Зря, конечно, – Корсаков умел пользоваться семейными связями и к моменту встречи в кафе «Доминик» прекрасно понимал, с кем имеет дело.

– Не судите его строго, – словно прочел мысли Владимира полковник. – Ваш знакомый отличался образцовой скрытностью, но так уж получилось, что подобные события не имеют ни малейшего шанса пройти мимо меня.

– И вы вызвали меня сюда потому, что… – начал Корсаков и выжидающе замолчал. Он обратил внимание, что полковник сказал «отличался». Означает ли это, что его бывший наниматель внезапно стал излишне разговорчив? Или что его уже нет в живых?

– Потому что мне интересны обстоятельства исчезновения одного петербургского художника и гибели уездного исправника из Пермской  губернии. – Жандарм выдержал паузу, пристально рассматривая резко вспотевшего (то ли от духоты, то ли от напряжения) Корсакова, а затем громко и хрипло расхохотался. – Видели бы вы себя в зеркало, Владимир Николаевич! Будьте покойны, ваш вояж имеет к сегодняшнему разговору исключительно опосредованное отношение. При условии, что вы не откажетесь выполнить одну мою просьбу, конечно, – сказано это было спокойно, но Корсаков прекрасно понимал, на что хозяин кабинета намекает на самом деле. – Скажите, вы встречались с упомянутым господином из министерства после возвращения?

– Я даже не знаю, о каком господине вы говорите, – Владимир призвал на помощь весь карточный опыт, дабы сохранить спокойное лицо. – Но могу сказать, что, вернувшись в Петербург, я совершенно точно не имел сношений с чиновниками министерства внутренних дел.

Это было даже отчасти правдой. Полагавшийся Корсакову гонорар передал ему молчаливый посыльный, похожий на обезьяну. Тот самый, что следил за Владимиром в кафе «Доминик» при его первой и единственной беседе с нанимателем. С самим мсье N. с тех пор Владимир не встречался.

– Изящно. Принимается. – Полковник с одобрительной ухмылкой откинулся на жалобно скрипнувшем стуле. – Бьюсь об заклад, что либо он действительно к вам не обращался, либо вы сказали, что не в силах ему помочь.

– Помочь в чем?

– Видите ли, наш общий знакомец – я буду называть его так, несмотря на ваши увертки, – в последние несколько месяцев чрезмерно увлекся метафизическими материями. Конечно, на него повлияла потеря единственной дочери, вдовствующей баронессы Марии Ридигер, господина из министерства в этом можно понять. И его стремление к мести я тоже одобряю. Но вот следующий шаг оказался… предосудительным, скажем так. Видите ли, вы были не единственным знатоком оккультных дел, к которому он обратился.

– Считайте меня оскорбленным в лучших чувствах… – пробормотал Владимир. Направление разговора нравилось ему все меньше.

– Согласен. Его духовные поиски отнимали у нашего знакомца все больше времени, и вскоре он начал пренебрегать не только судьбой своей внучки Екатерины, но и делами службы. И тут, словно тень отца Гамлета, на сцене появляюсь я. Видите ли, когда надежный и зарекомендовавший себя годами беспорочной службы чиновник такого ранга начинает вести себя несообразно должности, это вызывает пересуды. Я был вынужден установить наблюдение за нашим знакомцем, установить круг его общения и интересов. Но две ночи назад произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Что же? – Владимир подался вперед, заинтригованный против своей воли.

– Во-первых, он собрал круг из семи приближенных и закрылся на ночь в стоящем пустым особняке своей дочери на Большой Морской – дом, как и все ее средства, отошли к нему до достижения внучкой совершеннолетия. Круг гостей был… Своеобразным. Во-вторых, некто осквернил склеп его дочери на Волковском кладбище. Останки несчастной пропали. Правда, узнали мы об этом несколько позже. Зато тем же вечером мои офицеры, дежурившие у черного входа, сообщили, что некие непрезентабельные личности доставили в особняк предмет, завернутый, как им показалось, – полковник выдержал паузу, – в саван.

Корсакову почудилось, что волоски на затылке готовы встать дыбом, наэлектризованные внезапно охватившим его порывом ужаса.

– Но интересно даже не это, – невозмутимо продолжил полковник. – Как вы уже поняли, все выходы находились под полным нашим наблюдением, но весь следующий день из дома никто не выходил. Войти пытались трое сотрудников министерства, лично преданных сами знаете кому. Но мы их задержали и продолжили наблюдение. Сегодня утром я отдал приказ проверить особняк. Внутри было пусто. Восемь людей, вошедших в него, включая нашего знакомца, словно исчезли с лица земли. Владимир Николаевич, я вызвал вас потому, что мне чертовски интересно, куда они могли подеваться…

III

За две недели до ритуала, Санкт-Петербург, дом тайного советника Назарова

Нотариус оторвал взгляд от прочитанного документа и, не в силах побороть удивление, воззрился на хозяина кабинета.

– Если вы позволите себе замечание о здравом уме и твердой памяти, я прикажу вышвырнуть вас отсюда и предприму все от меня зависящее, чтобы лишить вас права практиковать не только в столицах, но и во всех крупных городах империи, – товарищ министра Назаров даже не потрудился повысить голос. Обещание было высказано буднично, однако у нотариуса не осталось сомнений, что угрозу приведут в силу без малейших раздумий.

Вопрос, ради которого нотариус прибыл на эту встречу, получался щекотливый и требовал соблюдения всех формальностей. Правила составления завещаний строго регулировались десятым томом «Свода законов Российской империи». Согласно ему, «духовное завещание есть законное изъявление воли владельца о его имуществе на случай его смерти». Документ, лежащий перед нотариусом, безусловно, имел все признаки духовной. Единственное нетипичное, хоть и допустимое, отклонение от привычных правил – отсутствие душеприказчика. Согласно завещанию Назарова, исполнителем завещания выступал непосредственно наследник. С точки зрения Свода законов все приличия соблюдались. Обыкновенно заявитель присутствовал бы в конторе нотариуса, однако ввиду статуса Назарова юрист почел за лучшее прибыть к нему домой вместе с экземпляром актовой книги. Помимо них, в кабинете присутствовала необходимая тройка свидетелей – все как на подбор мрачные, молчаливые и вызывающе серые. Доверенные лица, подчиненные Назарова. Еще один мужчина, с длинными сальными волосами и крючковатым носом, расположился в темном углу за спиной гостя.

Сомнения возникали именно в части, которую озвучил сам Назаров. Нотариус видел завещания, в которых все наследство раздавалось на благотворительность. Видел завещания, оформленные в порыве злобы или в качестве мерзкой шутки из могилы. Но товарищ министра не выглядел ни меценатом, ни шутником. А личность одного из наследников нотариуса беспокоила. Отсюда – и сомнения в здравом рассудке хозяина кабинета, ведь душевнобольные не имели права оставлять духовные. Что же делать?

– Что вы, у меня и в мыслях не было усомниться! – пробормотал  нотариус. – Позвольте лишь еще раз уточнить: в своем завещании вы хотите разделить все наличные и имущество на две равные части. Одна из них достанется вашей внучке Екатерине. Обязанность по распоряжению данными капиталами до достижения ею совершеннолетия, а также вторая часть наследства полагается…

– Лицу, указанному в завещании, – закончил за него Назаров.

«Безумен! Он положительно безумен!» – подумал нотариус. Но как это доказать? И, главное, стоит ли рисковать ради этого своей карьерой? С другой стороны – репутация. Утвердить завещание душевнобольного? Его же на смех поднимут! Нотариус судорожно перебирал в голове известные ему статьи законов, которые могли бы снять с него ответственность, – и, наконец, светлая мысль посетила его голову!

«Отстранение от наследования по недостойности»! Внучка Назарова, которой, по закону, должны были достаться все средства и имущество, или же ее опекуны могли бы подать иск и доказать, что второй наследник принуждением или обманом побудил товарища министра вписать свое имя в завещание. А учитывая репутацию указанной личности – они без труда выиграют дело. Да, это выход!

– Да-да, конечно, простите меня, – просветлев лицом, забормотал нотариус. – Профессиональное, знаете ли. Во всем хочу быть уверен.

Он вздрогнул, когда за спиной раздался сухой смешок. Обернувшись, нотариус заметил, как недвижимый господин с длинными волосами смерил его презрительным взглядом.

– Конечно, – милостиво кивнул товарищ министра, не обращая внимания на веселье неизвестного гостя. – И теперь, когда вы во всем уверены, в присутствии троих свидетелей вы внесете данный текст в актовую книгу, я заверю его своей подписью и получу на руки выписку, которая и достанется означенному лицу. Я ничего не упустил?

– Э-э-э… – Глазки нотариуса перебегали с хозяина кабинета на черновик завещания и обратно. Либо он сейчас заявляет, что не может удостоверить подобное сумасбродство, либо… – Вы ничего не упустили, ваше высокопревосходительство. Мне потребуется буквально несколько минут.

«Безумен, – думал нотариус, внося текст в актовую книгу под тяжелым неотрывным взглядом Назарова, – он положительно безумен!»

IV

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

Из кабинета полковника Корсаков вышел в крайне задумчивом настроении. До встречи с жандармом он пребывал в уверенности, что государственным служащим абсолютно не интересны дела оккультные. Да, его семью не раз просили о помощи и высокопоставленные сановники, и приближенная ко двору знать, и даже сам императорский дом нет-нет да и призывал Корсаковых. Но ему и в голову не могло прийти, что паранормальными делами могут заниматься жандармы. Политическая полиция охотилась на нигилистов, присматривала за вольнодумцами и занималась охраной императорской фамилии. Но полковник, учинивший ему эдакий дружеский допрос, явно хорошо разбирался в вопросах, которые Владимир всегда считал прерогативой Корсаковых. Жандарм ничего не говорил прямо, предпочитая изъясняться аккуратными намеками, но легче от этого не становилось. Он знал, что мсье N. нанял Корсакова. Знал про Стасевича. Знал про смерть Родионова. И, конечно же, знал, что бесследное исчезновение восьми человек – это загадка как раз для Корсакова.

Перед входом в управление градоначальства и полиции на углу Адмиралтейского и Гороховой улицы Владимира уже ждал экипаж. Молодой жандармский поручик распахнул перед ним дверь.

– Если возможно, заедем сначала ко мне. Перед тем как заняться вашим делом, мне нужно забрать кое-какие вещи, – попросил Владимир.

– Как скажете, – кивнул поручик. Экипаж тронулся. Погода стояла неприятно осенняя – промозглый холод и дождь. Мойка и выстроившиеся вдоль нее дома из-за туч приобрели раздражающий глаз мышиный оттенок. Владимир отвернулся от окна и с любопытством воззрился на соседа по экипажу.

– А у вас-то имя есть? – поинтересовался он, памятуя о скрытности полковника. У молодого офицера напротив было добродушное, открытое лицо, голубые глаза и обязательные усы – такое ощущение, что без них в жандармы просто не брали. Светлые волосы зализаны назад. Форма, несмотря на непогоду, каким-то чудом (или, что вернее, невероятными усилиями) оставалась безукоризненно чистой.

– Постольский, Павел Афанасьевич, прикомандирован к вам Жандармским полицейским управлением железных дорог! [15] – Поручик улыбнулся и протянул Корсакову руку. – Хотя если быть точным, то прикомандирован к ведомству господина полковника, а он уже приказал сопроводить вас.

Следом за рукопожатием перед глазами Владимира привычно мелькнула яркая картинка – вот он, гордый и светящийся от счастья, стоит в идеально сидящем голубом мундире посреди бедной и скромной, но содержащейся в образцовом порядке комнаты. Пожилая женщина напротив охает и причитает, утирая материнские слезы. Владимир любил такие простые и понятные картинки – в случае поручика она исчерпывающе объясняла идеальный внешний вид и энтузиазм молодого офицера.

– Рад знакомству, Владимир Николаевич, – продолжил Постольский, не подозревая о видении собеседника. – А насчет имени господина полковника… Не берите в голову. Анонимность – часть его профессии, и он очень ею дорожит.

– Так бы и сказали, что сами не знаете, как зовут начальство, – поддел собеседника Корсаков. Тот еще раз улыбнулся, но промолчал. «Неужели и правда не знает?» – мелькнула у Владимира шальная мысль. Что же это за полковник такой, что не раскрывает имени даже подчиненным?

Экипажу пришлось сделать порядочный крюк. Особняк на Большой Морской располагался очень близко к управлению градоначальства, а вот жилище Корсакова – совсем в другой стороне. В Петербурге Владимир снимал просторную квартиру на втором этаже новенького, только что построенного доходного дома в Манежном переулке, за Спасо-Преображенским собором. Звон колоколов, лившийся в открытые окна, радовал Корсакова весь остаток лета и теплые деньки сентября. Сейчас, конечно, ставни нараспашку он уже не оставлял – желание выстудить или, того хуже, затопить квартиру у него отсутствовало.

Корсаков жил один. Ни постоянного лакея, ни кухарку он нанять себе так и не удосужился. Все слуги были приходящими и никогда не задерживались дольше необходимого. Род занятий Владимира неизбежно вызвал бы лишние шепотки и пересуды, которых он предпочитал избегать. Мужчины из рода Корсаковых еще со времен его деда признавали только слуг из одного семейства. Дед Владимира, Василий Александрович, когда-то спас жизнь своему врагу, су-лейтенанту наполеоновской армии, Жозефу Верне. С тех пор француз и его потомки верой и правдой служили Корсаковым. Но внук Жозефа, Шарль, сейчас учился в Варшавском университете, оставив место личного слуги Владимира временно вакантным.

Уютными и обжитыми его холостяцкие апартаменты назвать было сложно. Лишь одна комната была приведена в относительный порядок – рабочий кабинет, уставленный книгами и необходимым оборудованием. Гостей, пусти их Владимир на порог, несомненно, поразило бы разнообразие собранных предметов. Новенький цейсовский микроскоп соседствовал с алхимическим тиглем. На верстаке у стены притулился натуральный оружейный станок для снаряжения патронов разного калибра. Еще один столик занимала миниатюрная химическая лаборатория. За стеклянными стенками серванта виднелись ряды необыкновенного вида свечек. С крючков для одежды свисали цепочки с амулетами, одного вида которых хватило бы, чтобы отлучить Корсакова от церкви. Словом, не зря Владимир отказывался от постоянных слуг, запирал кабинет на замок, а ключ хранил всегда при себе.

Погоня за Стасевичем, в которую он ринулся с одним лишь пистолетом и уцелел, скорее, чудом, заставила Корсакова основательно задуматься о подготовке на случай, если такая ситуация возникнет вновь. Поэтому в кабинете ждал своего часа заранее собранный тяжелый саквояж, под завязку набитый предметами, которые могли бы пригодиться при столкновении с непознанным – начиная от обыкновенного мела и заканчивая футлярчиком с пузырьками из разноцветного медицинского стекла.

Владимир уже собирался спуститься к ждущему его экипажу, когда из угла полупустой гостиной раздался знакомый голос, заставивший молодого человека вздрогнуть от неожиданности:

– Я смотрю, на этот раз ты основательно подготовился.

– Петр… – в выдохе Корсакова раздражение соседствовало с   облегчением. – Я же просил не являться ко мне так.

– Как «так»? – Дотоле незамеченный гость, привольно развалившийся в любимом корсаковском кресле у окна, вопросительно взглянул на Владимира.

– Без приглашения. Что ты здесь забыл?

– А что, мне нужен повод, чтобы проведать младшего брата и поделиться родственными наставлениями? – ухмыльнулся Петр Корсаков.

Владимир унаследовал скорее черты отца – средний рост, густые темные волосы, голубые глаза. Он мог по праву считаться в меру симпатичным молодым человеком, особенно когда с годами прошли юношеские пухлость и нескладность, придававшие ему одно время сходство с толстовским Пьером Безуховым. Но его старшему брату досталась резкая балканская красота матери. Когда Корсаковы оказывались вместе на балу или званом обеде, все женское внимание безраздельно доставалось Петру, заставляя Владимира в раздражении сидеть за столом и заедать обиду. Что, собственно, и объясняло его юношескую пухлость.

– Где были твои родственные наставления, когда я, на свою голову, согласился найти Стасевича?

– О, я был уверен, что ты справишься! – беспечно махнул рукой Петр. – К тому же это был твой первый самостоятельный концерт. Можно сказать – боевое крещение. Я решил не мешать.

– А теперь ты считаешь, что я не справлюсь?

– Я считаю, – посерьезнел старший брат, – что погоня за Стасевичем толкнула тебя на путь, откуда нет возврата. Допустим, тебе нужно было вновь почувствовать азарт погони. Но в первую очередь стоило бы задуматься, чего эта стезя может стоить. Если ты хочешь продолжать – то теперь уже прекрасно знаешь, с чем столкнешься. Если, конечно, тебе нужны были напоминания. Еще есть время отказаться. Поручение жандармов – это следующий шаг. Почти окончательный. Сделаешь его – и во всем, что последует дальше, будешь виноват ты, и только ты один. Тогда, на Балканах, со мной и отцом, ты впервые увидел, что таится по ту сторону порога. Затем – снова, когда заглянул в картину Стасевича. И мы оба знаем, чем может обернуться жандармское поручение. Как думаешь, сколько раз тебе будет везти, пока что-то с той стороны не посмотрит на тебя в ответ?

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы, – грустно покачал головой Корсаков-младший. – Думаю, не стоит тебе говорить, чтобы ты уходил так же, как пришел.

Не дожидаясь ответа, он вышел из квартиры и сбежал по лестнице.

– Как-то вы долго для одного саквояжа, – заметил Постольский, переминавшийся с ноги на ногу у входа. Зонт не спасал поручика от ветра и брызг дождя, но ожидать в экипаже ему не позволяли представления о службе.

– Mieux vaut bonne attente que mauvaise hâte [16], – раздраженно бросил Корсаков. – Будьте любезны!

Саквояж он мстительно вручил Постольскому. Пусть потаскает, раз уж жандармам потребовалась его помощь.

Экипаж, обогнув собор, вновь вывернул на Литейный. Вдоль проспекта, служившего одной из главных магистралей столицы, тянулись вереницы доходных домов и магазинов, мелькнули училище ордена Святой Екатерины и растянувшийся напротив массивный корпус Мариинской больницы.

Всю дорогу поручик старательно смотрел в окно, но нервно постукивающий по полу носок жандармского ботинка подсказывал Корсакову, что Постольский отчаянно хочет задать ему какой-то вопрос. И, судя по всему, скоро его терпение иссякнет. Произошло это, когда экипаж свернул с Литейного проспекта на Невский.

– Владимир Николаевич, не сочтите за назойливость, но мне было сказано, что вы выступите партикулярным консультантом [17], – наконец начал Постольский. – Вот только ни словом не обмолвились про область ваших, э-э-э… консультаций.

– Объяснение необъяснимого, – ответил Корсаков. Молодой поручик ему нравился, но упустить шанс для ерничества он просто не мог. Остаток пути до Большой Морской они ехали молча.

V

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Тайный советник Назаров занял место во главе стола. Он напоминал дирижера, требующего внимания от своих музыкантов. Амалия остановилась у противоположного конца стола, в центре защитного круга, вплетенного в одну из начертанных фигур. Пятеро участников ритуала также заняли свои места – трое с одной стороны, двое с другой. Остался лишь Нейман, который поднял со столика в углу поднос с бокалами и направился к ним.

– Олег, я должен быть первым, не перепутай, – хрипло напомнил Назаров.

– Уж не сомневайтесь, – с мрачным смешком ответил Нейман. Амалию удивила эта фамильярность – похоже, Олег и их наниматель общались между собой куда чаще, чем ей думалось.

Назаров внимательно осмотрел бокалы, после чего взял свой. Амалия заметила, что колокольчика у него в руках уже не было. Неужели оставил под саваном?

Она еще раз обвела взглядом зал. Высокий потолок, кажущиеся черными дубовые панели на стенах, огромное старое зеркало под потолком, отражавшее стол, собравшихся и пол, выстланный идеально ровным паркетом. В этот момент Амалии почудилось, что она стоит под сводами мрачного собора, посвященного странным и страшным богам.

Нейман оторвал ее от размышлений. Он обошел вокруг стола, подавая каждому участнику ритуала нужный сосуд, после чего занял последнее свободное место, по правую руку от нанимателя. Оглядев присутствующих, он начал:

– Я не буду подробно описывать, что требуется от каждого из вас, как не буду напоминать и о гибельности малейшей ошибки. Круг открывает врата, госпожа Штеффель призывает искомый дух. Контакт необходимо поддержать всего несколько мгновений, чтобы его высокопревосходительство мог проститься с дорогим человеком. Эти мгновения потребуют от вас напряжения всех душевных сил, но если никто не дрогнет, то к концу этой ночи каждый из здесь присутствующих сможет гордо сказать: «Я прикоснулся к тайнам мироздания, узреть которые тщетно мечтали выдающиеся умы прошлого». И, – тут он позволил себе лукавую улыбку, – станет значительно богаче.

Он поднял свой бокал и обвел взглядом собравшихся.

– До дна!

– До дна! – повторили гости.

– До дна! – сухо произнес Назаров последним.

Каждый участник ритуала осушил свой бокал. Напиток Амалии был отвратителен на вкус, но она заставила себя проглотить горькую жидкость. За дурманящие зелья, призванные облегчить работу медиума, отвечал Нейман.

Назаров простер руки в стороны. Один за другим участники ритуала поставили бокалы перед собой и образовали кольцо, встав вокруг большого стола и едва касаясь кончиками пальцев ладоней друг друга. Амалия почувствовала, как физические ощущения покидают ее, однако разум обретает небывалую остроту. Она подняла взгляд вверх, на зеркало. В нем отражались она сама, стол и чудовищный сверток в его сердцевине. Амалия закрыла глаза и мысленно назвала имя: «Мария». Затем шепнула:

– Мария Ридигер, приди!

Она не столько услышала, сколько почувствовала, как что-то ответило на ее зов с другой стороны зеркала. В ушах нарастал низкий, вибрирующий гул, способный, казалось, раздробить кости. Что-то приближалось – огромное, неизмеримое. «Врата», – сказал Нейман, и Амалия только сейчас поняла, насколько это слово тускнело в сравнении с тем, что открывалось ее внутреннему взору. Ей виделось, как участники ритуала стоят на внезапно обмелевшем морском берегу, а где-то вдали, у горизонта, встает волна, высоту которой не способен оценить ни глаз, ни разум. И рокот подсказывал ей, что вал грядет. Это был не гул, не шум – это были голоса. Голоса мертвых, всех мертвецов этого мира за тысячи лет существования. И ей нужно было уловить в этом чудовищном хоре один-единственный, и закрыть брешь в мироздании, пока сонм беснующихся духов не вырвался на волю, поглотив все сущее.

– Мария Ридигер… – вновь прошептала Амалия.

«Я здесь», – шепнул женский голос совсем рядом.

Амалия вновь открыла глаза и взглянула на отражение. Оно шло рябью, словно озерная гладь на ветру.

– Что про… – начал было участник, стоящий слева от нее, молодой вихрастый парень по имени Антон, которого она запомнила как непревзойденного знатока тибетских погребальных обрядов.

– Молчать! Не разорвите контакт! – прошипел Нейман.

– Но так же не должно…

– Тихо!

Рябь становилась все более сильной, вскоре разглядеть отражение в зеркале станет невозможно – но в последний момент Амалия увидела стол и собравшихся вокруг него людей.

Ритуал начали восемь…

Теперь их стало девять…

Женский силуэт застыл у нее за плечом…

А затем поверхность зеркала выгнулась, исказив отражение – словно что-то пыталось вырваться наружу, порвав тонкую пленку.

– Господи… – вновь выдохнул Антон.

– Держать круг! – прохрипел Нейман. – Держать круг, если вам дорога жизнь!

Жидкая поверхность зеркала образовывала огромную каплю – как ртуть, уж слишком вязкой и непрозрачной она была, чтобы казаться водой. Изо рта участников ритуала шел пар, будто зеркало высасывало все тепло из огромного помещения. Капля все ниже и ниже склонялась к поверхности стола.

К тому предмету, что лежал в его центре.

С другого конца стола раздался страшный хрип. Присутствующие оторвали взгляд от чудовищной капли и посмотрели на Назарова. Тот заходился в отчаянном кашле, изо рта его текла кровь. Внезапно он вскинул голову – и и стол облетел испуганный вздох. Волосы Назарова не то чтобы встали дыбом – они просто медленно колыхались в воздухе, словно старик внезапно оказался под водой и шел ко дну. А потом все его тело выгнулось и начало медленно подниматься, как будто притягиваемое непреодолимой силой, исходящей из зеркала. Это было зрелище, кошмарное в своей неправильности, – тонущий человек должен идти ко дну, а не взмывать ввысь.

Свечи в зале начали стремительно гаснуть, погружая комнату во тьму. На полу что-то задергалось. Амалия успела увидеть, как фигуры на полу, с таким трудом начерченные Нейманом, начинают двигаться. Нарисованные линии шевелились, как клубок змей. Ей почудилось, что эту жуткую свору притягивает нечто, лежащее в середине стола, – словно гигантская промокательная бумага, впитывающая разлитое на полу чернильное пятно. Фигуры, призванные дать им защиту, исчезали на глазах. Вскоре разглядеть их стало невозможно. Тьма сгущалась. Первым она накрыла левитирующего Назарова, который уже взмыл вплотную к зеркалу.

– Держите кру… – начал было Нейман, но в этот момент начерченные на полу линии окончательно втянулись в центр их круга, оставив участников ритуала без защиты.

Тьма оборвала его фразу на полуслове, а затем поглотила и Неймана, и стоящего напротив человека. Половину комнаты будто укрыл тяжелый, невозможно черный театральный занавес. И, что самое страшное, половиной комнаты он не ограничился. Темнота медленно качнулась вперед, подобная холодной водной пучине, заполняющей собой трюм тонущего корабля. Возможно, участники ритуала были бы рады броситься врассыпную, подобно крысам, но неведомая сила, жадно пьющая их силы, сцепила их нерушимой связью.

– Да что же это? Чьи это голоса? – вскричал сосед Амалии, с бесплодной надеждой вглядываясь в ее лицо.

Амалия не могла выдавить из себя ни звука. Да даже если бы смогла – ее ответ не понравился бы паникующему Антону. Она была уверена, что в комнате на самом деле царит полная тишина, однако их головы раскалывались от постоянного шума миллионов голосов, говорящих, хрипящих, кричащих, сипящих, стонущих в унисон. Вместе с черным пологом на них надвигалась смерть, а за ней, по ту сторону занавеса, шли мертвецы.

Миг – и темная волна скрыла следующую пару. Их голоса, возможно, добавились к жуткому хору, но разобрать этого медиум не могла.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь! – умоляюще закричал Антон.

Волна тьмы вновь качнулась вперед. Миг – и она проглотила соседей Амалии. Девушка почувствовала, как руки других участников ритуала вырвали из ее ладоней.

Амалия осталась одна, в полной темноте и тишине.

Но так продлилось недолго.

Тишину оборвал жуткий хриплый вдох.

Затем еще один.

Совсем рядом кто-то… Нет, что-то – что-то не от мира сего пыталось дышать.

А следом за всхлипом – тоненький звон. Динь-динь. Колокольчик.

Оттуда, где с самого начала ритуала под белым полотном лежало (Амалия была в этом уверена) мертвое тело.

VI

19 октября 1880 года, ранний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Несмотря на непогоду, Большая Морская была полна людей: петербуржцы сновали по магазинам, выходили из банков, от кирхи неслась немецкая речь, а небольшая группа зевак уже собралась перед магазином готового платья Флорана в ожидании сумерек, когда хозяева зажгут диковинные электрические лампы в витринах – даже спустя пять лет после установки они привлекали приезжих, словно религиозное чудо.

Искомый дом находился южнее Исаакиевской площади с памятником Николаю Павловичу. На фоне соседних зданий он не выглядел таким уж впечатляющим, но, присмотревшись, внимательный прохожий обязательно оценил бы мастерство зодчего. Два этажа, оба – с высокими, скругляющимися к верхушке окнами. Аллегорические барельефы в античном стиле. Легкие, будто воздушные, колонны, украшающие фасад. Под крышей замерли, будто стражи, два крылатых льва. Словом, дом свидетельствовал о достатке и вкусе его владельца. Точнее – владелицы. Теперь уже покойной.

У ограды особняка вдовствующей баронессы Марии Ридигер стояли двое. Первым бросался в глаза жандармский офицер в чине ротмистра, на вид – значительно старше Постольского. Долговязый, с кожей, изборожденной морщинами настолько, что она напоминала кору старого дерева. Рядом с ним неловко переминался с ноги на ногу неприметный серенький господин с подозрительно красным носом, средних лет, в штатском. От внимания Корсакова не укрылись еще несколько людей – по одному или группами они стояли на удалении от дома. Один разглядывал витрины, другой – с букетом цветов – будто бы ждал свою пассию. Но все они неизменно бросали взгляды в сторону особняка. Люди полковника?

Павел вытянулся по струнке перед старшим по званию, щелкнув каблуками.

– Ваше высокоблагородие, поручик Постольский в ваше распоряжение прибыл!

– Вольно, Павел Афанасьевич, рад видеть, – кивнул ему офицер. – А вы, должно быть, наш партикулярный консультант, господин Корсаков? Я Нораев Василий Викторович, это, – он кивнул на серенького господина, – околоточный надзиратель Решетников Сергей Семенович, он будет участвовать в расследовании от петербургской сыскной части.

Корсаков недоверчиво нахмурился:

– Я уточню – вы в курсе, почему меня привлекли? Не уверен, что такие вопросы входят в компетенцию сыска…

– На данном этапе мы не исключаем никаких версий, – покачал головой ротмистр. – Если исчезновение окажется неким преступным трюком, опыт Сергея Семеновича может оказаться полезным.

– И, полагаю, полезнее вашего, – скрипуче добавил Решетников. – Наслышан о вашей репутации, Корсаков. Я был против вашего приглашения, но раз уж вы здесь – не мешайтесь под ногами и не дурите голову своим обскурантизмом. Поняли?

– Понял. А вот чего я понять не могу, так это как вы вообще выговорили слово «обскурантизм»… – Сыщик уже открыл рот, чтобы ответить, но Корсаков развернулся к Нораеву: – Полагаю, вы ждали только меня? Что ж, я здесь, можем войти и осмотреть место исчезновения.

Не дожидаясь ответа, Владимир взялся за дверную ручку – и на мгновение ему почудилось, что он ослеп, настолько беспросветной оказалась тьма, мелькнувшая перед глазами. Корсаков вздрогнул, отдернул руку и уставился на ладонь. Видения, которые подкидывал ему дар, не всегда были приятными или осмысленными, но такой черной и непроницаемой пустоты ему еще не открывалось.

– Да вы взгляните! Уже актерствует! – вывел его из транса насмешливый голос Решетникова за спиной. Корсаков тряхнул головой, сжал кулак и отступил от двери.

– Сергей Семенович, окажите честь?

Сыщик фыркнул, открыл дверь и исчез внутри особняка. Корсаков несколько секунд смотрел ему вслед и разочарованно вздохнул – казалось, он надеялся, что дом проглотит околоточного прямо у всех на глазах. Нораев окинул его ироничным взглядом и последовал за Решетниковым. За ним вошел Постольский, а Владимир задержался: его внимание привлек причудливый, едва заметный рисунок у порога, перекрывающий дверной проем. Эфирный барьер, ловушка для духов, причем созданный с видимым тщанием и знанием дела. С каждой секундой история нравилась ему все меньше и меньше. Закрывая за собой дверь, Владимир увидел, как дежуривший у витрины человек переместился поближе ко входу в особняк.

* * *

Каждый пустой дом пуст одинаково, независимо от богатства или бедности бывших обитателей. Особняк Ридигеров, доставшийся Марии от безвременно почившего мужа, еще год назад считался одним из самых роскошных в Петербурге, но сейчас в его коридорах и залах царила тьма, мебель была укрыта плотной тканью, а воздух дышал затхлостью. Где-то свистел ветер – неизвестный гость забыл закрыть окно. С высоких потолков, наполовину скрываясь во тьме, свисали громадные бронзовые люстры, напоминающие металлических осьминогов. Наборные полы под ногами практически не скрипели. Стены забраны тяжеловесными деревянными панелями с искусной резьбой. Внешне – ничего общего, но Корсакову почудилось, что он вновь оказался в насквозь прогнившей усадьбе Серебрянских, угасающей вместе с последней представительницей проклятого рода, но по-прежнему смертельно опасной для любого посетителя. Над особняком Ридигеров в самом центре Петербурга не было таблички «Оставь надежду всяк сюда входящий», но где-то внутри, в хитросплетении комнат и коридоров, таилось что-то неведомое, но безусловно опасное.

Следовало учесть, что Корсаков знал – дом уже омрачила одна страшная смерть. Баронесса Ридигер под воздействием проклятого портрета убила себя: красавица собственными руками содрала кожу с лица и выскребла глаза. Корсаков, исполняя волю отца баронессы, свершил возмездие, отправив художника-убийцу Стасевича в адское задверье, которое тот сам нарисовал на картине.

Его спутники, не зная этих подробностей, чувствовали себя спокойнее. Нораев, остававшийся в прихожей, осветил стены переносным фонарем. Рядом с дверью оказалась квадратная медная панель с многочисленными кнопками. Ротмистр быстро надавил на верхний ряд. Раздалась серия щелчков, а затем полумрак развеялся – вдоль стен медленно начали разгораться газовые светильники.

– Центральное освещение, – пояснил ротмистр, присоединяясь к спутникам. – Очень дорогая вещь, скажу я вам.

То ли из-за долгого простоя, то ли по причине пасмурного дня, лампы горели трепещущим, мертвенно-бледным светом, словно болотные огоньки. Сумрак они развеяли, но теперь придавали лицам мужчин покойницкий оттенок, а отступившие было тени лишь сгустились там, куда не доставала иллюминация.

Вошедшие миновали несколько коридоров и оказались в просторной комнате, которая раньше, очевидно, служила торжественной гостиной.

– Ну как, Корсаков, уже видели духов? – поинтересовался околоточный.

– Нет, увы, их распугал исходящий от вас стойкий аромат зеленого змия, – не удостоив сыщика взглядом, ответил Владимир. Он внимательно изучал комнату. В отличие от других помещений, через которые они прошли, здесь явно чувствовалось присутствие человека. Вдоль стен стояли не до конца прогоревшие свечи в высоких канделябрах. Стены скрывали темные, почти черные дубовые панели. Центр комнаты занимал длинный стол, на котором стояли семь пустых бокалов. Восьмой упал и откатился на дальний край. Чехлы с мебели сдернуты, на втором столе, поменьше, в углу, лежало несколько раскрытых книг, вокруг расставлены массивные дорогие кресла. Рядом с книгами стояла фотография красивой женщины лет тридцати с маленькой девочкой на коленях. Лица обеих просто излучали счастье. Мария и Екатерина Ридигер, дочь и внучка исчезнувшего мсье N.

– Утолите мое любопытство, Сергей Семенович, – обратился к околоточному Владимир, не отрываясь от осмотра. – А какова ваша версия произошедшего? Куда делись хозяин дома и семь его гостей?

– Все просто – деньги! – откликнулся Решетников, не желающий упускать шанс блеснуть сыскным опытом. – Послужите в полиции с мое и сами узнаете, что корень всех преступлений – деньги. А коль возьмете за аксиому… – услышав это, Корсаков скорчил притворно-пораженную физиономию. Наблюдавший за ним Постольников закашлялся, маскируя смех. Решетников смерил его тяжелым взглядом и закончил фразу: – Значится, если за аксиому возьмете то, что деньги всему виной, то могло случиться одно из двух…

– Не томите, Сергей Семенович! – взмолился Корсаков. Околоточный уловил насмешку в его тоне, однако продолжил:

– Мы точно знаем, что после смерти дочери товарищ министра Назаров…

– Давайте не будем называть должностей и фамилий, – Нораев опоздал со своим замечанием буквально на мгновение и поморщился, словно от зубной боли. Корсаков решил оставить при себе замечание, что данная конспирация и так была бесполезна.

– Да, конечно, – стушевался Решетников и продолжил никому не нужный уже маскарад: – Хозяин дома начал якшаться со всевозможными гадалками, медиумами, черными магами и прочими шарлатанами, отдавая им значительные суммы из личных средств. Это нам известно. Возможно, таким образом он маскировал собственные хищения министерских фондов. Когда он понял, что привлек излишнее внимание и ревизия неизбежна, то собрал подельников и решил скрыться.

– Пока что ревизия в министерстве никаких растрат со стороны господина Назарова не выявила, – покачал головой ротмистр. Упоминанием фамилии мсье N. он дал понять, что его истинное имя уже стало секретом Полишинеля и дальнейшие шарады бессмысленны. – Однако работы продолжаются.

– Либо, – назидательно поднял палец Решетников, призывая к молчанию, – он понял, что мошенники просто вытягивают из него деньги. Тогда он собрал шарлатанов и сообщил, что фонтан изобилия иссяк. Кто-то из гостей, а может быть, и все вместе, убил несговорчивого товарища министра в разгар спора.

– Что не объясняет, куда в таком случае все эти люди подевались, – вставил Корсаков, внимательно изучая книги на столе. Ожидая худшего, он аккуратно провел указательным пальцем по корешкам. Затем еще раз, настойчивее. Тщетно – дар, регулярно бомбардирующий его разум видениями, стоило лишь неосторожно коснуться предмета или человека, молчал. Словно неведомая могучая сила пронеслась по дому, вытравляя все следы, оставленные людьми, здесь исчезнувшими.

– А это просто! В доме есть подземный ход, позволяющий скрытно его покинуть, не пользуясь парадным или черным выходами. Так злоумышленники и обманули бдительных жандармов, – последнее замечание буквально сочилось ядом. – Нам нужно просто этот ход найти – и все встанет на свои места.

– Даже это? – уточнил ранее молчавший Постольский, указывая куда-то вверх. Над длинным столом, под самым потолком, нависало громадное, в человеческий рост, зеркало. Его удерживали крепкие канаты, прикрученные к гардинным крючкам на стенах.

– Ну, – стушевался Решетников, а затем обратил внимание на Владимира в углу зала: – А что скажет на это наш консультант по мракобесным вопросам?

– Пока просто поинтересуюсь, известны ли имена тех семерых, что исчезли с Назаровым… – тут он издевательски ухмыльнулся. – То есть, простите великодушно, хозяином дома?

– Владимир Мартынов, Антон Сомов, Андрей Танчаров, Василий Брохов, Яков Кузнецов, Олег Нейман, Амалия Штеффель, – зачитал по бумаге ротмистр. Услышав последнее имя, Корсаков едва заметно вздрогнул. – В последние несколько месяцев Назаров неоднократно встречался со всеми семерыми в отдельности, однако, насколько мы знаем, ни разу еще не собирал их вместе.

– В таком случае должен отметить ожидаемое от чиновника подобного статуса прилежание. – Корсаков закончил изучать книги, плюхнулся в кресло и обратил все внимание на зеркало под потолком, продолжая лекторским тоном вводить собравшихся в курс дела: – Указанные вами, ротмистр, господа являются наиболее уважаемыми теоретиками и практиками в петербургской мистической среде. За свои услуги они берут очень дорого, но вопреки мнению драгоценного Сергея Семеновича, шарлатанами не являются. Если обратите внимание на книги, лежащие на столике, то поймете, чем они здесь занимались. «Символы и эмблемата» 1705 года. Аллан Кардек. Unaussprechlichen Kulten – «Безымянные культы». И это только то, что можно относительно законно найти в современных книжных лавках. Здесь герметизм, шаманизм, черная магия, демонология, древнеегипетские ритуалы. Что-то я даже опознать не берусь. А за обладание некоторыми гримуарами из этой коллекции в Средние века уважаемого товарища министра ждал бы костер. Он не просто увлекся оккультизмом. Его интересовал один-единственный вопрос.

– Какой? – внезапно осипшим голосом спросил Постольский.

– Можно ли вернуть мертвых с того света, – отчеканил Корсаков.

VII

13 октября 1880 года, за четыре дня до ритуала, кафе «Доминик», Санкт-Петербург

– Съешь еще пирожных, успокойся и расскажи мне, что тебя так беспокоит.

Внутри Корсакова регулярно разгорался конфликт между двумя несовместимыми чертами его характера – рыцарственностью по отношению к дамам и абсолютным неумением с ними разговаривать. Вот и сейчас, видя, в каком состоянии пребывает сидящая напротив Амалия Штеффель, он не придумал ничего лучше, чем предложить ей угоститься знаменитыми «доминиканскими» пирожными.

Вопреки обыкновению, Владимир разместился в левой, столовой, части кафе, заняв столик у окна с видом на заливаемую дождем площадь перед кирхой. Прохожих, решивших бросить вызов стихии, можно было пересчитать по пальцам, но в зале было тепло и уютно, горел камин. Из соседнего помещения слышались стук бильярдных шаров и оживленные голоса.

Не сказать, что оживленная атмосфера и изысканная кухня «Доминика» разгоняли мрачные мысли Амалии. Она выглядела осунувшейся, мертвенно-бледной и озиралась с беспомощной тревогой загнанного лесного зверька.

– Чувствую себя словно в западне, – наконец сказала она, не глядя на Корсакова.

– Из-за того таинственного работодателя, о котором ты отказываешься рассказывать?

– Да. Из-за него. И его помощника.

– Они… – Корсаков замялся. – Они ведут себя непристойно? Или угрожают?

– Нет, что ты! – Амалия даже рассмеялась, хотя веселья в этом смехе было мало. – Наоборот. Они носятся со мной словно с писаной торбой. Словно я… не знаю… какая-то хрупкая драгоценная вещь. Понимаешь? Дорогая, но вещь. Не человек.

– Амалия, – тихонько позвал Владимир. Штеффель впервые за разговор посмотрела прямо на него. – Ты всегда можешь отказаться. Можешь уйти.

– Отказаться? Ты не представляешь, насколько хорошо он платит.

– Если дело в деньгах, то я могу…

– Помочь? – фыркнула Амалия. – Володя, мне не нужны твои подачки. Мне не нужны ничьи подачки. Сейчас они есть, а завтра… Скажи, ты когда-нибудь бедствовал?

– Я… – Корсаков запнулся.

– Нет, конечно. Твоя семья баснословно богата. Тебе даже не нужны деньги, что ты получаешь за свои услуги – чем ты там занимаешься? Поиском древних книг, разоблачением шарлатанов, консультациями? Ты просиживаешь дни в «Доминике» просто потому, что тебе здесь нравится. Все знают – Владимира Корсакова ищи за чашкой кофе в «Доминике». Ты мог бы каждый день питаться в самых дорогих ресторанах Петербурга [18]. Боже, Володя, когда ты неуклюже пытался меня добиться, то просто заказал экипаж и повез меня в загородный сад, сорить деньгами.

– И не горжусь этим, – пробормотал Корсаков.

– Именно поэтому я считаю тебя другом и мы продолжаем видеться. Ты не думаешь, что фамильное богатство делает тебя особенным. Но ты относишься к нему как к данности. Тебе никогда не понять, что значит расти в голоде, когда твои младшие братья и сестры умирают в младенчестве. Что значит просыпаться каждое утро и думать, будет ли у меня достаточно денег, чтобы оплатить кров и пищу. Да, ты можешь сказать, что своим даром я зарабатываю сейчас такие деньги, что и не снились моим родителям. Но это все может исчезнуть в один миг! Мне достаточно попасть в скандал. Или отказать ухажеру, который считает, что мой род занятий делает меня еще и куртизанкой. Знаешь, кем я стану? Сломанной игрушкой, никому не нужной, выброшенной на обочину жизни. Я окончу свои дни жуткой, бормочущей себе под нос согбенной старухой, которая гадает наивным девицам по ладони, плетет привороты и пугает детвору в каких-нибудь трущобах.

– Я смотрю, ты уже все распланировала, – пробормотал себе под нос Корсаков, за что получил дружеский шлепок по макушке.

– Не смешно, Володя, – отчитала его Амалия и продолжила: – Если все удастся, то мне заплатят столько, что, если захочу, я смогу не работать десятки лет. Понимаешь? Задуматься о семье, детях. Сделать так, чтобы они не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне.

– Я могу тебе хоть как-то помочь?

– Ты уже помогаешь. – Амалия тепло улыбнулась, напомнив Корсакову о том, насколько же она красива. – Тем, что выслушал меня. И пирожными, конечно. Спасибо тебе. Мне стало легче. Знаешь что? Давай встретимся здесь же через неделю. Моя работа будет закончена, я отдохну, и мы сможем отпраздновать мое внезапное богатство. И пирожные будут за мой счет.

Неделю спустя Владимир пришел в «Доминик» к самому открытию и уселся за тот же столик. Прошло несколько часов. Амалия так и не пришла. Вместо нее у столика возник жандармский офицер, объявивший, что Корсакова ожидают на Адмиралтейском.

VIII

19 октября 1880 года, поздний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Зеркало на потолке понадобилось им для ритуала, – продолжил Владимир, подойдя к столу. – Здесь, под ним, что-то лежало. И я более чем уверен, что это были останки баронессы Ридигер.

Он простучал по столешнице костяшками пальцев – отчасти чтобы развеять повисшую тишину, отчасти чтобы еще раз попробовать «поймать» видение, способное пролить свет на случившееся в зале. Бесполезно.

– Но зачем нужно было зеркало? – Из всех присутствующих Павел единственный смотрел на него с завороженным восторгом. Решетников слушал разглагольствования Корсакова с кислой миной, Нораев же сосредоточился на осмотре комнаты. Владимиру показалось, что ротмистр и сам вполне осведомлен о ритуальном смысле найденной ими конструкции.

– Вы же знаете, когда в доме покойник, принято занавешивать все зеркала. Существует множество гипотез, зачем это делается. Но если упростить, то зеркала могут выступать своего рода окном в загробный мир. Если оставить их открытыми, то сам покойный может отказаться уходить. Либо с той стороны к нему может присоединиться кто-то еще. А некоторые мистики считают, что раз душа усопшего может уйти в зеркало, то, в исключительных случаях, можно таким образом вернуть ее обратно. Кто-то даже пробовал повторить это на практике.

– И что у них получалось? – заинтересованно спросил Постольский.

– Ничего, – медленно ответил Корсаков, не сводя глаз с зеркала. – Либо ничего вообще. Либо ничего хорошего. И сдается мне, что мы имеем дело именно со вторым случаем.

– Да вы только послушайте этого фигляра! – вскричал Решетников. – Это же бред сумасшедшего! Его надо отправить в приют для умалишенных! Или… – оборвал тираду сыщик, озаренный внезапной мыслью. – Или он сам в сговоре с этими шарлатанами и пытается сбить нас со следа!

– Василий Викторович, – не обращая на него внимания, Корсаков повернулся к ротмистру, безошибочно определив, кто является главным в их маленькой компании. – Предположу, что ваш безымянный полковник догадывался о чем-то подобном, поэтому и послал меня с вами.

– Может быть, – спокойно кивнул Нораев. – Но, как я и сказал вам, пока мы не отбрасываем никакие версии. Постарайтесь предоставить доказательства того, что вы правы. И к вам, Сергей Семенович, – он повернулся к опешившему Решетникову, – это тоже относится.

– Я не уверен, что кому-то из нас стоит здесь задерживаться, – покачал головой Корсаков. – Нужно покинуть этот дом и никого сюда не впускать.

– А я не уверен, что властей предержащих устроит объяснение, что товарищ министра в чине тайного советника необъяснимым образом исчез с лица земли в ходе какого-то оккультного ритуала. Как не уверен, что санкт-петербургское градоначальство устроит предложение установить пост перед домом на одной из главных улиц города и никого не пускать внутрь по той же самой причине. – Голос ротмистра был спокоен, но тверд. – Голословного мнения партикулярного консультанта по оккультным практикам для этого недостаточно. Помогите нам понять, что здесь произошло на самом деле, – и мы сделаем так, как вы скажете. Для этих целей, господин Корсаков, поручик Постольский в полном вашем распоряжении. А мы с Сергеем Семеновичем попробуем найти тайный ход, в существовании которого он так уверен. Встречаемся здесь же через час. Что-то срочно понадобится – кричите. В доме кроме нас никого нет, мы услышим. И, Владимир Николаевич, это не просьба – не пытайтесь покинуть дом до окончания расследования. Мои люди не дадут вам этого сделать. И церемониться они не станут.

Сказав это, Нораев четко, по-военному, развернулся и вышел из зала. Решетников счел за лучшее просеменить следом. Корсаков и Постольский остались одни.

* * *

– Позвольте вопрос: у вас, жандармов, всегда принято обращаться с людьми, которые добровольно вызвались помочь, как с дезертирами, сосланными на вечныя галеры? – ворчливо осведомился Корсаков, вернувшись в кресло.

– Боюсь, что такое случается, – дипломатично ответил Постольский. – Чем я могу вам помочь?

– Ну, для начала принесите мой саквояж из прихожей, s’il vous plait [19]. – Владимир водрузил на нос очки для чтения и задумчиво перелистнул несколько страниц лежащей перед ним книги. Затем следующей. В каждой из них, без всякого почтения к древним (и безумно дорогим) текстам были безжалостно подчеркнуты отдельные абзацы, а на полях теснились заметки на русском, сделанные одной и той же рукой. Похоже, неизвестный читатель пытался найти общие звенья в десятке оккультных гримуаров, параллельно отмечая, кому из участников будущего ритуала поручить каждую часть. Перед глазами мелькали фамилии – Мартынов, Сомов, Танчаров, Брохов, Кузнецов… Не хватало двух – Неймана и Штеффель. Почерк Амалии был Корсакову знаком. Оставалось предположить, что пометки оставлял Олег Нейман, который и руководил ритуалом. Окончилось все трагедией – в этом у Владимира сомнений не было. Но почему? И была ли это ошибка, или исход был спланирован заранее…

От размышлений его оторвал вернувшийся Постольский. Владимир взглянул на него поверх очков, став похожим на строгого преподавателя гимназии:

– Скажите, как у вас обстоят дела с латынью? Арамейским? Древнеегипетским?

– Прескверно, – невозмутимо ответил поручик, водрузив на стол корсаковский походный набор.

– Что ж, тогда мы здесь надолго, – тяжко вздохнул Владимир. – Для начала наденьте-ка вот это.

Он кинул молодому жандарму извлеченный из саквояжа медальон на цепочке. Павел поймал его на лету и с интересом начал разглядывать.

– Колдовская звезда?

– Пентаграмма, или же пентакль, вообще-то, но называйте как хотите, – фыркнул Корсаков. – Наденьте и не снимайте, пока мы не выйдем отсюда.

– Зачем?

– Затем, что всевозможные бесплотные духи очень любят использовать людские тела как комфортабельные транспортные средства. С амулетом им будет сложнее это сделать. И не беспокойтесь, от церкви вас за это не отлучат, а грех ведьмовства я возьму на себя.

Павел не был уверен, смеется ли Корсаков или говорит серьезно, но амулет после секундного размышления все-таки надел. Владимир же, убрав очки обратно в карман, творил что-то непонятное для поручика – он прошелся до внешней стены, опустился на колени и начал внимательно осматривать пол. Его догадка, которой он решил пока не делиться с жандармом, подтвердилась – паркет и здесь был испещрен сложными мелкими рисунками. Кто-то постарался, сделав стены дома непроницаемыми для духов и эфирных сущностей.

– Что вы думаете делать? – отвлек его от изучения пола Постольский.

– А это зависит от того, как вы относитесь к уже рассказанному. Кому вы больше верите, мне или Решетникову?

– Ну, – задумался поручик. – Вы говорите убедительно, но, согласитесь, в наш просвещенный век в такие вещи поверить сложно.

– А это потому, что вам не доводилось их видеть своими глазами. – Корсаков поднялся, вернулся к саквояжу, извлек оттуда пузырек из толстого медицинского стекла и решительным шагом направился к столу в центре зала.

– Скажите, вы не преувеличивали, когда говорили, что опыты по воскрешению мертвых через зеркала уже предпринимали?

– Нет. Самый известный случай произошел где-то в 1551 году. У первого короля Речи Посполитой, Сигизмунда Августа, умерла безумно любимая жена Барбара. Глубоко опечаленный, он пригласил в свой дворец двух алхимиков, Твардовского и Мнишека, которые создали для него особое зеркало. В нем Сигизмунд видел свою ненаглядную Барбару и, как говорят, мог даже с ней беседовать. Единственное правило, которое поставили алхимики, – не пытаться коснуться любимой.

– Но Сигизмунд коснулся? – угадал Постольский.

– Конечно. Зеркало лопнуло, а воздух в замке наполнился трупным смрадом.

– Напоминает истории Анны Ратклифф! [20]

– Да, есть что-то общее. Понимаете, Павел, к сожалению, оккультисты – люди одновременно скрытные и тщеславные. Свои секреты они хранят надежно, а вот россказни об успехах многократно приукрашивают. – Рассказывая это, Корсаков сосредоточенно рассыпал содержимое флакона вокруг стола. – Поэтому полностью с вами согласен – в наш просвещенный век поверить в подобное сложно. Даже больше вам скажу – большинство якобы загадочных и необъяснимых явлений, которые мне довелось видеть самостоятельно, оказывались не более чем трюками или просто плодами возбужденного воображения.

– Но здесь вы уверены, что мы имеем дело с чем-то настоящим?

– Боюсь, что так. Полюбуйтесь!

Павел внимательно обошел круг, образованный серым корсаковским порошком. На полу вокруг стола медленно проступали обугленные очертания геометрически сложных фигур, рисунков и надписей на десятках древних языков. В центре кругов вдоль длинных сторон стола обнажились пятна, неопрятный внешний вид которых контрастировал с искусно проведенными линиями вокруг. Похоже, что нечто, стоявшее внутри фигур, было выжжено мгновенной яркой вспышкой.

– Кажется, мы знаем, куда делись шестеро из восьми пропавших, – констатировал Корсаков.

– То есть они… – попытался подобрать подходящее слово поручик.

– Скажем так, испарились. Скорее всего, в процессе ритуала. А теперь скажите мне, чего и кого здесь не хватает?

– Э-э-э, – задумался поручик. – Двоих людей. Судя по пустым участкам на рисунке, один должен был стоять во главе стола, второй – напротив.

– А еще?

– Ну, если вы были правы в своей гипотезе и на столе под зеркалом лежали останки баронессы Ридигер, то они тоже исчезли.

– Bravo! – хлопнул в ладоши Владимир. – А значит, наша следующая задача – понять, куда делись оставшиеся неизвестные из нашего уравнения. И что-то мне подсказывает, один из них точно мертв. Не считая баронессы, конечно же.

– Тот, кто стоял…

– Здесь, – Корсаков указал на опрокинутый бокал. – Я отсюда чувствую до сих пор не выветрившийся запах миндаля.

– Цианистый калий? – пораженно спросил Постольский.

– Он самый. Как минимум один из участников ритуала был отравлен. Причем доза была… скажем так, гарантированной.

Оба замолчали. Обнаруженные подробности отказывались складываться в единую картину. Таинственные письмена и рисунки вкупе с обугленными пятнами указывали на правоту Корсакова. Но яд… Яд – это уже продуманное убийство, вотчина Решетникова. Наконец Постольский прервал молчание:

– Владимир Николаевич, простите меня за вопрос, но все же… Вы правда верите в эти вещи? Ритуалы? Амулеты? Неведомые силы, способные мгновенно сжечь человека, оставив лишь черное пятно на полу?

– А вы правда верите, что Земля вращается вокруг Солнца? – иронично покосился на него Корсаков.

– В каком смысле «верю»? – возмутился Постольский. – Это же научный факт!

– И вы можете потрогать этот научный факт? – осведомился Корсаков.

– Зачем мне его трогать?

– Чтобы убедиться самостоятельно, например. А то получается, что какие-то умные люди вывели некие умозрительные законы со своей системой измерений, после чего заявили, что им известны правила, по которым существует Вселенная.

– Вы что же, хотите оспорить законы физики? Математики? Химии? – Постольский недоверчиво уставился на него.

– А дальше вы скажете что-то вроде: «Вы казались мне разумным человеком»? – ответил вопросом на вопрос Владимир. – Нет, я ни в коем случае не собираюсь оспаривать законы. Более того, они мне часто помогают в работе. Просто демонстрирую вам, что все ваши знания о мире основываются на правилах, значительную часть которых вы не можете зримо подтвердить. Помните, в экипаже я сказал, что моя задача – объяснить необъяснимое? Так вот, то, что вы считаете невозможным или, скажем, потусторонним, для меня реально. Я понимаю и принимаю незримые законы, которым эти явления подчиняются. Поэтому, чтобы не затевать здесь философских диспутов, я просто прошу вас: пока мы находимся в стенах этого дома, отриньте свой скепсис. Тем более подозреваю, что в ближайшее время вы еще не раз получите доказательства моей правоты. К сожалению.

– Ну, пока вы не пытаетесь убедить меня, что земля плоская и стоит на трех слонах верхом на ките…

– Вообще-то черепахе, – с серьезным видом поправил его Корсаков. Постольский очень быстро понял, что его дурачат, поэтому ограничился вопросом: – Итак, вы думаете, что этот дом опасен?

– Да, и мне бы хотелось как можно быстрее его покинуть, – признался Корсаков.

– Но в таком случае вы же можете сказать Нораеву, когда он вернется, что у вас ничего не получилось, и выйти отсюда.

– Сдается мне, что ваш ротмистр – хитрый лис. Его не проведешь, прикинувшись дурачком. Но даже это не главная наша проблема. Вот она.

Он вновь обернулся к столу и обошел его по кругу, внимательно вглядываясь в постепенно бледнеющие контуры ритуальных фигур на полу.

– Что вы пытаетесь там разглядеть? – спросил поручик.

– Пытаюсь понять, оказался ли ритуал полностью неудачным, что и стало причиной гибели его участников, или им удалось все же призвать что-то с той стороны. Они явно рассчитывали на успех. Если кто и мог бы провернуть такой фокус – это Нейман. И он здорово подготовился. Даже убедился, что без его участия призванный дух не сможет покинуть дом.

– Не буду притворяться, что в этом разбираюсь, но разве духи не бесплотны? – подал голос Постольский. – В таком случае как их могут удерживать стены дома?

– О, это очень обширная тема для обсуждения, – закатил глаза Корсаков. – Но в нашем случае Нейман нанес вдоль стен защитный круг, подобный тому, что вы видите вокруг стола. Пока он не разомкнут, духи остаются запертыми здесь. Поэтому сразу должен предупредить – что бы вы ни делали, не нарушайте целостность круга.

– Это так важно?

– Вы же у нас призваны с кем бороться? Со всякими террористами-бомбистами? – Корсаков добавил в вопрос куда больше раскатистых «р», чем подразумевалось на бумаге.

– Ну да.

– Вот и представьте, что один террорист-бомбист открыл секрет изготовления взрывчатки – в кратчайшие сроки, дешево, буквально из подручных средств. Не надо возиться ни с химией, ни с испытаниями. Что он сделает дальше?

– Если идейный – то поделится со своими товарищами по борьбе.

– А потом?

– А потом мы будем иметь дело с десятками и сотнями новых бомб по всему Петербургу, а затем – и по всей стране.

– Отлично. А теперь представьте, что один покойник нашел лазейку и проник из загробного мира обратно к нам. Это существо – уже не человек. Оно чуждо нашей реальности, которая стремится его отторгнуть. Само его присутствие – как гангрена, которая распространяется и поражает здоровую плоть. Сейчас оно может быть заперто здесь, в этом доме, совсем рядом с нами. Но если мы не выясним, как оно сюда попало и открыта ли еще дверь на ту сторону, то очень скоро столкнемся с десятками и сотнями подобных существ, которые готовы на все, чтобы поменяться с нами местами.

В пустом доме раздался зычный бас ротмистра, призывающего Корсакова и Постольского к себе.

IX

17 октября 1880 года, ранний вечер перед ритуалом, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Пути назад нет. – Назаров бросил последний взгляд на сгущающиеся за окном сумерки и задернул занавеску.

– Что вы сказали? – Олег Нейман отвлекся от изучения лежащей перед ним книги и посмотрел на товарища министра. Они находились в гостиной, которую освещал неверный свет множества свечей – не то чтобы в них была какая-то необходимость. Никаких препятствий для использования газовых светильников Нейман не видел, но Назаров не хотел рисковать. На подготовку помещения к ритуалу ушло несколько дней. Самым физически сложным было закрепить огромное зеркало над парадным столом. Но затраченные усилия не шли ни в какое сравнение с напряженной работой по составлению ритуала из десятков обрывочных упоминаний в древних книгах; по приготовлению необходимых напитков для каждого участника; по начертанию на полу символов, призванных сфокусировать силу семерки оккультистов.

– Я сказал, что пути назад нет.

– Пока еще есть. – Нейман обвел глазом все приготовления, еще раз мысленно сверяясь со списком необходимого. – За последние несколько сотен лет никто не пытался совершить то, что нам предстоит. Малейшая неточность, малейшая ошибка может стоить нам жизни. И это лишь при самом благоприятном исходе. Не говоря уже о том, какую роль вы отвели…

– У тебя появились угрызения совести, Олег? – вкрадчиво поинтересовался Назаров.

– Вы платите мне достаточно, чтобы распоряжаться и моей совестью, и моей душой, – криво ухмыльнулся Нейман. – Я просто напоминаю, что никто не в силах предсказать последствий. Вы все еще хотите рискнуть?

– Я приношу самую большую жертву из всех. Если бы не был готов рискнуть… – договаривать Назаров не стал.

– Кто-то еще в курсе? – уточнил Олег.

– Нет. Подробности знаешь только ты. В том числе за это я и плачу тебе столько, чтобы купить со всеми потрохами. – Нейман поморщился от ощутимого пренебрежения нанимателя, но смолчал. – Мои доверенные люди знают свою часть. Твои, с позволения сказать, коллеги – свою. Уверен, что никто из них не догадался?

– Нет. Они талантливы, но не способны видеть дальше своего носа. Моих объяснений им хватило. Помогло и то, что с каждым мы работали в отдельности, так что полной картины нет ни у кого. Вот только… Когда все случится, они поймут. И я не поручусь…

– Я поручусь. О последствиях предоставь думать мне. Внешний барьер установлен?

– Да, пока его не разомкнут, ни один дух не сможет покинуть этот дом или проникнуть в него без приглашения.

– Тогда беспокоиться тебе не о чем. Проведи ритуал. Убедись, что он сработал как должно. Разомкни круг, позволив ей выйти, а затем впусти моих людей. Сделаешь это – и ты волен идти на все четыре стороны, дабы распорядиться вознаграждением так, как считаешь нужным.

В дверь гостиной постучали.

– Войдите! – бросил наниматель.

В комнату заглянул обезьяноподобный подручный Назарова. Его одежда была насквозь мокрой и запачканной комьями грязи, словно мужчина долгое время копался в сырой земле. Хотя… Почему словно?

– Хозяин, мы готовы.

– Хорошо, несите ее сюда, – голос Назарова дрогнул то ли от волнения, то ли от внезапного испуга. Подручный скрылся, а наниматель повернулся к Нейману: – Говорил же тебе, пути назад нет. Гости скоро прибудут.

Колокольчик, который он не выпускал из рук, тихонько прозвонил.

X

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Чертовщина какая-то! – дрожащим голосом констатировал Решетников.

Околоточный и Нораев нашлись в очередном гостевом салоне на втором этаже, расположенном рядом со спальней, где полгода назад нашла свою смерть баронесса Ридигер. Это была узкая комната, оформленная в зеленых тонах. Окна, как и везде, занавешены тяжелыми гардинами. Мебель состояла из удобных кресел и диванов, расставленных в порядке, подразумевавшем оживленное общение.

Четверо мужчин стояли перед большим зеркалом. В нем отражался салон – со всей мебелью, бархатом, подушками на диванах, гардинами и даже фортепьяно в углу. А вот чего в отражении не было – так это их самих. Зато на кресле в центре, которое располагалось как раз за их спинами, в зеркале восседала полупрозрачная девушка. Казалось, что она просто дремлет.

– Господи Иисусе, – пробормотал Решетников, медленно проведя рукой перед собой, словно надеясь, что этот жест развеет морок – мужчины появятся в отражении, а призрачная дама, наоборот, исчезнет. Звонкий смешок Корсакова заставил его вздрогнуть.

– Сергей Семенович, для человека, видящего кругом шарлатанов, вы пугающе легковерны! – объявил Владимир. – А меж тем данное явление куда ближе к вашей гипотезе, чем к моей.

– Объяснитесь, – приказал Нораев.

– Avec plaisir [21]. Если бы глубокоуважаемый господин Решетников не был так поражен дивным образом в зеркале, он бы мог обратить внимание, что эта гостиная, даже на вид, в два раза меньше соседней комнаты, что наводит нас на определенные мысли…

– Стена фальшивая! – хлопнул себя по лбу околоточный. Владимир почти ожидал услышать громкий гулкий «бум» пустого медного сосуда и был разочарован, когда этого не произошло.

– Именно. Вы сейчас наблюдаете феномен, известный как «призрак Пеппера». – Купаясь во всеобщем внимании, Корсаков вновь перешел на менторский тон: – Он был очень популярен в британских театрах пару лет назад, но у нас так и не прижился. Разве что в качестве диковинки для развлечения гостей. Вероятнее всего, поэтому его и обустроила баронесса Ридигер. Фокус дорогой, но уникальный. Как центральный пункт включения газового освещения. В духе хозяйки дома, очевидно. Это, – Владимир постучал по зеркалу, – просто стекло, пусть и способное отражать при определенном освещении. За ним – точная копия комнаты, в которой мы находимся. А где-то чуть в стороне находится абсолютно обыкновенная дама, из плоти и крови, которая и отражается сидящей в кресле [22]. Ротмистр разбудил этого «призрака», когда зажег газовое освещение в доме. Где-то здесь скрыт механизм, открывающий дверь, но, боюсь, у нас нет времени его искать. Сергей Семенович, раз ваш интеллект нам не пригодился, то, может быть, поделитесь физической силой?

Корсаков приглашающе кивнул в сторону зеркала. Решетников, скрипя зубами, взялся за ближайший стул. Явно представляя на месте зеркала издевательски ухмыляющегося Корсакова, околоточный со всей силы ударил по стеклу. С громким треском оно разбилось, открыв проход в тайную комнату. Аккуратно, стараясь не оцарапаться об осколки, четверо мужчин проникли в зазеркалье. Владимир оказался прав: в углу комнаты, частично отгороженная еще одним стеклом и под ярким светом газового театрального фонаря, в кресле находилась молодая рыжеволосая женщина в темно-зеленом бархатном платье с длинными рукавами и в перчатках. Глаза ее были закрыты. Владимир коснулся ее запястья, а затем резко потребовал:

– Постольский, саквояж, пожалуйста!

Павел так и выступал при нем в роли носильщика. Корсаков извлек очередной флакон, на этот раз – с нюхательной солью, и поднес его к лицу женщины без сознания. Спустя несколько секунд она встрепенулась, открыла глаза и с ужасом взглянула на обступивших ее мужчин, инстинктивно вжавшись в спинку кресла.

– Амалия, тихо, все хорошо! Ты в безопасности! – успокаивающе зашептал Корсаков.

– Что?! Кто вы?! – пролепетала женщина.

– Владимир Корсаков. Мы познакомились на пятницах у Полонского [23], помнишь? Играли в шахматы у «Доминика»? Ездили в загородный сад? Ну?

– О боже, Володя! – Из глаз Амалии брызнули слезы, и она бросилась Корсакову на шею. Нораев спокойно изучал плачущую женщину, Постольский вежливо отвернулся, а Решетников, презрительно фыркнув, вышел обратно в зеркальный проем. Наконец Амалия отстранилась от Корсакова и вытерла слезы.

– Господа, позвольте представить вам мадемуазель Амалию Штеффель, – излишне церемонно, чтобы скрыть смущение, сказал Владимир.

– Очень приятно, поручик Постольский, к вашим услугам! – стукнул каблуком Павел.

– Ротмистр Нораев, – сухо представился офицер. – Госпожа Штеффель, вы можете сказать нам, что здесь произошло?

Амалия ответила не сразу. Она закрыла глаза и начала мотать головой, будто пытаясь что-то вспомнить.

– Сударыня, если вам требуется время… – неуверенно начал поручик Постольский.

Его голос словно вывел Амалию из транса. Ее глаза распахнулись, а лицо исказила гримаса ужаса. Она зашептала:

– О, нет-нет-нет-нет-нет, нам нужно бежать отсюда, сейчас же! Оно найдет нас!

– Кто найдет? – не понял Нораев.

– Я все расскажу, только, прошу, уведите меня отсюда!

– Сударыня, боюсь, что пока мы не узнаем, что произошло с другими гостями, никто из нас этот дом не покинет, – сказал Нораев.

– Да, кстати, про других гостей… – пробормотал Корсаков, переглянувшись с поручиком. Они не успели сказать Нораеву о находке в гостиной.

– Они все мертвы! И если мы сейчас же не уйдем отсюда, то последуем за ними! – шелестящим шепотом объявила Амалия.

XI

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Амалия металась, не разбирая дороги, безнадежно заблудившись в коридорах и залах пустого особняка.

Тварь гнала ее, словно хищник – добычу. Мертвое тело, почти мумифицированное, не должно было двигаться с подобной прытью. Однако, как быстро ни бежала Амалия, существо, которое они призвали из зазеркалья, постоянно было где-то рядом. Медиум слышала его хриплое дыхание, уже само по себе вселявшее ужас своей неестественностью, ненужностью – трупам не нужно дышать. Но тварь об этом, похоже, не подозревала. Или… или существо, приводящее в движение истлевшие суставы, пыталось имитировать человеческие повадки. Просто по привычке.

И этот звон… Чистый, детский, наивный звон маленького колокольчика, подаренного дочери любящим отцом, сейчас предвещавший приближение не-мертвой и не-живой твари.

Вбежав в очередную комнату, Амалия нащупала дверь и с силой захлопнула ее за собой. Что же делать? Бежать дальше? Или попробовать спрятаться? В комнате царила непроглядная темнота. Если она сможет забиться в угол, не дышать, не издать ни звука – возможно, тварь бросится в погоню дальше, в следующую комнату. При условии, что она видит и слышит так же, как обычные люди.

За дверью раздался скрежет, она содрогнулась – существо уже близко, времени думать не оставалось. И Амалия решила прятаться.

Она метнулась в сторону. Под ноги ей попался какой-то предмет, к счастью – довольно мягкий, диван или кресло. Она потеряла равновесие, но, перелетев через спинку, смогла аккуратно приземлиться. Не вставая, медиум поползла дальше, пока не уткнулась в бархатную портьеру. Амалия нырнула под занавесь и, вытянувшись, как струна, прижалась к стене.

Удары в дверь, чередуемые со скрежетом ногтей по дереву, продолжались еще несколько секунд, а затем затихли. В наступившей тишине дыхание Амалии казалось ей самым громким звуком в доме, поэтому она судорожно набрала в грудь воздуха и замерла. Теперь ее выдавал лишь отчаянный стук сердца, но с ним она поделать ничего не могла. А вот чудовищу вполне по силам было его остановить.

Тишину прервал звук. Тихий, но его было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах медиума. Сначала скрип. За ним щелчок. Затем снова скрип, уже громче.

Тварь перестала тщетно биться у входа. Она повернула ручку, открыла дверь и уже зашла в комнату. Из последних сил задерживая дыхание, Амалия старалась не выдать себя.

Динь-динь…

Судя по хрипам и звону, существо проследовало от двери к центру комнаты и остановилось. Несколько раз скрипнули половицы, словно оно оглядывалось, переступая с ноги на ногу. Затем дыхание снова сместилось – тварь двинулась к противоположной двери. Снова скрипнули петли, а потом все затихло.

Выждав еще несколько мгновений, Амалия наконец смогла дать отдых болевшим от натуги легким и тихонько втянуть спертый воздух.

Сперва ей показалось, что ее тихий вдох отдался эхом. Но Амалия быстро поняла, что этого быть не могло. Реальность оказалась куда страшнее. Нечто по ту сторону портьеры снова хрипло вздохнуло.

ДИНЬ-ДИНЬ!

– Нашла! – раздался сиплый голос. Амалия рванулась в последней, отчаянной попытке спастись, прежде чем костлявые руки схватили ее за шею.

XII

19 октября 1880 года, вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Ты помнишь, как здесь оказалась? – спросил Владимир.

– Как в тумане… – покачала головой Амалия и зажмурилась, силясь вспомнить. – Мы должны были… открыть врата и призвать дух Марии… дать Его Высокопревосходительству проститься с дочерью… увидеть ее еще раз…

– И что произошло?

– То, что откликнулось с той стороны… Что бы это ни было – это была не баронесса Ридигер. Оно пришло сквозь зеркало. Мы не были готовы к встрече с этим кошмаром, – голос Амалии дрогнул. Невидящим взглядом она буравила разбитое стекло. – Я бежала. Оно следовало за мной. Почти настигло. В полутьме я наткнулась на потайную дверь – не знаю, как мне это удалось. Но будто бы фальшивое зеркало спасло меня. Эта тварь билась в него, словно мотылек об стекло. Силы покинули меня и… Когда я очнулась – вы уже были здесь.

Она зябко поежилась и поправила перчатки.

– Сударыня, – откашлялся Нораев. – А как выглядело существо, которое вы, кхм, вызвали с того света?

– Разве вы не поняли? Оно сейчас носит на себе останки баронессы, словно жуткий карнавальный костюм!

* * *

Пока никто не видит, Решетников прислонился к стене в салоне и извлек из внутреннего кармана флягу с коньяком. Его мутило от самодовольства Корсакова, раздражали и бьющаяся в театральной истерике Штеффель, и подчеркнуто подтянутый Постольский, и особенно утомлял не терпящий пререканий Нораев. Если жандармы хотят слушать бредни двух шарлатанов – пусть. Обнаружение потайной комнаты лишь укрепило его уверенность в том, что где-то в особняке есть ход наружу, а значит, нужно было его найти и утереть нос этим профанам! И зазеркалье подало ему отличную идею.

Решетников начал с комнаты, в которой находился – салона перед разбитым зеркалом, – двинувшись вдоль стен по часовой стрелке. Ему казалось, что шаг его был упругим и ритмичным, словно метроном. Однако глоток перед зеркальной комнатой был не первым, да и, чего уж греха таить, далеко не последним за сегодняшний день, и это явно сказывалось на движениях околоточного, который и так не отличался излишней грацией.

Возможно, именно поэтому, заворачивая за роскошный диван, Решетников зацепился ногой за его ножку и упал. К счастью, сделал он это без излишнего шума – не хватало, чтобы надменные жандармы прибежали на грохот и увидели его валяющимся на полу. Сил тут же подняться не хватало, и Решетников задумчиво скользнул взглядом по полу вокруг себя. Его внимание привлек предмет, блеснувший в свете газовых светильников за спинкой дивана. Околоточный приподнялся и подполз, чтобы разглядеть предмет поближе. И лучше бы он этого не делал…

Предмет оказался украшением в виде золотого колокольчика, а находился он на иссохшей руке трупа, валяющегося за спинкой дивана. Глаза Решетникова расширились от ужаса, он застыл, не до конца понимая, откуда здесь взялось мертвое тело и что ему делать. Он только перевел взгляд с руки на застывшее в жутком оскале лицо, смотрящее куда-то вверх, как совсем рядом раздался тихий звон.

Это рука трупа шевельнулась…

Невозможно! Ее обладатель явно был мертв уже долгое время, но…

Сглотнув, Решетников опустил глаза обратно на руку, почти ожидая, что она уже ползет к нему, как жуткий костяной паук. Вопреки его страхам ладонь с украшением оставалась в том же положении. Или все-таки нет? Или все-таки чуть-чуть сдвинулась?

Решетников снова посмотрел на лицо – и жуткий оскал уже не глядел в потолок! Голова трупа повернулась и, казалось, смотрит прямо на околоточного.

Решетников открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но не успел издать ни звука. Пальцы покойницы метнулись к его лицу, целя в глаза. Последней собственной мыслью Решетникова оказалось осознание, что насчет не последнего глотка он ошибся.

* * *

– Что ж, тот факт, что дух был привязан к останкам, крайне интересен, – задумчиво сказал Корсаков.

– Чем же, если не секрет? – обратился к нему Нораев. Владимир в очередной раз заметил, что ротмистр будто бы заранее знает ответ, просто хочет услышать его от собеседника.

– В таком случае дух не является вольным, – все же подыграл ему Корсаков. – Для того чтобы существовать в нашем мире, ему нужна свободная оболочка.

– Свободная? – теперь спросила уже Амалия.

– Ну да, пустое тело, – мрачно пояснил Владимир. – Не занятое, так сказать, другим духом. Или в нашем случае душой…

– Покойник, – прошептала медиум.

– А куда запропастился Решетников? – внезапно спросил Павел.

– Я видел, как он вышел обратно в салон, – ответил ему Нораев. – А вот дальше…

– Думаю, мы все согласимся, что ходить по дому в одиночку в таких обстоятельствах не лучшая идея? – хмуро оглядел спутников Корсаков.

– Ну, рассказ госпожи Штеффель, конечно, подействовал мне на нервы, но поверю я в него, только когда увижу это страшилище своими глазами, – холодно парировал ротмистр.

– Боюсь, оно станет последним, что вы увидите вообще, – вновь подала голос Амалия. Она наконец-то встала из кресла. Судя по дрожи, любое физическое усилие давалось ей с трудом. – Прошу вас, я не могу больше находиться в этом чертовом доме…

– О, господин Решетников! А мы вас потеря… – радостно начал Постольский, но быстро осекся.

Силуэт околоточного занял весь проем, где было зеркало. Он пригнул голову, так что лица не было видно, и шагнул внутрь комнаты. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось хрипящее дыхание сыщика – от него мурашки бежали по спине. В этом звуке словно бы слились свист проколотого легкого и истерический плач безумца. Сделав два нетвердых шага, Решетников поднял голову. Амалия в ужасе всхлипнула. Корсаков инстинктивно сделал шаг назад. Постольский выглядел ошарашенным. И только Нораев, казалось, соблюдал спокойствие.

На щеках сыщика, словно белок сваренного всмятку яйца, застыла беловатая слизь, еще недавно бывшая его глазами. Вместо них зияли две окровавленные дыры. Рот Решетникова был открыт не то в глупой и абсолютно неуместной усмешке дегенерата, не то в отчаянном крике о помощи, который никто не слышал, ведь из горла его все еще рвался свистящий истерический хрип. Все внимание собравшихся было настолько приковано к изуродованному лицу околоточного, что никто не обратил внимания на зажатый в его руке револьвер, пока ужасный гость не вскинул его и не направил в сторону застывших людей. Решетников был слеп – он просто не должен был видеть вытекшими глазами, но трясущийся ствол пистолета безошибочно развернулся в сторону Амалии. Молодую женщину спасли две вещи – отчаянно гуляющий прицел околоточного и мгновенная реакция собравшихся мужчин.

Рявкнул первый выстрел. Пуля просвистела у самого уха Амалии. Владимир рванулся к ней и повалил на землю. Второй выстрел – пуля врезалась в стену, перед которой Амалия только что стояла. Постольский бросился навстречу околоточному. Нораев же, все с тем же поразительным спокойствием, выхватил из кобуры свой пистолет и, практически не целясь, выстрелил в Решетникова. Специально ли он старался не задеть жизненно важных органов или это вышло случайно, но его пуля попала Решетникову в левое плечо. От ранения тот покачнулся, удар развернул его вполоборота, но револьвер в правой руке уже вновь целился в Амалию. В этот момент в него, словно британский регбист, врезался поручик Постольский. Решетников, теряя равновесие, взмахнул руками – грянул третий выстрел, никого, к счастью, не задевший, – и рухнул назад. Прямо на опасно торчащие из рамы осколки фальшивого зеркала. Брызнула кровь. Шею Решетникова пробил острый край осколка. Околоточный задергался в конвульсиях, пытаясь зажать рану руками, но вместо этого лишь изрезал стеклом ладони. Отвратительное бурлящее клокотание из пробитого горла продолжалось несколько секунд. Наконец Решетников затих. А ад – разверзся.

* * *

Газовые светильники вспыхнули синим пламенем, их плафоны лопнули, разметав вокруг сотни осколков, и погрузили комнату во тьму. Где-то рядом вскрикнула и тут же затихла Амалия. Хрустнули чьи-то шаги по битому стеклу. Затем воцарилась тишина.

– Свет, бога ради! Дайте свет! – испуганно воскликнул Постольский откуда-то из темноты. – У кого есть спички?

– Никаких спичек! – судя по голосу, Нораев все еще был спокоен и  собран. – Если через светильники вытекает газ, мы взлетим на воздух!

– Я не чувствую запаха газа, – сказал в темноту Владимир.

– А я не хочу рисковать! – отрезал Нораев. – Поручик, вы все еще рядом с дверью?

– Да!

– Оставайтесь там. Говорите с нами. Мы идем на ваш голос, к выходу. Корсаков, сможете?

Владимир кивнул, потом понял, что в темноте этот жест никто не разглядит, и сказал:

– Да! Думаю, да!

– Госпожа Штеффель? – спросил ротмистр следом. Ответом ему была тишина.

– Амалия? – еще раз позвал Корсаков. Вновь молчание.

– Выходим, – не стал тратить время на третий окрик Нораев. – Поручик, говорите с нами!

– О чем? – потерянно спросил Павел. Владимир медленно двинулся на его голос.

– О чем угодно. Мы идем на ваш голос. Решетников еще рядом с вами?

Постольский помедлил с ответом, видимо, ощупывая пространство вокруг себя, а затем отозвался:

– Да, его тело здесь. Господи, я убил его!

Владимир двигался вперед, выставив руку, пока не наткнулся на стену. Дверь должна была находиться правее. Ощущая под ладонью вырезанный на деревянных панелях узор, Корсаков аккуратными шажками начал перебираться к выходу, пока под ногами не хрустнуло стекло. Следом носок его ботинка уткнулся во что-то мягкое.

– Эм… Поручик, я вас не пнул? – спросил Владимир.

– Нет. Видимо, это Решетников.

– Мерзость какая, – пробормотал Корсаков и сделал шаг назад. – И не беспокойтесь. Думаю, он был мертв еще до того, как вошел в комнату.

– Но он же стоял! Он двигался! Он стрелял в нас!

– Он стал куклой, – раздался совсем рядом голос Нораева. Он тоже почти достиг выхода. – Что бы ни встретило его в этом доме, оно убило Решетникова, а затем подчинило своей воле словно марионетку.

– Но тогда почему он остановился? Или… или он сейчас…

– Без паники, Постольский, – скомандовал ротмистр. – Даже с учетом вселившегося духа, у тела должна остаться физиологическая возможность двигаться. Осколок перебил Решетникову позвоночник. В таком виде он духу бесполезен.

– Вы удивительно спокойны, Василий Викторович. Не впервой? – спросил у темноты Корсаков.

– Можно и так сказать, – с неприятным, неуместным смешком подтвердил Нораев. – Хотя, должен признать, такое я вижу действительно впервые.

– А я вот, кажется, сталкивался с подобным совсем недавно, – вид околоточного с застывшим в жутком оскале лицом вызвал в памяти Корсакова образ восставшего из мертвых исправника Родионова – храброго служителя закона, который ценой своей жизни помог Владимиру спасти маленький город от разбуженных безумным художником потусторонних сил из старого кургана. Неприятное воспоминание сменила мысль еще более пугающая – даже зная, что Решетников сейчас лежит под его ногами, Корсакову все равно чудилось, что мертвый сыщик бесшумно поднялся и уже стоит рядом ним. С вытекшими глазами и безумной улыбкой. И ему не нужен револьвер, чтобы разделаться с Владимиром.

Ойкнул Постольский, чуть не устроив Корсакову разрыв сердца.

– Спокойнее, Павел, это я, – Нораев, для разнообразия, звучал почти заботливо. – Дайте мне руку. И вы, Корсаков.

Кто-то несколько раз щелкнул пальцами в темноте, совсем рядом. Владимир вытянул руку, пытаясь нащупать ладонь ротмистра. Наконец ему это удалось. У него оказалась на удивление деликатная рука. Почти женская…

– Корсаков, долго вас ждать? – раздался голос Нораева. Совсем не там, где его ожидал услышать Владимир.

«Но если ротмистр там, то кто…»

Корсаков похолодел от ужаса и не успел закончить мысль. Неизвестная рука дернула его вперед, в провал на месте зеркала. Владимир потерял равновесие и вывалился в соседнюю комнату.

XIII

19 октября 1880 года, в то же самое время, где-то на окраине Санкт-Петербурга

– Вы не имеете права! Я подчиняюсь товарищу министра внутренних дел!

Прозвучало на удивление жалко. Видевшие этого человека ранее Олег Нейман или Владимир Корсаков здорово бы удивились, застав грозного обезьяноподобного мужчину плачущим и дрожащим от ужаса. А вот полковник удивлен не был. После пары часов настойчивого общения с ним такой непрезентабельный вид принимали гораздо более уверенные в себе и опасные люди. Жандарм просто воспринимал это как данность. Их беседа в доме, о существовании которого знали лишь полковник да пара его самых верных подчиненных, продолжалась уже довольно давно. Подручный Назарова держался стойко.

– А я повторюсь, что он тебе не поможет. Я ценю в людях личную преданность, но всему есть предел. Если долго хранить верность мертвецу, можно и самому стать мертвецом. Я же не прошу о многом. Ты разумный парень. Ответь мне на два вопроса – и ты свободен. При условии, что все произошедшее останется между нами. Смотри, я даже уберу нож.

Полковник тщательно вытер лезвие, положил кинжал на землю, а сам уселся на пол по-турецки. Глаза жандарма и подручного Назарова оказались на одном уровне. Правда, обезьяноподобный мужчина видел мир несколько перевернутым. Такое случается, когда человека подвешивают за ноги.

– Что вы принесли в дом на Большой Морской и зачем вы пытались туда попасть на следующее утро?

– Пожалуйста… – шмыгнул мужчина.

– Давай я даже упрощу тебе задачу. Ты и двое твоих сообщников побывали на Волковском кладбище, вскрыли могилу баронессы Ридигер и привезли ее останки в дом на Большой Морской. По приказу ее отца и своего начальника, товарища министра Назарова. Видишь, я уже это знаю. Тебе просто надо сказать: «Да». Ну?

– Да, – простонал подручный.

– Вот видишь, сразу бы так, сколько сил и времени мы бы сберегли, а? Осталось совсем чуть-чуть, самая малость. Какой приказ тебе отдал Назаров? Что вы должны были сделать на следующее утро?

Собеседник не смог ответить. Его душили рыдания. Полковник вздохнул, подошел к лебедке в углу и аккуратно опустил подручного на пол. Грубые, не до конца выструганные доски показались тому периной. Жандарм снова сел рядом с рыдающим мужчиной, поднял с пола кинжал и почти нежно повторил вопрос:

– Что вы должны были сделать утром?

– Убить… – выдавил из себя подручный. – Мы должны были убить тех, кого хозяин собрал ночью в доме. Чтобы они не начали трепать языками.

– А сам хозяин?

– Не знаю, – мужчина сплюнул кровью. – Мне показалось… что он не верил, что переживет ночь. Это была его последняя просьба.

– Хорошо, почти закончили. Скажи только, вы должны были убить всех?

– Нет. Всех, кроме… – Подручный закашлялся. Полковник крутанул нож на ладони и недобро прищурился:

– Кроме кого?

XIV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Заботливые руки не дали ему упасть. Корсаков схватился за незнакомца, ощутив под руками бархат платья.

– Это я. Бежим, – шепнула ему на ухо Амалия.

– Корсаков! – грозно окрикнул его из-за спины Нораев.

– Не слушай его, – умоляюще попросила Амалия и потянула Владимира дальше в темноту. Она двигалась поразительно быстро, словно не боясь споткнуться о предмет мебели или наткнуться на препятствие. Щелкнул замок. Несмотря на полный мрак, Владимир догадался, что они выбрались в салон за зеркалом и сейчас находились у двери в соседнюю комнату. За спиной раздался хруст стекла под сапогами – следом за ними пытался выйти ротмистр. Амалия остановилась, а затем захлопнула дверь за ними, увлекая Владимира в глубь дома. Здесь уже горел свет – похоже, что светильники лопнули только в комнате с зазеркальем.

– Стой, – попытался остановить ее Корсаков. – Зачем мы бежим?

– Разве ты не понимаешь? – не останавливаясь, бросила Амалия. – Это он. Дух, который мы призвали. Он пришел за мной в теле Решетникова.

– Я догадался.

Они влетели на половину для прислуги. Роскошные парадные и хозяйские комнаты уступили место тесным коридорам и комнаткам, вызывающим приступы клаустрофобии. Мимо Корсакова тянулась анфилада дверей, за которыми, должно быть, скрывались крохотные спальни с двухъярусными койками, тусклыми свечами вместо ярких газовых ламп, лишенными красивых росписей парадной стороны печами и небогатым скарбом.

– А как ты думаешь, куда он делся, когда твой жандарм убил его оболочку? – поинтересовалась Амалия, наконец-то остановившись и прислушавшись, не преследуют ли их.

Сердце Корсакова неприятно заныло. Действительно, оставшись без тела Решетникова, дух должен был либо покинуть этот мир и вернуться в свой, либо найти нового хозяина.

– Ты явно слишком смышлен, чтобы сунуться сюда без защиты, – повернулась к нему Амалия. – А вот жандармы…

– Я дал поручику защитный амулет, – сказал Владимир.

– Поручик? Это тот светловолосый мальчик? – В устах Амалии такое обращение к их с Корсаковым ровеснику звучало забавно. – Что ж, допустим. Тогда дух либо должен был вернуться обратно в останки баронессы, либо…

– Найти новую оболочку, – прошептал Корсаков.

– А значит, сейчас ротмистр Как-там-его, возможно, уже не владеет своим телом. Восхитительно, потусторонняя сущность в жандармском начальнике, – фыркнула Штеффель, прислонившись к стене. Она переводила дыхание. – Нам с тобой нужно срочно выбраться из этого дома, пока этот лжеротмистр не нашел меня.

– Но зачем ему это? И почему он не превратился в такую же безумную марионетку, как Решетников?

– Не знаю! Но я единственная, кто уцелел после ритуала, понимаешь? Думаю, существу, которое сейчас поселилось в жандарме, нужно это исправить.

* * *

Постольский и Нораев тоже выбрались в освещенную часть дома. Павел, подавив предательскую дрожь, облокотился на стену – если бы не ротмистр, державший его за руку, будто несмышленого ребенка, он бы вряд ли смог покинуть комнату за зеркалом. Нораев же спокойно переступил через лежащий в темноте труп Решетникова и на ощупь, натыкаясь на кресла и столики, нашел дверь, через которую они вошли в салон не более получаса назад.

На своего начальника Постольский смотрел другими глазами: ротмистр был слишком спокойным, словно явление сошедшего с ума Решетникова с вытекшими глазами – это нечто обыденное и само собой разумеющееся.

– Что это было, Василий Викторович? – наконец нашел в себе силы спросить поручик. – Куда подевался Корсаков? И где госпожа Штеффель?

– Сейчас не время и не место для этих разъяснений, – покачал головой Нораев. – Идемте за мной.

Он быстрым шагом направился в парадную часть особняка, и Постольскому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они пересекли гостиную с подвешенным зеркалом и стопками книг и вскоре оказались у главного входа. Ротмистр извлек из кармана униформы связку ключей, нашел нужный и решительно повернул его в замке, заперев дверь. Затем он обернулся к подчиненному:

– Слушайте меня внимательно, поручик! Эта дверь теперь – ваш пост! Никто не должен покинуть дом, пока я не отдам такого приказа, понятно?

– Но… – неуверенно начал Павел.

– Поручик Постольский, смирно! – рявкнул Нораев, впервые за вечер повысив голос. Павел машинально вытянулся перед ним по струнке. – Старший по званию офицер отдал вам приказ! Вы завели привычку спорить с начальством?

– Никак нет!

– Никак нет… – выжидающе повторил Нораев.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Отлично. Если появятся Штеффель или Корсаков – вы не беседуете с ними, вы стреляете!

– Ваше высоко… – начал было Павел.

– Отставить! Они будут пытаться запутать вас. Обмануть. Рассказывать всевозможные небылицы. Не слушайте их. Не верьте им. Они сейчас – ваши враги. Поняли?

– Так точно, – поручик попытался придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывал. Нораева, похоже, его ответ все-таки удовлетворил. Ротмистр развернулся и двинулся обратно во внутренние помещения. Постольский осмелился крикнуть ему вслед:

– Разрешите вопрос?

Нораев остановился и, не оборачиваясь, бросил:

– Один. Разрешаю.

– А что будете делать вы?

Нораев обернулся вполоборота. Его лицо было практически скрыто в полумраке, но на секунду Павлу показалось, что губы ротмистра растянулись в мрачной усмешке.

– Охотиться.

Нораев растворился в пустых коридорах, оставив Павла в одиночестве у дверей.

* * *

Ротмистр осматривал дом со всем тщанием, но особняк Ридигеров был слишком большим, чтобы в одиночку загнать добычу. Оставалось лишь неутомимо прочесывать пустые комнаты и закоулки, надеясь, что рано или поздно он столкнется с Корсаковым или Штеффель. Револьвер в его руках был вновь заряжен, а курок взведен. Он оставил служебные сапоги со шпорами [24] в гостиной и теперь крался по дому практически бесшумно.

Именно поэтому лишь везение позволило Владимиру вовремя увидеть тень в коридоре, прежде чем Нораев завернул на кухню, где находились они с Амалией. Он схватил подругу за руку, и Штеффель мгновенно поняла, в чем дело. Безошибочно она рванулась в неприметную нишу в углу комнаты, распахнула, на их счастье, не скрипнувшую дверь чулана и увлекла за собой Корсакова. Сквозь щелку они видели, как долговязый морщинистый ротмистр, словно призрак, скользнул в центр комнаты, внимательно озираясь. На долю секунды Владимиру показалось, что вот и настал конец – им не скрыться от этого пронизывающего взгляда, словно бы подмечавшего каждую мелочь. Однако вновь повезло – ротмистр не обратил внимания на чулан и аккуратно двинулся дальше, в соседнее помещение. Корсаков позволил себе выдохнуть.

– Может, нужно его убить? – шепнула Амалия.

– Что? – удивленно переспросил Корсаков. – Нет! Во-первых, как? У него револьвер. У меня тоже есть, конечно. Но не с собой. Остался в саквояже.

– Гениально.

– А что ты предлагаешь? Выстрелить ему в спину? А если ты ошиблась?

– Я не ошибаюсь, Володя, уж можешь мне поверить! – Амалия была непривычно уверена в себе. – Ты точно знаешь, что жандармы сторожат обе стороны дома?

– А ты знаешь, где расположен черный ход? – удивился Корсаков.

– Да, мы через него заходили прошлым вечером, – сказала Амалия. – Так что там насчет жандармов?

– У меня нет оснований не верить Нораеву. И проверять особо не хочется. А тебе?

– Мне не хочется играть в прятки с одержимым ротмистром. Рано или поздно удача изменит нам и мы попадемся.

– Значит, нужно самим перейти в нападение! – решительно произнес Владимир. Они снова вышли из чулана на кухню, стараясь не дать зазвенеть оставшейся на ней утвари.

– Без оружия?

– Ну, мое предложение в любом случае подразумевает возвращение к саквояжу.

– А где ты его оставил?

– В гостиной, где вы проводили ритуал.

– Что? – Амалия осеклась, чуть было не вскрикнув. Ее лицо исказилось от ужаса. – Нет, я туда больше не пойду, даже не предлагай!

– Послушай, наш единственный шанс – это загнать вселившуюся в Нораева тварь обратно туда, откуда она появилась. Так он сможет отозвать своих людей, а мы избавимся от преследующего тебя духа. Но для этого нам нужно понять, что произошло во время ритуала, где вы допустили ошибку.

– А почему ты думаешь, что мы допустили ошибку? – резко спросила Амалия, поправляя перчатки.

– Ну, если только ваш ритуал не ставил цель оставить после себя шесть испепеленных мертвецов…

– Шесть?

– Да. И это тоже не дает мне покоя. Шестеро погибли, двое исчезли. Тебя мы нашли. Куда делся еще один человек?

* * *

По долгу своей службы Нораев не раз видел покойников. Некоторых даже отправил на тот свет сам. Но подавляющее количество мертвых тел было, если можно так выразиться, свеженькими. Распростертые на полу останки, освещенные неярким светом керосиновой лампы, подобранной в одном из подсобных помещений, были явно довольно старыми.

Ротмистр вернулся обратно к зеркальной комнате. Несмотря на его опасения, лопнувшие светильники не наполнили комнату воспламеняющимся газом. Нораев чувствовал, что должен был сюда вернуться, что в первый визит сюда какая-то деталь скрылась от его взгляда. И теперь все вставало на свои места.

Если бы Решетников сразу не привлек его внимания к фальшивому зеркалу, не дав тщательно осмотреть кабинет, он бы несомненно увидел тело раньше. Останки уже начали мумифицироваться, но явно принадлежали женщине. Нораев нагнулся ниже, внимательно осматривая тело. Он обратил внимание на руки и ноги – они были вывернуты под неестественным углом, местами кости треснули и торчали в разные стороны. Как будто неведомая сила привела в движение уже не предназначенную для этого бренную оболочку, а затем выбросила за ненадобностью, словно сломанную куклу. Вокруг руки трупа была повязана цепочка с позолоченным колокольчиком.

Ротмистр был невероятно спокойным человеком, который сталкивался с, казалось бы, необъяснимыми явлениями столь часто, что удивился бы даже Корсаков. Но в этот миг по его спине скользнул холодок страха. Бездарь Решетников спас ему жизнь, не дав первым обнаружить мумию баронессы Ридигер. Закончи ротмистр осмотр кабинета – и безглазой ухмыляющейся марионеткой стал бы сам Нораев.

Находка лишний раз убедила его в своей правоте. Останки явно пришли в негодность, как и тело околоточного с практически отрубленной головой. Круг сужался.

Напоследок Нораев еще раз осветил труп Решетникова. В глаза бросилась еще одна деталь – крайне неприятная. Револьвер околоточного исчез.

* * *

– Амалия, – шепнул Владимир. Крадущаяся перед ним Штеффель не обратила на его оклик внимания.

– Амалия, – чуть громче позвал Корсаков и сам поморщился от того, как гулко его шепот раздался в пустом помещении. Его подруга наконец обернулась, в первый момент посмотрев на него непонимающим взглядом.

– Чего тебе?

– Как ты думаешь, кто это может быть? Восьмой, потерянный, гость?

– Я же сказала тебе, не знаю. Все, что произошло до того, как вы разбудили меня в шутейном салоне, для меня как в тумане.

– Шутейном салоне?

– Да, кажется, так эта комната должна называться. Вроде бы баронессе Ридигер эта идея с зеркалом казалась очень смешной.

Они находились в картинной галерее. Амалия, уже бывавшая в особняке Ридигеров, утверждала, что отсюда можно было легко попасть в гостиную. Большинство картин со стен уже было снято, но оставшиеся несколько портретов, видневшихся в полутьме, вселяли в Корсакова смутный страх. После истории со Стасевичем он вообще старался не появляться на выставках и в художественных салонах. Никак не мог отделаться от мысли, что люди на портретах в любой момент придут в движение и, неестественно вывернув шеи, уставятся прямо на него.

Амалия подкралась к дверям в дальнем конце галереи и чуть приоткрыла их, всматриваясь в соседнюю комнату в поисках Нораева. Не отрываясь от щелки, она шепнула:

– А ты как думаешь?

– Доказательств у меня нет, но это либо Нейман, либо Назаров.

– Назаров? – пораженно переспросила Амалия.

– Да, твой наниматель. Не знаю, представился ли он тебе настоящим именем, но это был товарищ министра Назаров. Оказывается, я тоже видел его, один раз, правда. Но сейчас не об этом. Нейман кажется мне более вероятной кандидатурой – если ошибка в ритуале была намеренной, то кроме него ее сделать было некому. Но зачем? И кто из них выпил отравленное вино? Неужели в доме, кроме нас четверых, остался кто-то еще?

– Подумаешь об этом потом. Идем.

Амалия скользнула в двери гостиной. Корсаков последовал за ней.

* * *

Меньше всего Постольскому хотелось оставаться в одиночестве, но приказ есть приказ, и поручику совсем не улыбалось открыто перечить решениям старшего по званию. Из прихожей вело только два пути – лестница на второй этаж и дверь слева, через которую они начали осмотр первого этажа. Было пугающе пусто – ни движения, ни звука.

Пентаграмма, которую ему передал Корсаков, практически жгла кожу на груди, под одеждой. Не буквально, конечно. Скорее, своей неправильностью, неуместностью, непонятностью. Владимир утверждал, что амулет должен спасти его от невидимых духов, которые, возможно, прямо сейчас, в этот самый момент, окружают его. Стремятся пробраться в его тело – через ноздри, через рот, через глаза. Превратить его в осклабившуюся гротескную куклу в мундире с белой жижей на щеках. Павел нащупал пентаграмму и вытянул ее поверх одежды, крепко сжав в кулаке. Это придало ему уверенности.

Ненадолго. Нораев сказал ему, что Корсакову нельзя доверять. «А можно ли доверять самому ротмистру?» – спросил мерзкий голосок у Павла в голове. В поведении Нораева было что-то неестественное – странный охотничий азарт и кривая ухмылка не вязались с образом всегда спокойного и бесстрастного жандарма. И сейчас они с Корсаковым, не говоря уже о странной Амалии Штеффель, играют в смертельно опасные прятки в пустом особняке, который уже унес жизни как минимум семи человек.

«А куда делся оставшийся участник ритуала?» – спросил все тот же голос. Если в доме уже есть одна тайная комната, то почему не быть второй? Где сейчас сидит настоящий кукловод, только и ждущий… Чего? Он мог покинуть дом до прибытия людей Назарова и до жандармского оцепления. Что держит его здесь? Амалия Штеффель, которой удалось спрятаться? Или он ждал их? И сейчас, когда четверо гостей разбрелись по дому, они удобная добыча, чтобы убить их, одного за другим.

А если… Тут он сглотнул. А если кто-то из трех его спутников в сговоре с этим восьмым гостем?

На самом деле не так уж важно было, какая версия окажется правдой. Беда заключалась в другом – сейчас он единственный, кто торчит на видном месте, словно оловянный солдатик из сказки. Приходи – и убей!

– К черту! – пробормотал Павел. Он не собирался оставаться удобной добычей для злых сил этого дома, сверхъестественных или нет. Его неудержимо влекло обратно в зал с зеркалом – словно голос в голове произносил фразу, знакомую со школы, с уроков Закона Божия. «Иди и смотри». За выходами в любом случае следят жандармы из оцепления, а у него есть дела поважнее. Поручик Постольский впервые в жизни нарушил приказ – и покинул свой пост.

* * *

Корсаков сидел на полу, обложившись старинными книгами. Дверь в гостиную они с Амалией заблокировали подсвечником, а от двух оставшихся входов его скрывали кресла и столик. К тому же за ними должна была следить устроившаяся рядом Амалия.

– Я не знаю, как ты это сделала, но, похоже, ты приняла единственно верное решение, – объявил Владимир, откладывая очередную книгу. Штеффель словно не слышала его – она подняла со стола фотографию баронессы с дочерью и внимательно ее изучала.

– Амалия? – напомнил о себе Корсаков. – Эй, ты же собиралась присматривать за выходами!

Напоминание отвлекло его подругу от фотографии. Она, спохватившись, вновь осмотрелась, но гостиная с подвешенным над столом зеркалом была пуста.

– Извини, – она смущенно улыбнулась. – Я просто увидела фотографию и подумала… Бедный ребенок. Сначала потерять отца, затем мать, а теперь еще и дедушку, единственного оставшегося родственника. Одна-одинешенька. – Штеффель умолкла и вновь перевела взгляд на Владимира: – Что ты говорил?

Владимир странно посмотрел на Амалию, словно видел ее впервые.

– Что такое? – озадаченно поинтересовалась она.

– Так. Ничего. Я говорил, что ты чудом спаслась.

Корсаков показал ей разворот старинного итальянского тома. На левой странице привлекал внимание подчеркнутый абзац с пометками Неймана. На правой – жутковатая гравюра, изображавшая молодого человека в одежде средневекового студента. Тот отшатывался от зеркала, за которым раскрывало свою пасть жуткое, отдаленно похожее на человека существо.

– Олег все-таки был гением, – продолжил Корсаков. – Он собрал ритуал буквально по крупицам из десятков трудов, древних и не очень. Видимо, раньше для призвания духов из царства мертвых использовалась недвижимая гладь воды, но это было чертовски сложно. Поэтому уже в Средние века воду начали заменять на зеркала. В одном из относительно недавних источников – арабском манускрипте XIV века – венецианцы наткнулись на упоминание о зазеркальном скитальце. Это существо – своего рода хранитель врат в царство мертвых. Нет, скорее даже тюремщик. Он следит за тем, чтобы души не пытались вырваться обратно, а если такое все-таки происходит – пускается в погоню, чтобы вернуть беглеца и закрыть дверь в свой мир.

– А почему я спаслась чудом?

– Потому что проходом для скитальца может являться только одно зеркало, через которое пытались установить контакт. Остальные… Они для него как запертые двери. Поэтому оно не смогло достать тебя в зазеркальной комнате. Так что венецианцы оказались правы. Хотя… В части зеркал им вполне можно доверять.

– Но зачем я ему нужна? – в отчаянии спросила Амалия, зябко натягивая перчатки потуже на ладони.

– Не уверен, что ты конкретно. Своим ритуалом, попыткой вступить в контакт с баронессой Ридигер, вы распахнули дверь в царство мертвых, и, видимо, пока жив хоть один участник ритуала, она остается открытой. Поэтому скиталец и ищет тебя.

– Ты что же, предлагаешь мне убить себя, чтобы захлопнуть врата на тот свет? – сухо усмехнулась Амалия, хотя глаза выдавали, что ей ни капли не смешно.

– Никто больше сегодня не умрет. Кроме тех, кто уже умер, конечно, – поправился Корсаков. – Нет, все куда проще. Нам нужно лишить дух физической оболочки.

– Нораева?

– Если скиталец сидит в нем – да. Пока не знаю как, но… Смотри, мы знаем, что на нашей стороне зеркала дух должен быть привязан к физической оболочке, иначе он бессилен. Сменить оболочку, судя по всему, он способен лишь при близком контакте, иначе бы вселился в моих спутников, стоило им войти в дом. Решетников, видимо, столкнулся с его предыдущей оболочкой, осматривая салон. Когда тело околоточного стало бесполезным, он начал поиск новой. Думаем дальше! Тебя он забрать не может, ты часть ритуала, – Владимир начал загибать пальцы. – Я защищен пентаклем, Постольский тоже щеголяет с моим запасным амулетом. Не уверен, что останки баронессы еще в состоянии принять скитальца обратно. Похоже, остается только Нораев. Ведь без нового сосуда скитальцу останется лишь одна дорога.

– Обратно в зеркало! – поняла Амалия.

– Именно! Если мы разобьем зеркало сейчас, то вернуть дух обратно будет невозможно и он навсегда останется в нашем мире. Но если сделать это, когда скиталец будет изгнан, то мы отрежем ему путь обратно. Захлопнем дверь прямо перед его мерзкой загробной физиономией!

– Но если, как ты говоришь, в доме мог остаться восьмой гость, то…

– В доме нет никого, кроме нас четверых, – после их перешептываний голос Нораева отразился от стен и потолка пустой комнаты, словно выстрел из револьвера. Впрочем, в ближайшие несколько мгновений они могли сравнить их самолично – ротмистр стоял у дверей в гостиную, наведя оружие на их импровизированную баррикаду.

* * *

– Выходите оттуда, – потребовал ротмистр. – Только медленно, и держите руки на виду!

Корсаков посмотрел на Амалию, прижавшуюся к спинке соседнего кресла. Она упрямо покачала головой.

– Зачем, ротмистр? – громко спросил Владимир, стараясь не показываться из-за спинки кресла. – Чтобы вам удобнее было в нас стрелять?

– Нет, если бы я хотел вас застрелить, то не тратил бы время на разговоры и мебель вас бы не спасла. У меня осталось несколько вопросов, на которые я хочу получить ответ.

– Как и у меня! – Павел, появившийся в противоположных дверях, выглядел не слишком уверенным, но револьвер в руках поручика не дрожал.

– Постольский! – рявкнул ротмистр. – Вы в своем уме? Я приказал вам оставаться на посту!

– А я не уверен, что могу вам доверять в сложившихся обстоятельствах.

– Поручик! – крикнула Амалия. – Вы правы! Это Нораев! Он опасен для всех нас!

– Помолчите! – Нораев сделал шаг к укрытию Корсакова и Штеффель, но Павел предупредительно взвел курок своего револьвера.

– Василий Викторович, пожалуйста, не делайте резких движений.

– Господа, прошу вас, сохраняйте спокойствие! – призвал их Корсаков, медленно поднимаясь из-за своего укрытия. Амалия сделала попытку его удержать, но молодой человек не обратил на нее внимания. Револьверы жандармов как по команде нацелились на него. – Давайте будем благоразумны и постараемся не пополнить список мертвецов, которых в этом доме и так многовато. Если позволите – я попробую ответить на ваши вопросы.

– Что ты делаешь? – прошипела Амалия, но Корсаков вновь ее проигнорировал. Нораев сверлил его внимательным взглядом. Постольский неуверенно переводил револьвер с ротмистра на Владимира. Наконец Нораев медленно опустил свой пистолет.

– Благодарю. – Даже в столь опасной ситуации Корсаков не смог побороть желание излишне церемонно поклониться жандарму. Затем он повернулся к Постольскому: – Павел? Револьвер, будьте добры?

Постольский нехотя опустил оружие. Корсаков медленно и осторожно вышел из-за импровизированного укрытия и прошествовал к столу, над которым нависло старинное зеркало. Амалия, в отличие от него, свое убежище покинуть не спешила, но провожала его настороженным взглядом. Чувствуя себя актером в спектакле, от которого зависит его жизнь, Корсаков начал монолог:

– Я только что понял, что у нас есть все необходимое, чтобы разгадать эту тайну. Нужно лишь восстановить цепочку событий, чтобы все встало на свои места. Поправьте меня, если я где-то ошибусь.

Владимир аккуратно присел на столешницу и обвел взглядом собравшихся: нервничающего Постольского и спокойного Нораева у противоположных дверей и опасливо поднявшуюся из укрытия Амалию. Руки он намеренно держал на виду, дабы не провоцировать вооруженных жандармов.

– Итак, восемь человек собрались здесь, чтобы провести некий обряд. Инициатором был товарищ министра Назаров, его основным консультантом и правой рукой – Олег Нейман, который разработал ритуал и самолично распределил участников и их роли. Цель – открыть врата в царство мертвых и вызвать дух погибшей дочери Назарова, баронессы Марии Ридигер. Ритуал, вольно или невольно, оказался не вполне удачным. Как минимум шестеро из участников погибли в процессе, однако им удалось вызвать с той стороны некий дух. А точнее…

– Два, – удовлетворенно кивнул Нораев. Выглядел он при этом довольным, словно преподаватель, ученик которого успешно сдал сложный экзамен.

– А точнее два, абсолютно случайно, – подтвердил Владимир. – Дух баронессы Ридигер и так называемый зазеркальный скиталец, отправившийся за ней в погоню. Столкнулись мы с обоими, но сейчас в доме остался лишь один. В связи с чем позвольте вопрос. – Корсаков еще раз обвел собравшихся тяжелым взглядом, прежде чем остановиться на одном-единственном человеке. – В этом теле осталась хоть одна искра сознания, принадлежащая Амалии Штеффель?

* * *

– Владимир, я не понимаю… – начала было медиум.

– Не утруждайтесь, баронесса, прошу вас, – покачал головой Корсаков. Постольский изумленно переводил взгляд с него на Амалию. Нораева эта картина, кажется, забавляла.

– Володя, ты в своем уме? – вновь попробовала начать Штеффель.

– Полностью, госпожа Ридигер. Я полностью в своем уме. А вот вы не в своем теле.

– Как это понимать? – спросил Павел.

– Признаков было много. Поначалу они были очень мелкими, и на них можно было не обратить внимания, что со мной и произошло. Но чем дальше – тем больше их становилось. Во-первых, какова вероятность, что из всех находившихся в доме медиумов и оккультистов чудом уцелеете лишь вы? Она мала, но – допустим. Во-вторых, как Амалия, абсолютно случайно, смогла проникнуть в зазеркальную комнату, не зная механизма потайной двери? Нам для этого пришлось разбить стекло. А меж тем решение было единственно правильным и изящным – зеркало чудесным образом спасло вас от твари из зазеркалья. В-третьих, потеря памяти. Очень удобно для вас и крайне неудобно для нас, но – допустим. В-четвертых, несчастный одержимый Решетников почему-то стрелял именно в вас. Совпадение? Допустим. В-пятых, когда я звал вас по имени, вы каждый раз отвечали с задержкой, словно вам требовалось время, чтобы понять – обращаются именно к вам, пусть имя и кажется незнакомым. Можно списать на шок. Допустим. В-шестых, ваше внимание к фотографии. В наших обстоятельствах у Амалии не было ни малейшей причины переживать за судьбу Екатерины. Зазеркальный скиталец искал вас не потому, что Амалия осталась последним участником ритуала. Он пришел забрать свое – беглянку с того света, которая очутилась в этом теле.

– Я не… – голос медиума предательски дрогнул. В поисках сочувствия она переводила взгляд с Павла на ротмистра Нораева: – Неужели вы верите в эту чушь?

Молодой жандарм, казалось, был готов ей поверить, однако его старший коллега лишь холодно покачал головой.

– Я верю в факты, сударыня, – ответил ротмистр. – И готов добавить к умозаключениям господина Корсакова еще одно поразительное совпадение. За несколько недель до своего исчезновения Назаров заверил завещание, по которому до совершеннолетия его внучки всем его наследством будет распоряжаться Амалия Штеффель. Надо сказать, что этот факт поставил в тупик оформлявшего документы нотариуса.

– Дух, который вызвали погибшие, не расхаживает в останках баронессы Ридигер, – Владимир топнул ногой, вновь требуя всеобщего внимания. – Готов поспорить, что они сейчас валяются где-то в доме, ненужной и бесполезной грудой костей, – краем глаза Корсаков заметил, как Нораев утвердительно кивнул, подтверждая его слова. – Это был лишь первый этап ритуала – притянуть дух Марии к знакомой оболочке. О втором этапе Назаров и Нейман умолчали, и, думаю, Олег бы получил щедрое вознаграждение за молчание, если бы пережил эту ночь. Только он мог придумать эту дьявольскую комбинацию. Амалию Штеффель, единственную женщину, выбрали не просто так. Она должна была стать новым сосудом для духа баронессы. Вот только господа не учли два неприятных момента. Можете снять перчатки?

– Кажется, у меня нет другого выбора. – На протяжении корсаковского монолога на лице Амалии испуг и удивление постепенно сменились ледяным спокойствием. Сейчас голос медиума звучал устало и безэмоционально.

Амалия – нет, Мария Ридигер – стянула с левой руки перчатку. Ладонь под ней была покрыта отвратительными язвами.

– Как я говорил Павлу, потусторонний дух в нашей реальности – что гангрена, – Владимир смотрел на руку медиума с нескрываемым отвращением. – Плоть отторгает его, в вашем случае – буквально. Без помощи Неймана вам осталось существовать буквально несколько дней.

– А второй… – Постольский подавился воздухом и закашлялся. – А второй неприятный момент?

– Плата. Ты не можешь отобрать что-то у смерти, не предложив ничего взамен. Вот только обмен не может быть равноценным. Назаров предложил себя в обмен на возвращение дочери. Его не отравили – он покончил с собой, принеся себя в жертву и добровольно заменив Марию в царстве мертвых, телом и душой. Именно поэтому мы не смогли найти труп. Но жизнь на жизнь – это, знаете ли, мелко. В таких вопросах счет должен идти на десятки или даже сотни за одну-единственную. Поэтому мир мертвых, что остался за зеркалом, очень хочет баронессу Ридигер вернуть обратно. И воспользовался той же лазейкой, чтобы протянуть за ней свои цепкие лапы. Отдача от ритуала испепелила его участников, что оставило для последовавшего за Марией скитальца только одну пустую оболочку.

– Останки баронессы, – догадался Павел.

– Именно. Эдакая жуткая игра в музыкальные стулья между двумя духами, соревнующимися за пустые оболочки. Когда Мария Ридигер овладела Амалией, ее труп, в свою очередь, стал вместилищем для зазеркального скитальца. Баронесса разумно скрылась от этого существа за двусторонним зеркалом, через которое твари проникнуть не удалось. А дальше началась игра в выжидание. Чье тело придет в негодность первым? И тут – удача! В доме появляемся мы. Три новых потенциальных вместилища. Амалии нужно выбраться и отправить скитальца обратно, чтобы тварь не утащила ее с собой. А зазеркальному гостю нужна новая оболочка, чтобы продолжить погоню. Ему везет первым – на останки баронессы натыкается Решетников. Покойник – не лучшее вместилище, особенно учитывая, что им успели попользоваться и баронесса, и ее преследователь. Но скитальцу хватает остатков энергии, чтобы прикончить околоточного и воспользоваться его телом. Единственная цель этого существа – лишить баронессу нового тела, чтобы ее дух вернулся обратно. И Решетников начинает стрелять. Но скиталец вновь терпит неудачу – Нораев и Постольский, по счастливой случайности, приводят тело околоточного в негодность.

Корсаков медленно провел пальцем по горлу, отчего Павел, вспомнив осколок, пробивший шею Решетникова, брезгливо скривился. Правда, его внимание быстро привлек новый вопрос.

– Но почему дух, покинув его тело, затем не вселился, скажем, в меня? – спросил Постольский. Вместо ответа Владимир молча постучал себя по груди и направил на Павла указательный палец. Поручик опустил глаза – и увидел свисающий с шеи амулет, который Корсаков передал ему в этом же зале.

– У меня такой же, – пояснил Владимир.

– Но тогда…

Поручик запнулся и настороженно посмотрел на Нораева. Тот поймал его взгляд, чуть усмехнулся и закатал рукав униформы, обнажив несколько витков серебряной цепочки, испещренной незнакомыми символами.

– Из дома без нее не выхожу, – невозмутимо пояснил ротмистр.

– Значит… – Павел перевел взгляд на Корсакова. Похоже, у него входило в привычку общаться короткими незаконченными предложениями.

– Да, – кивнул Корсаков. – Он не мог покинуть дом в поисках новой оболочки. Назаров и Нейман окружили дом защитным кольцом, которое не позволяло духам проникать сквозь него, как раз на случай, если баронесса окажется не единственным гостем с того света. Предположу, что, удостоверившись в успехе, Нейман должен был разомкнуть барьер и позволить ей выйти из дома. Когда скиталец лишился всех возможных оболочек, ему осталось лишь одно – покинуть наш мир и вернуться обратно в зеркало. С момента окончательной смерти Решетникова мы шарахались от собственной тени. Скиталец ушел, оставив в доме лишь один дух, которому здесь не место. Марию Ридигер.

– Но тогда зачем Амалии… То есть баронессе потребовалось сбегать из салона? Она ведь добилась своего? – спросил Постольский.

– Спасибо, поручик, вы весь вечер задаете исключительно правильные вопросы, – поклонился благодарной публике Корсаков. – Вы упускаете из виду барьер. Он на месте и по-прежнему не выпускает духов. Пусть даже и имеющих телесную оболочку. Не может же Амалия остановиться у входа, сделать вежливый книксен и, очаровательно улыбнувшись, попросить уважаемых господ убрать мешающую ей преграду. Что я, что Нораев мигом заподозрим неладное. Отсюда и спектакль. Нораев не дает ей покинуть дом, а я знаю настоящую Амалию. Каждый может разгадать ее маскарад. Как пикантно! – Корсаков даже хрипло хохотнул. – Значит, нужно настроить нас с Нораевым друг против друга, не дав обменяться подозрениями, а затем убедить Павла, как наименее опытного, стереть барьер, и спокойно покинуть дом, чтобы найти способ поддержать новое тело в жизнеспособном состоянии. Ведь Амалия, как мы теперь знаем, унаследовала все деньги и баронессы, и тайного советника Назарова. Мария не может просто взять и переселиться в кого-то еще.

Корсаков закинул ногу на ногу, продолжая сидеть на столе. Сейчас он смотрел только на Амалию/Марию, и лицо его отражало такую злость, что Постольскому, даже после всего увиденного в особняке ранее, стало не по себе.

– Вы уготовили мне роль своего сообщника, баронесса, – сказал Владимир. – Я убиваю ротмистра, дабы защитить вас, – не знаю, самостоятельно или же вы просто обставили бы дело таким образом. Затем вы своими руками или с помощью ни о чем не подозревающего поручика Постольского избавляетесь от меня.

– Владимир Николаевич, вы себе льстите, – спокойно сказал молчавший дотоле Нораев. – Меня не так просто убить, как вам кажется. И, осмелюсь заметить, вам повезло, что я решил дать вам еще один шанс после бегства из салона вместе с госпожой Ридигер. Данный мне приказ был прост – не допустить, чтобы дух баронессы покинул этот дом. Любыми средствами. Поэтому, столкнись мы в иных обстоятельствах, вы бы не оставили мне выбора…

«Охотиться», – всплыли в памяти Постольского слова его командира. Сейчас, глядя на Корсакова, который в ответ на замечание ротмистра лишь беззаботно пожал плечами, Павел подумал, что Владимир сам не понимает, как близко он подошел к смерти.

Корсаков же решил закончить свое выступление, вновь обратив внимание на баронессу.

– И теперь, зная все сказанное, я, честно говоря, не вижу причин мешать скитальцу забрать причитающееся. План Назарова и Неймана мог бы сработать, но, к сожалению, Амалия – дорогой мне человек. И я не собираюсь оставлять в ее теле существо с того света!

– Вот уж нет… – прошипела баронесса. Покидая в темноте зазеркальную комнату, все забыли про лежащий на полу револьвер Решетникова. Все, кроме Амалии, то есть Марии. Она выхватила оружие, застав присутствующих врасплох. Корсаков мигом перекатился через столешницу, уходя с линии огня, и упал на пол. Он помнил, что околоточный выстрелил трижды. А это означало, что в револьвере оставалось еще три пули. Владимир ожидал, что Ридигер сразу же начнет стрелять в него или замешкавшихся жандармов, но таким образом ей не удалось бы решить проблему барьера и ждущего по ту сторону зеркала скитальца. Баронесса вскинула оружие и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, трижды выстрелила в зеркало, оставив три дыры, от которых трещины начали распространяться по всей поверхности.

– А вот это вы зря, – ухмыльнувшись, констатировал Корсаков, поднимаясь из-за стола. – Думаете, закрыли дверь назад и вас не получится отправить обратно? «Если мы разобьем зеркало, то дух навсегда останется в нашем мире», – он издевательски передразнил сам себя. – В тот момент я уже был уверен, что передо мной не Амалия, – улыбка сошла с его лица, ставшего смертельно серьезным. – И, знаете ли, соврал.

* * *

С жутким треском зеркало лопнуло. Вот только вместо доски брызнувшие осколки обнажили окно в бесконечную и безграничную тьму – ту самую, частичку которой увидел Владимир, взявшись за дверную ручку. Поднялся леденящий ураганный ветер, словно дыра в мире начала выливать из себя мертвый воздух.

А затем из тьмы появилась ладонь и мертвой хваткой вцепилась в раму.

Затем еще одна.

Словно провалившийся под лед рыбак, вытягивающий себя из полыньи, с ощутимым усилием из изнанки зеркала начал появляться человек.

Из присутствовавших в зале людей его лицо было знакомо лишь двоим. Корсаков застыл в страхе. Амалия-Мария закричала.

Человек полностью показался из зеркала, а затем опустился, нет – стек на столешницу. На нем был роскошный костюм, в котором он покинул наш мир две ночи назад. Длинные седые волосы почти парили над головой, словно у утопленника под водой. Надраенные до блеска туфли коснулись столешницы. Покойник повел шеей, медленно поправил манжеты, стряхнул с плеча воображаемую пылинку – и осмотрелся.

Когда его тяжелый взгляд скользнул по вжавшимся в дальние концы зала мужчинам, их сердца чуть было не остановились. Но не они интересовали зазеркального гостя. Он наконец обратил внимание на застывшую в круге Амалию-Марию.

Господин N. – а точнее, зазеркальный скиталец, принявший его облик, – осклабился и направился к ней походкой, которая могла показаться развязной, танцующей, отчаянно смешной, – если бы его ступни касались столешницы, а не парили в паре дюймов от нее.

Мария не переставала кричать.

Мертвец приблизился к ней и оценивающе смерил взглядом сверху вниз. Обошел пару раз вокруг. Опустился на корточки. Провел пальцем по очерченным Нейманом фигурам, в одной из которых оказалась Мария. С неподдельным любопытством скользнул ладонью за границу рисунка – и тут же отдернул, словно ожидая, что рука вспыхнет ярким пламенем.

Ни у кого даже на секунду не возникло мысли, что паясничающий мертвец хоть немного боится защитных фигур. Это было представление. Спектакль для одного человека. Баронессы Марии Ридигер, которая была очень близка к тому, чтобы обмануть смерть. Но не обманула.

Внезапно, резким движением покойник схватил женщину за руку и дернул на себя. Амалия осела на пол, когда Мария Ридигер, бесплотная и прозрачная, вылетела из чужого тела. Словно опытный танцор, мертвец крутанул ее вокруг себя раз, другой, а затем, без видимых усилий, зашвырнул отчаянно, но уже беззвучно кричащую женщину во тьму зазеркалья.

Ветер резко сменил направление – черная дыра перестала изливать его из себя, начав с ревом втягивать обратно. Нораев, Постольский и Корсаков были вынуждены схватиться за оказавшиеся под рукой тяжелые предметы, чтобы не взмыть в воздух. Казалось, даже мертвому Назарову это доставляет некоторые неудобства. Он разочарованно обвел комнату взглядом, словно бы убеждаясь, что ничего не забыл, – а затем уставился прямиком на Владимира.

«Почему? – мелькнул в голове Корсакова отчаянный вопрос. – Он сделал свое дело! Он должен вернуться обратно! Почему же он смотрит на меня?»

Танцующими шагами, преодолевая влекущую его назад силу, покойник приблизился к Корсакову. На его лице расцвела хищная улыбка, а мертвые глаза на секунду словно бы блеснули узнаванием. Он замер буквально в полуметре от Владимира. Занес ногу, чтобы сделать последний шаг, но не смог сдвинуться с места. Поднятая нога неуместно-комично дернулась назад, словно за нее кто-то потянул. Притяжение зазеркалья стало непреодолимым и утягивало его обратно. Владимир, и без того полуживой от ужаса, смотрел, как на лице покойника появляется выражение… Чего? Легкой, граничащей с удивлением досады! Словно говорящей: «Что ж, обидно, конечно, но еще увидимся!» Господин N. вновь улыбнулся, простер в сторону Владимира руку, легонько коснулся его лба вытянутым указательным пальцем – и в мгновение ока втянулся обратно в зеркало. Осколки полетели следом, со звоном вставая на свои места, затягивая дыры от пуль и застывая в первозданной чистоте.

Ветер прекратился. Мужчины в изнеможении упали на пол. Раздался треск лопающихся канатов – и огромное зеркало рухнуло на столешницу, вновь разлетевшись на тысячу маленьких осколков. На этот раз – навсегда.

Воцарилась тишина.

Нораев медленно поднялся с пола, нетвердой походкой приблизился к столу – и, рыкнув от напряжения, перевернул раму. На этот раз никакой дыры там не оказалось – обыкновенная глухая доска.

Корсакова не интересовало зеркало. Сил на то, чтобы встать, у него не было, поэтому он на четвереньках дополз до круга, где лежала Амалия, и попытался нащупать пульс. Тщетно. Она была мертва.

Закрывшаяся зазеркальная дверь словно бы сорвала покров с корсаковского дара. В его разум, сметая все преграды, ринулись картины последних часов жизни Амалии Штеффель. Владимиру ничего не оставалось, кроме как закричать от боли, бессильного гнева и разрывающей душу скорби.

XV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Перед домом их ждал полковник, недвижимый словно статуя. Казалось, что он стоял здесь все это время, не испытывая ни малейших неудобств. Застывшего перед ним по струнке Постольского он отослал ленивым взмахом руки. Нораев удостоился фразы «Жду ваш доклад завтра утром». И если Павел остался явно обижен пренебрежением начальства, то ротмистр, судя по всему, не ждал ничего иного, поэтому на удивление тепло улыбнулся Корсакову, взял молодого коллегу под локоть и увлек его за собой, в сторону Невского проспекта. Внимание полковника же занимал буравящий его гневным взглядом Владимир.

– Вы знали все с самого начала! – Корсаков подавил в себе яростное желание ткнуть пальцем в грудь жандарма. Или съездить по его самодовольно улыбающейся роже.

– Помилуйте, Владимир Николаевич! Никто не может знать всего! Но, скажем так, я подозревал, что дело здесь нечисто.

– Вы проверяли меня, да? Нораев знал, чего ждать. Он не удивлялся ни мертвецам, ни духам из зеркала. У него даже был с собой защитный амулет. Не удивлюсь, если у вашего ротмистра опыта побольше моего. Он справился бы самостоятельно. Но вы послали его просто для того, чтобы присмотреть за мной. Как справлюсь я.

– Предположим.

– Вы рискнули жизнью своих офицеров. Из-за вас погиб околоточный Решетников. А если бы я не справился? Нораев должен был меня…

Полковник не дал ему закончить.

– О, Владимир Николаевич, я с самого начала был в вас уверен. – Похвала прозвучала издевательски – жандарм не скрывал, что ему доставляло удовольствие видеть, как бесится Корсаков. – А если бы вы не оправдали моего доверия… Что ж, поверьте, у меня были другие планы на случай, если баронесса Ридигер сможет покинуть свой дом в новом теле.

– Вы… вы… – Владимир не мог подобрать слов. Полковник чуть склонил голову, словно ожидая, как же его обзовет молодой человек. Не дождавшись, он пожал плечами:

– Насчет Решетникова – прискорбно, но, думаю, в душе вы согласитесь, что это был довольно гадкий человечишка. А в остальном все образовалось как нельзя лучше. Постольский получил бесценный опыт, который ему пригодится в будущем. Вы разгадали тайну. Будь я сентиментальнее, сказал бы, что у вас в долгу.

– Будь я сентиментальнее, – выдавил из себя Владимир, – спросил бы о судьбе Екатерины.

– Кого? – кажется, ему удалось удивить полковника.

– Дочери Марии Ридигер и внучки Назарова. Она потеряла отца, затем – мать, а потом и деда. Одна-одинешенька. У вас же достаточно власти, чтобы позаботиться о ней. Чтобы она не оказалась на улице без гроша в кармане. – Корсаков вспомнил разговор с Амалией неделю назад. Пусть в доме ее устами говорила совсем другая женщина, но… «Сделать так, чтобы дети не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне», – сказала Амалия в кафе «Доминик». Владимир не знал другого способа сохранить память о подруге, мечты которой никогда уже не сбудутся.

– Хорошо. Я прослежу за тем, чтобы о ней позаботились, – впервые за разговор жандарм говорил серьезно и без тени издевки. – Даю слово.

– Я очень надеюсь больше никогда вас не увидеть, – отчеканил Корсаков.

– Не рассчитывайте на это, Владимир Николаевич, – усмехнулся полковник.

– Но за обещание – спасибо.

Корсакову очень хотелось развернуться и бежать подальше от жандарма. Вместо этого он пересилил внутреннее отвращение и протянул полковнику руку для рукопожатия. Ему очень не хотелось взглянуть на мир глазами жандарма, но это было необходимо. К его испуганному изумлению, тот перевел взгляд на протянутую ладонь, затем на лицо собеседника и… Вряд ли этот издевательский оскал можно было назвать улыбкой. «Он знает!» – содрогнулся от панического ужаса Владимир.

– Господин Корсаков, – проскрипел полковник. – Либо вы забылись, либо держите меня за дурака. Ради нашего с вами дальнейшего сотрудничества я склонюсь к первому варианту. И дам совет – аккуратнее со своими способностями. Однажды вы можете увидеть такое, что больше не сомкнете глаз.

Жандарм не пошевелился, однако, словно по команде, к ним подкатил экипаж. Не прощаясь, полковник скрылся внутри, возница щелкнул кнутом – и карета самого страшного человека из всех, с кем сталкивался Владимир, скрылась в ночной тьме.

* * *

Петр сидел в том же кресле, где его оставил Владимир. Он скользнул по вошедшему брату обеспокоенным взглядом и сокрушенно покачал головой:

– Я предупреждал тебя, Володя.

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы. – Владимир поставил на пол саквояж, опустился рядом, и лишь присутствие старшего брата не дало ему разрыдаться, словно маленькому ребенку. Хотя нос предательски шмыгнул. – Что будет дальше?

– Дальше? – Петр покачал головой. – Дальше будет хуже. Но интереснее. Поговорим об этом утром. Ложись спать, брат. Я посторожу твой сон.

Владимир тяжело поднялся, доковылял до кровати и, не раздеваясь, повалился на нее. Увы, Петр не был властен над его снами. Проваливаясь в глубокую дрему, Корсаков вновь увидел отца и брата. Совсем маленького себя. Мрачную башню и голодную тень. Его первую охоту. Первое столкновение с потусторонним существом.

Интермеццо 2

Тень даже не считала нужным красться. Она скользила по стене, несмотря на то что ее ничего не отбрасывало в неверном свете стоящей у кровати лучины. Тень не заботили приличия или законы природы. Она была голодна и готовилась насытиться.

Тень обитала в башне при усадьбе Епифановых – готическом сооружении, которое прадед нынешнего владельца повелел пристроить к фамильному гнезду после возвращения из Европы. Вскоре после постройки об этом месте пошли слухи, передаваемые из уст в уста, сначала между крестьянами, потом – от соседа к соседу, а вскоре доползли и до уездного города. Да и можно ли укорить неграмотных мужиков, в этих ваших Европах не бывавших? Для них тонкая островерхая конструкция с арками и горгульями под черепичной крышей выглядела истинно сатанинским порождением.

К тому же времена тогда были вольные для помещиков, что ни в грош не ставили жизни своих крепостных. Вот и появились легенды. Самая безобидная утверждала, что при строительстве несколько рабочих погибли, сорвавшись с крыши, когда башня была уже почти закончена. Самая расхожая – что верные владельцу усадьбы люди по-тихому избавились от немца-архитектора, чтобы никому не разболтал о хозяйском тайнике, и лежит теперь колбасник на дне пруда. Самая жуткая – что предок Епифановых то ли вскрыл глотки трем крепостным девицам над ведром с закрепляющим раствором, то ли просто замуровал живьем в фундамент. В конце концов, в старых поверьях не зря говорилось, что кровь скрепляет кирпичи надежнее, чем любая постель [25].

Тень не знала, какая из этих историй правдива. Она просто однажды появилась в комнате на вершине башни. Однако своим присутствием существо дало почву для новых слухов. И на этот раз все до единого были правдивы.

Тени были чужды эмоции. Она не знала печали, гнева или страха. Только голод. Тень хотела есть. Ее ненасытную утробу могла ненадолго успокоить лишь искорка человеческой жизни.

Первой жертвой стал первенец жестокого помещика. Детей с тех пор тень жаждала больше всего, взрослые оказались куда менее питательными. Поэтому жена Епифанова, можно сказать, просто попалась под руку. Однажды вечером мать и дитя поднялись на башню с телескопом, полюбоваться звездами. Их нашли в башне, сцепившимися в отчаянном смертном объятии, выжатыми и усохшими, с застывшими на изможденных лицах гримасами страха. Помещик скорбел, убитый горем… Но не так долго, как пристало бы менее жестокосердному человеку. Он женился во второй раз, вновь стал отцом, а двери в башню надежно заколотил и наказал родным никогда их не открывать. Тени ничего не оставалось, как кружить по комнате на вершине башни, которая по неведомому стечению обстоятельств стала ее тюрьмой – стены оказались непреодолимым препятствием даже для бесплотного существа.

Усадьба перешла по наследству сыну Епифанова. А у того, в свой черед, родилась красавица-дочка. Девочка обожала волшебные сказки, буквально жила ими, представляя себя маленькой волшебной принцессой. А каждой принцессе нужна своя башня. Под напором любимого чада новый хозяин усадьбы презрел заветы отца. Он открыл башню и превратил ее в настоящее волшебное царство, достойное маленькой принцессы: кроватка с балдахином, мягкий густой ковер на полу, стол с принадлежностями для рисования, кукольный домик – и игрушки, целое море игрушек. Когда работы были закончены, девочка провела здесь незабываемый день, а вечером улеглась спать в комнате на вершине. Она завела разноцветный калейдоскоп, и чудесные тени побежали друг за другом по стенам комнаты, сопровождаемые нежной мелодией музыкальной шкатулки. Здесь были добродушные увальни-медведи, ловкие и проворные лисы, худые и голодные волки, но ни один из зверей не мог догнать шустрого милого зайчика. Маленькая принцесса слишком поздно увидела, как среди силуэтов на стене появился еще один. В отличие от веселых зверей, он не двигался, а висел черным пятном под самым потолком. Девочка попыталась приглядеться, но в этот момент калейдоскоп издал последнюю трель и погас. Свет давала только луна, заглядывающая в расположенные по периметру круглой комнаты окна. Черная клякса медленно и бесшумно капнула с потолка, с тихим шелестом пересекла пол и накрыла собой маленькую принцессу, словно жуткое холодное одеяло.

Говорят, что гувернантка, зашедшая утром будить девочку, тронулась рассудком.

Вновь открыли башню несколько десятилетий спустя. Очередной Епифанов любил многолюдные разнузданные гулянки, и в какой-то момент старый дом перестал вмещать всех желающих. Башню наскоро переоборудовали в гостевой домик, в котором однажды ночью уснуло несколько опьяневших гуляк. Когда погасли последние свечи, а опустевшие бутылки выпали из ослабевших ладоней, тень почти сладострастно перетекала от одной жертвы к другой, забираясь в открытые храпящие рты и обвиваясь вокруг упавших с дивана рук. Однако перезрелые повесы, увы, оказались не в силах унять гложущий бесконечный голод.

Со смертью гостей званые ужины закончились. Усадьбу Епифановых стали избегать даже обедневшие соседи и многолетние друзья семьи. Закрепившиеся за башней названия вроде «Чертовой» или «Проклятой» тень не трогали ни в малейшей степени, однако обрекли ее на новое голодное существование. Какое-то время ей приходилось довольствоваться крысами и птицами, но вскоре даже эти твари почли за лучшее избегать охотничьих угодий жуткого существа.

Вторая половина XIX века (хотя, конечно, тень не мыслила подобными категориями) стала противоречивым временем, когда твердая вера в чудеса прогресса столкнулась со столь же упорным интересом к материям, которые наука объяснить не в силах. Последний из Епифановых вырос болезненным и пугливым молодым человеком. Его приводил в ужас один лишь взгляд на башню. Он несколько раз порывался снести жуткое строение, но что-то всякий раз останавливало молодого человека. Возможно – запретный интерес, который рождали страшные фамильные легенды. Епифанов отчаянно желал узнать наверняка, есть ли правда в этих историях. Желательно – не ценой собственной жизни.

Однажды утром в усадьбу прибыла примечательная компания: отец и два сына-подростка. Один был высок и красив чуть диковатой красотой, выдавая нездешнее происхождение. Другой был немного полноват и нескладен, почти незаметен на фоне старшего брата. Переговорив с гостями, Епифанов приказал слугам привести башню в порядок. Работа оказалась тяжелой и заняла несколько дней, но вскоре старое строение было готово принять новых жильцов. Гости все это время не отходили от слуг, осматривая каждый квадратный дюйм башни, однако ни разу не оставались внутри на ночь, лишь дразня аппетит тени.

И вот наконец час пира настал. Отец и старший сын улеглись на втором ярусе, оставив комнату под крышей младшему. Тень это абсолютно устраивало. Быть может, они даже поднимутся этой ночью проведать спящего мальчика. О да! Это насытило бы тень, позволив протянуть еще несколько десятков лет в ожидании новой добычи.

Итак, существо стекло со стены на пол и неслышно скользнуло к кровати мальчика. Поравнявшись с ней, тень выпрямилась и нависла над спящим подростком. Форма, которую она приняла, могла даже сойти за человека, ведь потусторонняя тварь уже привыкла к соседству с людьми. Она вытянула неестественно длинные руки с гибкими шевелящимися пальцами и приготовилась наброситься на ребенка, накрыть его собой и выпить досуха, но…

Тень не могла сдвинуться с места. Она застыла черной лужицей чернил, прилипнув к полу. Если бы существо могло удивляться – обязательно бы это сделало. Но так как тени был ведом только голод, она попыталась бороться, выбраться из странного рисунка на полу, в который она случайно угодила. Однако узор превратился в узилище, тюрьму, и, несмотря на близость добычи, тень не могла до нее добраться.

Мальчик на кровати открыл глаза. Увидев перед собой застывшую тень, он не испугался, не стал кричать, не забился в самый дальний угол. Вместо этого он дотянулся до лучины у кровати, осветил существо и, скрестив ноги по-турецки, принялся его рассматривать.

– Позволь вопрос? – обратился он к тени. – Ты явно не призрак. Непохоже, чтобы ты вообще когда-то было живым человеком. Откуда же ты здесь взялось в таком случае?

Тень сделала еще одну яростную, но безуспешную попытку дотянуться до подростка. Когда Владимир Корсаков будет рассказывать эту историю много лет спустя, он скажет, что остался спокоен и недвижим. Но чего не отнять у этого замечательного человека, так это стремления покрасоваться. На самом деле Владимир таки дернулся и чуть отпрянул от рванувшейся к нему тени, однако быстро посерьезнел и взял себя в руки.

– Пап, Павел, – звонко позвал он. – Мы его нашли! Что дальше-то делать?

* * *

На следующее утро Епифанов получил ответ на мучивший его вопрос, ради которого он и призвал Николая Васильевича Корсакова и двух его сыновей, Петра и Владимира. Сие славное семейство не гналось за славой и чаще скрывало свое призвание, чем выставляло его напоказ. Но если кто-то сталкивался с бедой, неподвластной законам этого мира, то рано или поздно он слышал шепот: «Иди к Корсаковым, только они могут тебе помочь». И Николай Васильевич помог – развеял фамильное проклятие и заверил последнего из Епифановых, что башня боле ничем ему не грозит. Порекомендовал лишь снести ее от греха подальше. Тщательно разобрав кирпичик по кирпичику. Засим Корсаковы, сопровождаемые благодарностями успокоенного владельца, покинули его поместье.

– Так что же мы все-таки видели этой ночью? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Редкость, – ответил Николай Васильевич. – Очень большую редкость. Такую, что даже немного жаль было от нее избавляться.

– Но в чем ее отличие от тех, что мы видели раньше?

– Большинство подобных существ не появляются случайно. Например, они липнут к местам, где граница между нашим миром и тем, что мы тщимся познать, истончилась. Чаще всего – в результате какого-то поистине ужасающего злодейства, оставившего шрам на материи осязаемой реальности, способный ранить даже неодушевленные предметы.

– Но мы ничего такого не обнаружили, – заметил Владимир. – Легенды о строительстве оказались враками!

– Именно. Тогда какова вторая самая распространенная причина появления подобных сущностей?

– Их призывают, – ответил вместо младшего брата Петр Корсаков. – Должен найтись кто-то, кто самостоятельно оставит прореху между мирами и приманит к себе обитателя чуждой нам вселенной.

– Но мы не нашли никаких следов ритуалов или принесенных жертв! – резонно возразил Владимир.

– Именно поэтому я и говорю, что мы столкнулись с исключительной редкостью, – подытожил Николай Васильевич. – Держи это в уме, но помни – силы из запределья могут быть пугающими, казаться всемогущими и сводить с ума. Но они очень редко действуют сами по себе. Чаще всего их призывают злоба и коварство простых смертных людей, вольно или невольно. Поэтому пока не получишь неопровержимых свидетельств обратного – ищи злодейство. Или, что вероятнее, злодея.