Глава 13

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'

Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.

Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.

Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.

— Бах! Бах! — ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.

Я же вернулся к письму.

'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.

Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.

Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.

Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?

Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.

Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.

А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.

Немного подумав, я продолжил читать дальше.

'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.

Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша. Некрас. Молодой ратник из тех, что пришли к тебе после Сурской дуги, имени его пока дознаться не могу, ибо он плох и в беспамятстве. И Глав (в бою потерял глаз)'.

Я перечитал последнюю строку дважды.

— «Глав ЖИВОЙ!» — обрадовался я.

Что-то во мне разжалось… впервые за все эти дни. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, сидя над письмом о смерти собственной жены, и улыбка тут же сползла. Но я был рад, что Глав выжил. Пускай одноглазый, но живой.

«Пока я лежала в беспамятстве, их бросили в поруб. Не моя то была воля, и спросится за неё с тех, кто её отдавал. Как только я встала на ноги, я велела перевести их в дом, приставить лекарей и ходить за ними, как за моими собственными людьми. Что можно для них сделать, делается. Слово тебе даю».

Дальше шёл большой отступ.

'А в конце этого письма я снова молю тебя об одном. Верь мне. Я знаю, как всё это выглядит. Вспомни всё, что между нами было… худое и доброе… и суди по этому, а не по чужим языкам.

Как только мне станет легче, я приеду в войска. Посмотрю тебе в глаза. Мне это нужно больше, чем тебе.

Мария'.

Я свернул письмо и долго сидел, глядя на печать с обломанными краями.

Верил я ей? Вот честно, положа руку… да, верил. И не потому, что клятвы детьми чего-то стоят… А потому, что не сходилось иначе. Незачем ей было убивать жену воеводы, у которого пятьдесят тысяч войска и все пушки державы, в тот час, когда этот воевода берёт для её сына ханство… для такого надо быть ПОЛНОЙ дурой. А дурой Мария Борисовна не была… по крайней мере не настолько.

Но верить и знать… разные вещи.

Я повернулся к гонцу. Тот уже допил второй ковш и сидел ровнее.

— Когда ты выехал из Москвы?

— В конце серпеня (августа), боярин. Двадцать восьмого дня.

Я прикинул в голове. Выходило безбожно долго даже для осенних дорог.

— Что ж ты так долго добирался?

— Так пришлось Нижний Новгород объезжать, — гонец развёл руками. — Князь Бледный войска вывел, все дороги под его разъездами. Ну мне и велено было не искушать судьбу. Крюком шёл, через Суру. Мимо твоего Курмыша, к слову, проезжал, боярин.

— БАХ! БАХ! БАХ! — рявкнуло с орудийных позиций.

Гонец снова присел и накрыл голову руками.

Я усмехнулся. Не со зла… просто за эти недели грохот стал для меня чем-то привычным.

Гонец распрямился, понял, что никто вокруг даже бровью не повёл, и стушевался. Уши у него налились краской.

— Ничего, — сказал я. — К третьему дню перестанешь замечать. К пятому начнёшь под это засыпать.

— Виноват, боярин…

— Не виноват. — Я ненадолго задумался, спросил. — В письме ничего не сказано, что стало с телом моей жены. Тебе известно что-нибудь?

Гонец кивнул и посерьёзнел.

— Да, боярин. Митрополит Кирилл сам служил отпевание. Несмотря на всю ту… — он запнулся, подбирая слово, — на всю ту бойню, что была. Службу правил в соборе, при большом стечении. Бояр и знати проститься пришло очень много, с честью хоронили, не тайком. А погребли её у Симонова монастыря, там, где славных воинов кладут. Место доброе, боярин, высокое… прям над рекой.

— Над рекой, — повторил я.

После чего кивнул гонцу, стараясь скрыть тяжесть в груди. Все прощались с моей женой… бояре, знать, половина Москвы. Все, кроме меня…

Я в это время двигал полки… и даже горсть земли на её гроб не бросил.

По-людски проститься я не успел.

— Ладно, — вставая, сказал я. — Ты своё дело сделал. Иди отдыхай, тебя покормят и уложат. Завтра поутру получишь моё письмо и свежих лошадей… и обратно в Москву.

Гонец поднялся, но с места не двинулся. И не знаю как, но я догадался в чём причина.

— А Ивану письмо было? — спросил я.

— Да, — сказал он и тут же добавил. — Мария Борисовна велела мне лично его передать. Из рук в руки.

— Да ладно… — я склонил голову набок. — Так и скажи, что хочешь своими глазами убедиться, что с Великим князем всё в порядке. Что целый он и невредимый, и злой воевода его в порубе не держит.

Гонец открыл рот, закрыл, и по лицу его стало ясно, что я попал в точку. Я посмотрел на Семёна.

— Проводи его к князю. И заодно скажи Ивану, что гонец завтра поутру отбывает в Москву. Так что пусть не теряет времени и садится за письмо матери. И передай ему ещё… пусть своими словами опишет всё, что здесь происходило. Всё как было. И как всё разрешилось.

Семён посмотрел на меня внимательно.

— Уверен?

Я понимал, о чём он. Иван напишет про конфликт с дядьями и Ко… и Мария Борисовна может сделать любые выводы.

— Да, — ответил я.

Когда они вышли, я придвинул к себе походный ларец, достал бумагу, перо, чернильницу. И просидел над чистым листом около часа.

Мыслей было много. Слишком много… они толкались в голове, лезли одна поперёк другой, и ни одна не желала ложиться на бумагу. Хотелось написать, что я ей верю. Хотелось написать, что не верю никому. Хотелось спросить, какого чёрта убийца ехал в её свите и ел её хлеб. Хотелось просто написать «Маша» и дальше не писать ничего, потому что дальше всё равно всё враньё… любые слова после такого враньё.

Два раза я начинал. Два раза комкал лист и бросал под ноги.

А потом плюнул и стал писать, как пишут донесения. По порядку. С того часа, как в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком, что Мария Борисовна убила Алёну.

Я описал всё. Как пришли вести двумя путями сразу, от сына Холмского и от моего тестя. Как ночью, сразу после ночной вылазки казанцев, половина русского войска ушла на холм и как утром меж двух ратей стоял одиннадцатилетний мальчишка и требовал у меня саблю. Потом как Иван сам развернул полки обратно… об этом я написал подробно, потому что она должна была знать, какого сына растит.

Написал и про Ярослава. Тут я углы сгладил, врать не буду. Написал, что брат Алёны от горя был не в себе, шумел и рвался, и мне пришлось его… утихомирить и подержать под присмотром, пока не остыл. Про цепи, про его крики об измене на всё войско, про то, что за такое, по-хорошему, полагается плаха… про это писать я не стал.

Также написал, что отца я отправил в Нижний «остужать» тестя, и что осаду не сниму и полков на Москву не поведу, что бы мне ни кричали в спину.

А в конце перо само пошло не туда, куда я его вёл.

'Я жду ответов, Мария Борисовна. Настоящих, а не клятв. Потому что удар этот был нанесён слишком точно и слишком вовремя, чтобы я поверил в безумца-одиночку. Кто-то очень хотел, чтобы мы с тобой вцепились друг другу в глотки…

И у этого кого-то почти получилось.

Я тебе верю. Запомни это слово, я не бросаюсь им!

Но и другое запомни, ты – Великая княгиня. Людей в свою свиту отбирала ты… или те, кому ты это доверила, что одно и то же. Никифор Захарьин ехал за твоей спиной. Ел с твоего стола. Кланялся тебе по утрам. И арбалет свой он взвёл под твоим стягом. Алёна вышла на крыльцо встречать не его… она вышла встречать тебя. Тебе она улыбалась в свою последнюю минуту.

С этим ничего уже не сделать. Ни тебе, ни мне, ни Господу Богу. Но вина эта есть, и она твоя, и ты будешь носить её рядом со мной…

НАЙДИ МНЕ ТОГО, КТО СДЕЛАЛ ОСТАЛЬНОЕ!

Дмитрий'.

Я перечитал, посыпал песком, свернул и запечатал. Получилось жёстче, чем я хотел, но переписывать не стал.

Пусть читает, как есть.

* * *

Окрестности Нижнего Новгорода.

Мария Борисовна.

В те же дни, когда гонец добрался до казанских стен, к Нижнему Новгороду подошло московское войско. Семь тысяч человек… всё, что Мария Борисовна сумела наскрести по гарнизонам и ближним городам, не оголив Москву до последнего копья.

Крови она лить не хотела. Она шла говорить. Встать перед Андреем Фёдоровичем Бледным, положить руку на крест и поклясться, что дочь его убила не она. Старик мог не поверить словам… но кресту, при свидетелях, при войске… такому не верить у них на Руси пока не научились.

Однако соваться к пяти тысячам чужих сабель с одной верой в крест она не собиралась. Потому и тащила за собой эти семь тысяч, и обозы, и десять новых «рысей», отлитых людьми с острова.

Пушки везли на телегах, и она искренне надеялась, что ставить их на лафеты не придётся. Но если придётся… значит, придётся.

Рядом, стремя в стремя, ехал митрополит Кирилл. Всю дорогу он был при ней…

Войско только начало вставать лагерем… ещё размечали коновязи, ещё тянули верёвки под шатры… когда прискакал дозорный.

— Всадники, государыня! С полсотни! Идут открыто, под белым флагом!

— Чьи? — спросила она.

— Стяг строгановский!

И вот тут у Марии Борисовны расширились глаза.

Строганов. Здесь⁈

Если Дмитрий здесь… значит, он бросил Казань. Значит, в этих лесах, что стоят стеной по обе стороны тракта, прячется войско… Или же скоро будет здесь.

Она поняла, что не дышит. Ей стало безумно страшно.

— Кто во главе? — собственный голос показался ей чужим.

Дозорный замялся лишь на секунду.

— Отец воеводы, государыня. Григорий Осипович. Его по шраму признали, он с открытым лицом едет.

Словами не описать, какое она испытала в это мгновение облегчение.

— Пропустить, — сказала она. — И поставить мой шатёр. Быстро.

Встречала она его перед строем.

Григорий подъехал шагом, спешился за десять шагов и пошёл к ней. Он остановился в трёх шагах, снял шапку… и поклонился в пояс.

По рядам прошло движение. Мария Борисовна стояла и понимала, что видит… и что видят все. Боярин, чей род в этой смуте потерял больше всех. Отец человека, чью жену застрелил её рында. Дед осиротевших внучек. Этот человек кланялся ей… Великой княгине, чьим именем убивали его родню.

Поклон этот стоил дороже любых грамот с печатями. Он говорил всему войску, всем семи тысячам, а через них всей Руси. Строгановы не мятежники. Строгановы не подняли стяг против престола, хотя имели на то право, силу и причину, какой ни у кого другого на этой земле не было. Мы служим. Мы скорбим… но мы служим.

Она знала, чего этот поклон ему стоил. И потому сделала то, чего от неё не ждал никто.

Мария Борисовна шагнула вперёд, взяла старого воина за плечи и подняла его.

А потом поклонилась сама.

Не склонила голову, как кланяются княгини боярам. Поклонилась низко, в пояс, как кланяются виноватые… на глазах у войска, у бояр, у митрополита. За спиной ахнули. Где-то в рядах кто-то начал креститься.

— Прими моё горе, Григорий Осипович, — выпрямившись, сказала она. — И прости, если сможешь. Не за вину… вины за мной нет, и я в том поклянусь на чём велишь. За то, что не уберегла.

Григорий смотрел на неё сверху вниз, и лицу его нельзя было прочесть ничего.

— Поговорим, княгиня, — сказал он. — Наедине бы.

— Идём.

Они двинулись к шатру. Кирилл тронулся следом и Мария Борисовна, не оборачиваясь, подняла руку.

— Я хочу говорить с Григорием Осиповичем один на один, владыко.

Он внимательно посмотрел на Великую княгиню, спокойно ответил.

— Как скажешь, государыня.

В шатре она сама разлила по чаркам взвар… руки слушались плохо, но она справилась. Григорий сел напротив, положив шапку на колено, и ждал.

— Я не приказывала убивать Алёну, — без предисловий сказала она. — Я ехала к ней в гости. Везла письмо от её мужа и гостинцы её дочери. Я любила её, Григорий Осипович… насколько мне вообще позволено кого-то любить при моей жизни. И я клянусь тебе в этом Богом и детьми.

— Я тебе верю, — сказал Григорий. — И Дмитрий верит.

Она подняла на него глаза, ища подвох. Слишком просто это прозвучало.

— Но, — продолжил он, и она поняла, что подвох будет сейчас, — слова словами, государыня, а дела делами. А дела у нас нынче такие. Алёна мертва. Убил её твой человек, из твоей свиты, под твоим стягом.

Григорий говорил спокойно, не повышая голоса. И Мария Борисовна поняла его правильно. Он ждал доказательств.

— У меня их нет, — честно сказала она. — Пока нет. Я сама не могу понять, как это произошло. Ощера роет землю носами… а на выходе одно. Всё указывает на то, что один из моих рынд сошёл с ума и уверовал в колдовскую силу твоего сына и дочери.

— Бред, — сказал Григорий.

— Согласна, — не стала спорить она. — Полный бред. Человек пять лет служил, крест целовал, ни в чём дурном замечен не был… и вдруг средь бела дня, при сотне свидетелей, стреляет в беременную боярыню и сам подставляется под ножи. Так безумцы не делают, Григорий Осипович. Так делают люди, которым что-то пообещали… или чем-то пригрозили.

Григорий повертел чарку в ладони.

— Объясни мне ещё одно, Великая княгиня. Мой человек, Богдан… он детей вывозил. Так вот, в дне пути от Нижнего его перехватили пятеро конных. — Григорий осёкся и поправился: — Он четверых положил, пятого взял живым. И тот под калёным железом твердил одно. Приказ Великой княгини. Ловить строгановских… приказ Великой княгини. — Григорий поднял глаза. — Ты такой приказ отдавала?

— Я отдавала приказ найти детей, — медленно проговорила Мария Борисовна. — Найти и сберечь… живыми и здоровыми, я это отдельно… — она замолчала.

Замолчала, потому что вспомнила.

Она тогда только пришла в себя. И приказ разослать людей по дорогам она отдавала не сотникам и не воеводам. Она отдавала его митрополиту. «А кому ещё я могу это доверить», сказала она тогда.

Мария Борисовна нахмурилась и ничего не сказала.

Мысль была холодная и опасная. Тем более что она верила Кириллу, и он буквально знал обо всех её делах.

— Княгиня? — Григорий внимательно смотрел на неё.

— Разберусь, — сказала она. — Слово даю… с каждым разъездом разберусь, кто слал и с каким наказом. — И перевела разговор, пока Григорий не успел копнуть глубже. — Скажи мне лучше про войско, что стоит у ворот Нижнего. Неужели князь Бледный и вправду пойдёт на меня войной?

— Нет, — ответил сразу Григорий. — Уже нет. Остыл князь. Как внуки до него добрались живыми… так и остыл. Сидит теперь под городом, войско распускать не спешит, но и на Москву не смотрит.

В этот момент Мария Борисовна положила руку напротив сердца.

— Слава Богу, они живы. Вся Москва их искала, все дороги… Как им удалось уйти? Из осаждённого двора, с младенцами, через весь город… Я до сих пор понять не могу.

Григорий слегка улыбнулся.

— Прости, княгиня. Эту тайну я раскрывать не хотел бы.

Мария Борисовна посмотрела на него и кивнула. Настаивать было можно… но бесполезно. К тому же, если честно, ей даже понравился ответ. У Строгановых были свои тайны, свои ходы и свои люди, и тайны эти нынче спасли двух девочек. Пусть остаются тайнами.

— Тогда последнее, — сказала она. — Если я сейчас отправлюсь с тобой к князю Бледному… как думаешь, моей жизни будет что-то угрожать?

Григорий посмотрел на неё долгим взглядом. Взвешивал он не ответ…

— Нет, — сказал он наконец. — Тебе ничего не угрожает. Князь не безумец и не злодей, руку на тебя никто не поднимет. Но… — он сделал паузу, — князь сильно рассержен. И зол на тебя так, как только отец уметь может. Поэтому…

— Уж что-что, — перебила Мария Борисовна и позволила себе усмешку, первую за весь этот разговор, — но с кричащими мужами я уже привыкла общаться. Покойный супруг мой, Царствие ему небесное, в гневе перекрикивал колокола. Как-нибудь переживу и твоего свата.

Григорий хмыкнул. И ей показалось… только показалось… что в глазах старого воина мелькнуло что-то похожее на уважение.

Казанское ханство.

Стена продержалась ещё два дня.

Трещина у одинокой башни расползлась вширь, дала отростки вниз, к самому основанию, и кладка держалась уже не на растворе, а на каком-то упрямстве.

Пушкари работали посменно, ядро за ядром, и к исходу второго дня я уже видел в трубу, ходит от каждого попадания.

Рухнула она под вечер.

Просто в какой-то момент участок саженей в десять с грохотом осел, и над проломом встала стена белой пыли. Когда пыль снесло ветром, в теле казанской твердыни зияла дыра, и сквозь неё виднелся город.

Вернее, виднелся бы… если бы не баррикада.

Казанцы не сидели всё это время сложа руки и подготовились. За проломом громоздился вал из телег, брёвен, мешков с землёй и каменных глыб, натасканных со всей округи. За валом угадывалось шевеление. Копья, шлемы, кое-где торчали стволы тюфяков.

Ждали нас… приглашали.

— В пролом сейчас лезть… — начал Семён рядом.

— … это умыться кровью, — оборвал я его слова, и повернувшись к нему добавил: — Пока никто никуда не лезет.

Я опустил трубу и повернулся к посыльному.

— Скачи к орудиям. Передай сотнику… пусть выкатывает орудия вперёд, на прямую наводку по пролому. Ближе, чтоб каждое ядро в баррикаду ложилось. Но с умом… ближе! Отмерить так, чтобы стрела со стены до расчётов не доставала. Рвы им отрыть, туры поставить. И как встанут… пусть разбирают мне эту поленницу.

Посыльный умчался.

Я снова поднял трубу и посмотрел на пролом. Часы до падения Казани… обратный отсчёт пошёл…