Глава 3

Раненых натащили к шатрам уже порядком… на глаз, человек триста. Но это было только начало. Бой закончился совсем недавно, и я понимал, что скоро повезут остальных. Тех, кто сейчас лежал в поле, кого ещё искали среди мёртвых лошадей и поломанных копий. И всё же я ловил себя на мысли, что их будет куда меньше, чем на Сурской дуге.

Фёдор и Матвей уже распоряжались. Развели раненых на два потока… на тяжёлых и на тех, кто может потерпеть. Между ними сновали ученики, таскали воду, бинты… делали всё, что им скажут.

Я смотрел и думал, что не зря потратил на этих парней столько времени.

Я шёл между лежащими и невольно отмечал раны. Их было видно с одного взгляда. Больше всего ран было нанесено стрелами. И это не клинковая рана, у неё свой почерк. Сабля или копьё оставляет ровный длинный разрез. Стрела бьёт иначе. Узкий вход, рваный, наконечник тащит за собой вглубь клочья ткани, кожу, грязь. Снаружи дырка с ноготь, а внутри весь канал изодран. И вытащить её, чаще всего, отдельная морока. Гранёный наконечник цепляется зазубринами за мясо и, если дёргать дуром, как тот Казимир когда-то тянул из Саввы, то наделаешь беды больше, чем сама стрела.

Я подошёл к Фёдору.

— Работа для меня есть?

Он отнёсся к вопросу спокойно. А вот на учеников надо было посмотреть. Для них Фёдор в эту секунду вырос на голову… стоит и спокойно раздаёт задачи мне… воеводе Московского войска.

Я мысленно усмехнулся.

— Да, — сказал Фёдор и повернулся к ближнему ученику. — Помоги боярину переодеться. Потом тащите того, с копьём в бедре.

Я кивнул и пошёл к шатрам.

Ученик помог стянуть кольчугу. Потом парень полил мне на руки из ковша, и я взялся за щёлок. Мыл долго, до локтей, под ногтями, не торопясь. Потом плеснул сверху спиртом…

Когда я обернулся, раненый, без сознания, уже лежал на столе. Взглянул на молодое лицо, обратил внимание, что борода только-только начала пробиваться. Я начал осмотр и сразу увидел жгут… кто-то перетянул ногу выше раны куском ремня, закрутил палкой.

Поняв, что жгут поставили не просто так, нахмурился. Быстро разрезал тряпки, развёл края раны и понял, что Фёдор подкинул мне задачку под стать. Так сказать, совсем не из лёгких. Копьё вошло во внутреннюю часть бедра и порвало бедренную артерию.

— «Кто же такой умелец, что смог правильно наложить жгут?» — подумал я. В этот момент помогавший мне ученик потянулся к ремню.

— Жгут пока не трогай, — сказал я ему тут же. — Держи ногу. Вот так, — показал, что от него требуется, продолжил. — И не отпускай, что бы ни было.

Я промокнул рану, убрал сгустки. Артерию надорвало не до конца, стенка лопнула с одного бока, и это было к лучшему. Сшивать полностью перебитый сосуд куда сложнее. Я взял зажим, пережал артерию выше повреждения и ниже, два маленьких костяных зажима.

Потом осторожно, по чуть-чуть ослабил жгут. Хотел посмотреть держат ли зажимы. И они держали хорошо. Из канала кровь сочилась, но из самой артерии, нет.

— Спирт, — бросил я.

Промыл рану. Парень дёрнулся, тело почуяло боль даже сквозь беспамятство. Ученик навалился, удержал ногу.

Я заправил нить. Тонкий шёлк, вываренный, прокалённый. Игла изогнутая, под мой палец. Шить сосуд, мягко говоря, тяжелая работа. Стенка скользкая, тонкая, рвётся от косого движения. Я клал стежки часто, мелко, выворачивая края наружу, чтобы кровь шла по гладкому, а не цеплялась за швы изнутри. Иначе схватится сгусток и закупорит всё к чертям.

Стежок. Узел. Стежок.

В шатре было душно, пот тёк по виску, капал на ресницы, и я мотал головой, чтобы не лез в глаза. Ученик это заметил, шагнул и вытер мне лоб рукавом.

Когда последний узел лёг, я медленно снял нижний зажим. Шов набух, потемнел… и удержал. Ни струйки не появилось. Потом снял верхний. Артерия наполнилась, дрогнула под пальцем тугим толчком. После чего я постоял секунду, глядя, не пробьёт ли где. И, слава Богу, не пробило.

И вот тут парень начал приходить в себя. Веки задрожали, грудь поднялась рывком, он протяжно застонал.

— Конопляный взвар, — сказал я ученику. — Готовь быстро. Не хватало, чтобы сейчас вся работа пошла насмарку.

Ученик метнулся к склянкам. Но взвар не понадобился. Парень снова обмяк, голова откинулась, стон оборвался на полузвуке. Честно, в тот момент я насторожился… это могло быть плохо.

Поднял ему веко, заглянул в зрачок. Тот сузился от света, потом разошёлся. Второй так же. Ровно, как положено.

— Фух, — выдохнул я. Не помер, не отходит… просто провалился обратно в беспамятство. Тело само себя пожалело, отключилось от боли. Так оно и к лучшему.

— Отставить взвар, — сказал я. — Без сознания он. Держи ему ногу, продолжаем.

Артерию я зашил, но работа на этом не кончалась. Рана была глубокая, грязная, копьё притащило в канал и обрывки штанины, и землю. Я раздвинул края шире, велел ученику подержать крючками, и принялся вычищать. Промывал солевым раствором, потом спиртом, выбирал пальцами и пинцетом всё, чему в ране делать нечего: нитки, окалину, бурую крошку. Спешить тут было нельзя.

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

(Кетгут — это натуральный рассасывающийся хирургический шовный материал, который изготавливают из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника животных, преимущественно овец или крупного рогатого скота.)

Под конец наложил повязку. Не туго, а то нога ещё нальётся, отечёт и тем самым испортишь всё, что зашивал. Чистая холстина, поверх — слой с дубовой корой и тысячелистником. Ученик смотрел на мои руки так, будто я колдую.

— Запоминай, — сказал я всё же. — Жгут ему держали недолго, считай, повезло. Передержи такой ещё немного и нога омертвеет, тогда уже без разницы, зашил ты артерию или нет. Поэтому, как наложили жгут, у тебя времени — пока солнце на ладонь пройдёт, не больше. Понял?

— Понял, боярин, — выдохнул он.

— Не боярин я тут. Лекарь. — Я кивнул на стол. — Перекладывайте его в тень, на сухое. И следить, если повязка начнёт сильно мокнуть кровью, бегом за мной. Хоть среди ночи.

Парня унесли. Я разогнулся. Сколько я простоял согнувшись? Хрен его знает. Время за таким делом течёт само по себе.

Я плеснул на руки спирта, снова взялся за щёлок. Между больными — мыть руки заново, без этого никак. Ученик рядом смотрел, как я тру ладони, и тоже потянулся к ковшу.

Пока я возился с первым раненым, шатёр успел набиться битком. Я разогнулся, повёл плечами и только тогда увидел, во что превратилось наше тихое место.

Фёдор стоял через два стола от меня, согнувшись над мужиком со стрелой под рёбрами. Древко он уже срезал, теперь осторожно вёл вокруг наконечника пальцем, нащупывая, за что тот зацепился. Кто-то из учеников держал раненому плечи и лил на рану из ковша.

Чуть дальше Матвей пилил руку… по локоть. Я глянул мельком и понял, почему он не стал ничего выдумывать. Судя по всему, конь упал на бойца и, дёргаясь, перемолол кости в кашу. Восстанавливать там было нечего, только резать да зашивать культю.

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

— Бедренная? — спросил он коротко.

— Она самая, — кивнул я. И усмехнувшись сказал: — Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

— Не подумал, — изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

— Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

— Десятник его наложил, — сказал Фёдор. — Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

— Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

— Стрела в живот. Я не берусь.

— Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.

Примерно за пять часов я прооперировал ещё троих.

Второй пришёл со стрелой в плече. Гранёный наконечник засел в суставной сумке, и пришлось расширять рану, чтобы вынуть железо, не порвав всё внутри в лоскуты. Возни было много, но опасности для жизни не было.

Третий оказался хуже. Копьё прошло вскользь по боку, вспороло брюшину, но кишку, по счастью, не зацепило, и я долго и муторно промывал канал, выбирая обрывки рубахи и грязь. Эту работу я ненавидел больше шитья. Оставишь крошку и через три дня антонов огонь, и хоронить парня.

Я отложил иглу и огляделся. Фёдор и ученики справлялись сами.

— Фёдор, — окликнул я. — Я выйду. Если понадоблюсь, шли за мной кого-нибудь.

Он кивнул, не отрываясь от своего шва.

Стоило мне откинуть полог, как меня тут же перехватили.

— А я как раз к тебе, — сказал Ярослав, оглядывая меня сверху донизу.

Видок у меня был, прямо скажем, отвратненький. Кафтан весь в бурых пятнах, так ещё я сам чувствовал, что от меня несёт, как с бойни.

— Рассказывай, — бросил я и махнул рукой холопу с ведром.

Тот сразу смекнул, чего я хочу. Полил мне на руки, я тёр их щёлоком, потом наклонился, и парень окатил мне голову. Холодная вода обожгла затылок, потекла за шиворот, и в башке слегка прояснилось.

— Мы победили, — сказал Ярослав.

— Правда? — Я выпрямился, смахивая воду с лица. — Вот это новость.

Он хмыкнул, поняв, что я ёрничаю.

— Сколько людей потеряли? Сколько раненых? Сколько пороха, ядер, картечи осталось? Сколько татар легло, сколько в плену? — вопросы я сыпал один за другим, и с каждым лицо у Ярослава вытягивалось.

Он развёл руками.

— Дим, я тебе за свои нижегородские полки отвечу. — Он замялся. — А по остальному… наверняка Холмский уже всё собрал.

Я покачал головой.

— Тогда зачем искал? Случилось что?

— Случилось, — кивнул он, и с хвастливыми нотками сказал. — Мои дружинники сына Халиля взяли живым.

Я приподнял бровь.

— А Ибрагима? — тут же спросил я.

Ярослав отрицательно мотнул головой.

— Ясно. — Я вздохнул. — Жаль. Был бы Ибрагим у нас, считай, война закончена была б. А так ещё повозимся.

Он хлопнул меня по плечу, и мы пошли к моему шатру.

Переодевшись в чистое, я почувствовал себя почти человеком. Я кинул загубленный кафтан холопу… авось отстирает, а не выйдет, так на ветошь пойдёт. И пошёл к Холмскому.

Вот у него, в отличие от Ярослава, я получил всё, что хотел.

Холмский сидел над разложенными грамотами, перед ним стояли двое писарей и сотник из его полка. Увидев меня, он отослал писарей кивком и придвинул мне лавку.

— Садись, воевода. Знаю, зачем пришёл. — Он провёл пальцем по строкам. — Расклад пока неоконченный, к утру уточним, но главное скажу.

Я сел и приготовился слушать.

— Наших побито немного. — Он сверился с записью. — Около восьмисот по всем полкам. Тяжелее всех нижегородским да владимирским досталось, на них конница вломилась. Раненых втрое больше, но из них многие с царапинами да со стрелами в мякоть, через седмицу в строй встанут. Твои лекари там, я гляжу, не сидят без дела.

— Не сидят, — согласился я. — А татар?

Холмский усмехнулся в бороду.

— А вот тут, Дмитрий, ты порадуешься. Поле мы ещё считаем, но не меньше десяти тысяч их там лежит. Картечь твоя на излёте две конные волны выкосила подчистую. Где Халиль шёл со свежими… там просто месиво, людей от коней не отличить.

— Тело Халиля нашли? — спросил я.

— Да, — ответил Холмский. — Картечью три дыры в груди проделало.

Я кивнул. Этот залп я видел в трубу и до сих пор не мог выкинуть из головы. Передний ряд не повалило… его просто смело, разорвав в кровавые клочья.

— Пленных сколько?

— Больше четырёх тысяч уже согнали и ещё ведут. — Холмский постучал пальцем по грамоте. — Считай, половина из них — это ополчение.

— А порох? Ядра?

— Пороха спалили много… считай, больше половины запаса ушло. Но ты же говорил, что скоро подвезти должны, так?

— Да, — ответил я. — Скорее всего припасы подвезут, когда мы тронемся в глубь ханства. — Холмский кивнул, и я тут же спросил. — А Ибрагим? Куда делся?

Холмский откинулся, переглянулся с Ярославом.

— Передовые отряды докладывают так, — начал Данила Дмитриевич. — Когда Халиль под картечь лёг, Ибрагим понял, что дело дрянь, и трубу к отходу дал первым. Сам с тяжёлой конницей, что в бой не вступила, ушёл от вала на закат. К Казани побежал, и его войско следом. За крепостными стенами рассчитывает продержаться.

— Много с ним войск ушло?

— Тысячи две-три с ним, не больше.

Я кивнул.

— Лагерь как их взяли?

— Легко взяли, — он чуть усмехнулся. — Обоз богатый, охранение я выставил. Как время будет, отправлю описать что добыли.

Я поднялся с лавки и, ничего не объясняя Холмскому и Ярославу, выглянул из шатра, где снаружи маячили мои телохранители. Подозвал ближнего парня из курмышских.

— Беги к Фёдору, — сказал я. — Передай, как закончат с нашими, пусть готовятся принимать раненых татар.

Парень моргнул, но кивнул и побежал к полевому госпиталю.

Я вернулся в шатёр. Ярослав сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на меня так, будто я на его глазах съел что-то несвежее.

— Ты что, серьёзно собрался татар лечить? — спросил он. — Дим, они же враги. Забыл, как они на днях наших рвали лошадями?

— Не забыл, — сказал я и сел напротив. — Сегодня они враги. Это правда. А завтра, когда мы Казань под руку Москвы возьмём, они станут русскими. Не сразу. Через год, через десять, через сотню лет… но станут. — в последнее время я часто говорил похожие слова. И вероятнее всего придётся сказать ещё не один раз, но я твёрдо знал, что так будет правильно. — Также я хочу, — продолжил я. — чтобы они помнили не только сурского палача… а ещё и то, что побеждённых мы не дорезали, как скот, а животы им штопали.

Ярослав хмыкнул, но возражать не стал. Холмский, молча слушавший наш разговор, вернулся к бумагам. Я же спросил у Ярослава.

— Ты говорил, сына Халиля взяли?

— Взяли, — кивнул он.

— Приведи его в мой шатёр. Хочу поговорить.

— О чём с ним говорить-то? — Ярослав поднял бровь. — Сопляк пятнадцати лет.

— О том, какие разговоры его отец и дядя вели. — Я плеснул себе вина из кувшина, сделал глоток. — А ещё хочу просто на него посмотреть. Когда Казань возьмём, кого-то ведь придётся тут оставить за всем приглядывать. Вот и буду присматриваться заранее.

Холмский услышал последнее и прищурился.

— И ты предлагаешь поставить над Казанью мальчишку Халиля?

— Пока нет, — перебил я его. — Пока я просто хочу на него посмотреть. Дальше видно будет.

Вскоре я переместился в свой шатёр. И пока было время, я сел за походный стол, придвинул чернильницу и лист.

Первым шло письмо для Марии Борисовны. Тут надо было кратко, но по делу. Я обмакнул перо и начал.

'Великая княгиня Мария Борисовна. Спешу обрадовать тебя тем, что войско казанское разбито наголову. Ханы Ибрагим и Халиль вывели против нас всю силу, конную и пешую, числом не меньше нашего. Я выставил пушки в середину и приказал бить ядрами по их строю, не подпуская близко. Татары стерпеть обстрела не смогли и полезли на нас конной лавой, как я и рассчитывал. Тут их встретили картечь и гранаты. Две конные волны выкосило подчистую, а с ними, похоже, лёг и сам Халиль, а позже его сын был взят в плен. Ибрагим же, увидев погибель брата, бежал с малой дружиной к своим землям, бросив и брата, и войско.

Наших побито около восьми сотен, раненых втрое больше, но многие скоро в строй встанут. Татар легло без счёта, пленных уже за четыре тысячи. Дорога на Казань открыта.

О сыне твоём скажу особо. Иван Иванович держался достойно. Был при мне на холме весь бой, смотрел, как воюют, спрашивал толково, и страха в нём я не видел. И слово своё тебе сдержу — верну живым и здоровым'.

Я перечитал, поморщился… больно складно вышло, не любил я этого. Но переписывать не стал. Сойдёт, да и княгине такое по душе.

Присыпал письмо песком и отложил.

Второй лист лёг под перо легче. Тут не надо было взвешивать каждое слово.

'Алёна, родная моя. Пишу тебе прямо с поля боя. МЫ ПОБЕДИЛИ! Большой бой был, тяжёлый, но всё кончилось хорошо, и я цел… даже саблю из ножен не достал, всё пушки сделали. Так что не за что тебе переживать. Брат твой тоже жив и здоров. В общем… тьфу-тьфу-тьфу, всё в порядке.

Как ты? Как Аня? Здорова ли, спит ли по ночам или вас с Нувой мучает? Инна за тобой как следует приглядывает? Что говорит?

Скучаю по вам обеим страшно. Береги себя и дочь. Скоро управимся с Казанью, и я вернусь. Целую тебя крепко'.

Затем свернул оба листа, капнул воску, придавил перстнем. Кликнул телохранителя, велел сыскать гонца и отправить с рассветом.