Глава 9

Москва.

Подворье Строгановых.

Только что у ворот слышались крики, трещало дерево под топорами и вдруг… всё. Из московских, что перелезли через стену в третьем приступе и до своих уже не доползли, он убил последнего.

Богдан стоял на боевом ходе и пересчитывал живых.

Девять. Со всего подворья на ногах стояло девять человек. Целых из них трое. И один из тех троих — он сам.

Глав подошёл сбоку, зажимая ладонью бок. Кровь сочилась между пальцами и уже расползлась тёмным пятном по поддоспешнику до самого пояса. Стрела прошла вскользь, кость не тронула, но мяса выхватила изрядно. Богдан сам видел, как её вырезали, и Глав при этом ругался так, что даже курмышские заслушались.

— Богдан, уходи, — без предисловий сказал Глав.

— В смысле уходи? — возмутился Богдан. Таких слов от Глава он совершенно не ожидал.

— Мы не выстоим, — тут же ответил Глав, — ты же сам всё видишь. Гранат почти не осталось, болтов на два залпа, а от следующего приступа стену держать некому.

Богдан посмотрел на воинов, что стояли вдоль частокола. Они всё слышали. Никто не обернулся, никто не сказал ни слова. Стояли и смотрели за стену, туда, где московский полк перестраивался для нового захода.

И у Богдана опустились руки. Вот просто взяли и опустились, впервые за весь этот бесконечный день.

— Я не могу так, — сказал он.

— Можешь. — Глав подошёл вплотную. — Твоя задача сейчас спасти Аню и Анфису. Если их не станет… — он помолчал, подбирая слова. — Я даже представить себе не могу, что сделает Дмитрий. И ты это прекрасно понимаешь.

Богдан понимал.

— Он нас и так не простит, — с раздражением сказал Богдан. — За смерть Алёны.

— Согласен, — просто ответил Глав.

И тут на стене закричали.

— Идут! Снова идут!

Двое воинов, не дожидаясь команды, метнули гранаты через частокол.

— Бах-бах, — рвануло за стеной, после чего щёлкнули тетивы арбалетов. С вражеской стороны заорали. В ответ через стену сыпанули стрелы, застучали по щитам, по кровле надвратной башенки. Курмышские успели попрятаться, и никого не зацепило.

По лестнице чуть не слетел Митрий. Пятнадцать лет парню… на Сурской дуге его не было, и сегодня ему пришлось принять столь непростое боевое крещение.

— Лестницы тащат, — крикнули со стены. — Штуки четыре, может, больше, из-за дыма не видать.

Глав повернулся к Богдану.

— Друг… иди. Надо идти.

— Ты мне не указ, — тут же ответил Богдан.

Глав вздохнул, поморщился от боли в боку.

— Спаси детей. Женщин уведи отсюда. В конце концов, я тебе свою жену доверяю и сына! Авдотью, жену Лёвы, с детьми! Свою жену уведи! — он сплюнул под ноги, глядя, как Богдан всё ещё мнётся. — БОГДАН, ТВОЮ МАТЬ! — Глав сгрёб его за ворот кольчуги и дёрнул к себе. — Ты что, не понимаешь, что это неизбежно? Нам не выстоять! И как только они откроют ворота… москвичи нам не простят того, сколько крови мы сегодня пролили.

Богдан посмотрел на него сверху вниз. Потом поднял правую руку… ту, на которой после Суры остались только три пальца, и лёгким движением разжал хватку Глава.

— Ты думаешь, мы её убили? — спросил он.

Глав понял, что вопрос про Марию Борисовну. И он покачал головой.

— Не уверен. Когда её оттаскивали, мне показалось, что она дышала. И крови я на ней не видел. Лошадь её придавила, а болты и стрелы… не видел, говорю.

— Ясно, — сказал Богдан.

Больше говорить было нечего. Он повернулся к тем, кто стоял на стене. Все они были из старых, курмышских. С каждым он делил котёл не один год. Вон Первуша, что под Шелонью тащил его на себе полверсты. Вон Некрас, у которого в Курмыше остались две дочки.

— Ребята… — сказал Богдан севшим голосом. И чтобы продолжить, ему пришлось прокашляться. — Для меня было честью служить… Служить с вами. Если что не так, простите, я…

— Иди уже, — оборвал Глав.

И в этот момент Митрий, стоявший рядом, развернулся и побежал обратно на стену. Глав успел схватить его за плечо.

— А ты куда, Митрий?

— Я на стену.

— Нет. Ты уходишь с Богданом.

— Нет, я хочу…

— СО МНОЙ! ЭТО ПРИКАЗ! — рявкнул Богдан так, что парень вздрогнул.

Митрий завертел головой, ища поддержки у тех, кто оставался. Не хотел он уходить. По глазам было видно, он уже всё для себя решил, уже мысленно принял геройскую смерть… Такую красивую, как в сказках у костра рассказывают. Вот только на стене стояли мужики за сорок, успевшие пожить, жениться, схоронить кого-то… А Митрию было пятнадцать.

— Иди, Митрий, — сказал Некрас с доброй отеческой улыбкой. — И помни нас.

У парня выступили предательские слёзы. Он стёр их рукавом, надломанным голосом произнёс.

— Прощайте, братцы, — выдавил он, отвернулся и пошёл вслед за Богданом.

— Бах-бах-бах, — взрывы догнали их уже в сенях.

Митрий с Богданом слышали, как москвичи пошли на штурм.

Стоило войти в дом, как из горницы донеслись женские всхлипы, а из дальней комнаты… детский плач в два голоса.

— Мама… мамочка…

Аня и Анфиса. Богдан стиснул зубы и вошёл в горницу.

Женщины были все здесь. Олена, Нува с сыном, Инна, Авдотья, Мин, его собственная жена и две холопки, забившиеся в угол. А на столе, посреди горницы, лежала Алёна.

Болт уже извлекли. Тело прикрыли плотным пледом, оставив открытым только лицо. И лицо это было как живое… вот-вот откроет глаза, спросит своим насмешливым голосом, чего это вы тут все собрались. Богдан заставил себя отвести взгляд.

Он посмотрел на Инну. Та была вся в крови, руки по локоть, передник хоть выжимай.

— Что случилось? Ты ранена?

— Нет. — Инна опустила глаза. — Я надеялась, что хотя бы смогу спасти ребёнка.

По лицу Богдана она поняла, о чём он хочет спросить, и ответила раньше:

— Нет. Мальчик был слишком слаб. Он умер.

Мальчик. Богдан опустил глаза. Дмитрий так ждал сына.

— Господи, прости нас, — сказал он.

Постоял секунду, потом тряхнул головой, стараясь взять себя в руки.

— Слушайте меня внимательно. Мы уходим.

— Куда? — тут же спросила Олена.

— Здесь, под домом, есть подземный ход. Идите все за мной.

— А как же остальные воины? — спросила Авдотья.

— Они прикроют наш отход. — Богдан не стал смягчать. — Мы уходим отсюда, ибо, видит Бог, того, что сегодня произошло, нам никогда не простят.

— И куда мы? — спросила Нува.

Вот этот вопрос был самый сложный. По уму надо было идти в Курмыш или в Нижний Новгород к Андрею Федоровичу. И именно поэтому туда идти было нельзя. Что-то подсказывало Богдану, что не дадут дойти. Каждую дорогу перекроют. А значит, надо идти туда, где их будут искать меньше всего. И такое место Богдан знал только одно.

— Во Владимир, — ответил он.

— Во Владимир? — удивилась Инна.

— Да. Мы пойдём к Варлааму. Он обязан Дмитрию и примет его семью.

Инна спорить не стала. Она хорошо знала Варлаама, помнила его доброту и ей даже стало немного совестно, что сама о нём не подумала.

Дальше всё завертелось. Богдан покидал в две сумки деньги и украшения Алёны… всё, до чего дотянулся; большая часть серебра так и осталась лежать в подклете, ну и чёрт с ним, головы дороже. Сумки отдал Олене. Сам взял на руки Анфису. Девочка вцепилась в него и притихла, только вздрагивала. Аню взял Митрий.

В погребе Богдан отодвинул кадку, нащупал держатель факела на стене и дёрнул его вниз. Что-то проскрежетало в каменной кладке, и небольшая ниша отъехала в сторону, открыв чёрный лаз.

— За мной, — сказал он.

Шли долго. Толпа собралась немаленькая. Юра, Аня, Анфиса, сын Глава, и дочь Инны, дети Авдотьи, восемь женщин… и Богдан и Митрий.

Сначала под ногами было сухо. Потом ход нырнул вниз, стены сменились свежей кладкой, и потянуло такой вонью, что Митрий закашлялся.

Это был городской сток. Тот, что совсем недавно проложили европейские мастера. И дальше предстояло промочить ноги в московских нечистотах.

— Дышите ртом, — посоветовал Богдан. — Легче не станет, но хоть отвлечётесь.

У решётки, отделявшей их ход от стока, он остановился и долго слушал. За решёткой было тихо, только вода капала где-то впереди. Тогда он поддел решётку кинжалом, как делал уже не раз, когда проверял этот путь. Но что-то пошло не так… решётку перекосило, и она сидела в пазах намертво. Пришлось им с Митрием наваливаться всем весом, вдвоём, упираясь ногами в скользкий камень. Решётка вылетела с таким лязгом, что Богдан мысленно попрощался с тишиной. Но слава Богу их никто не услышал.

Лаз через вырванную решётку был тесный. Первым просочился Митрий, за ним Нува, и вдвоём они начали принимать детей, по одному, из рук в руки. Потом протиснулись женщины, цепляясь подолами. Последним пролез Богдан.

— Как давно этот ход существует? — спросила Инна, когда двинулись дальше по стоку. — И почему я… почему никто об этом не знал?

— О нём знали только Дмитрий и Алёна, — сказал Богдан. — Ну и я, потому как сам отвечал за его прокладывание.

— И я, — тут же вставил Митрий.

— Ну и ты, конечно, — устало ухмыльнулся Богдан. — Этот лаз рыли доверенные люди. — Ворчливым тоном добавил. — И что это был бы за тайный ход, о котором знают все подряд?

— И когда вы только успели? — не отставала Инна.

— Когда Дмитрий Григорьевич тепло в дом проводил, что по трубам ходит, — ответил за него Митрий. — Землю тогда всё одно рыли, никто и не смотрел, куда её носят.

Богдан кивнул. Помолчал, перешагивая через ручей нечистот, и добавил:

— Я тогда думал, что этот ход нам никогда не пригодится. А Дмитрий сказал… — он сделал паузу, вспоминая слово в слово, — что лучше перебздеть, чем недобздеть. И кажется, теперь я понимаю эту мудрость очень хорошо.

Женщины переглянулись, ничего не поняв, и тему продолжать не стали.

Вскоре Богдан остановился у ответвления. На камне, у самого свода, были выбиты три буквы: «ДГС» (Дмитрий Григорьевич Строганов).

— Нам сюда, — сказал Богдан.

Эта решётка спокойно снялась с пазов. Новый лаз оказался ниже прежнего, идти пришлось пригнувшись, детей несли чуть ли не под мышкой. Зато он был сухой. А потом впереди посветлело, и они один за другим выбрались в узкий двор, окружённый высоким глухим забором. Посреди двора стоял неприметный дом с закрытыми ставнями.

— Быстрее, за мной, — Богдан завёл всех внутрь и задвинул засов.

— А это что такое? — спросила Олена, оглядывая пустые лавки и сундуки вдоль стен.

— Здесь мы переоденемся и пойдём дальше. Идите в ту комнату, — показал Богдан. — Там лежат женские одежды. И не смотрите на то, как они выглядят. Нарядного там ничего нет, потому что нам нужно как можно меньше привлекать внимания.

Женщины ушли за перегородку, зашуршали тканью. А Богдан сел на сундук, вытянул гудящие ноги и мысленно поблагодарил Дмитрия. Никто ведь не думал, что всё продумано настолько. Он посмотрел в окно, но там всё было спокойно, после чего сам стал переодеваться. Митрий помог снять ему кольчугу, потом он также помог парню.

Богдан помнил, что, когда они только осматривали разграбленное подворье Морозовых, он нашёл два старых хода и хотел просто завалить их камнем и на этом успокоиться. Но Дмитрий словно предчувствовал, что когда-нибудь бежать придётся не в дом, а из дома. И как только строители ушли, по его приказу начали рыть новый проход. Сначала его вывели на соседнюю улицу, и Дмитрий даже подумывал купить там дом. А когда прибыли итальянские мастера со своими трубами, лаз переделали и вывели в городской сток, а вход заложили и замаскировали так, что сам Богдан находил его по памяти, а не глазами. Для Дмитрия, когда речь шла о его родных, не существовало слов «перебор». И слава Богу, что именно так.

Когда женщины переоделись, Богдан с Митрием вышли во двор. Со стороны, обычная крестьянская семья, большая, бедная, каких в Москве тысячи. Богдан с Митрием распахнули сарай, выкатили оттуда телегу, после чего огляделся и сплюнул на землю.

— Чёрт, — выругался он. Телега есть. Лошади нет. И виноват в этом был он сам. Потому что за безопасность отвечал именно он.

— Не поминай нечистого, — проворчал Митрий.

— Ты меня ещё поучи, — разозлился Богдан. Пятнадцать лет сопляку, а туда же.

Он посмотрел на своих.

— Я сейчас пойду быстро куплю на торге лошадь, и мы поедем за ворота. Митрий, ты пока за старшего. Заведи всех в дом и ждите меня.

— Так, может быть, без лошади? — спросила Инна. — Пешими, тише…

— С детьми? — Богдан посмотрел на неё. — Ты сейчас серьёзно?

Инна прикусила губу и ничего не ответила.

Ждать пришлось недолго, но все женщины вздрагивали, когда вдали слышались взрывы. Курмышские воины до сих пор держались.

Мимо окон проходил народ, и говорили так громко, что легко было услышать находясь в доме, где, наоборот, все сидели словно мышки… И из этих разговоров выходило, что бой в городе до сих пор идёт, а ещё… что всё уже вывернули наизнанку. Будто это Строгановы напали на Марию Борисовну. Будто это Алёна пыталась её убить, а доблестные рынды, наоборот, грудью защищали княгиню.

Гнев клокотал у всех, Митрий его прямо кожей чувствовал. Но все молчали. Понимали, что, если выдать себя сейчас, значит убить детей.

Наконец вернулся Богдан с немолодой лошадью. Вместе с Митрием запряг её, побросал в телегу сумки, усадил женщин и детей. Потом набрал из печи сажи и тщательно измазал женщинам лица, волосы, одежду. Мазал и мрачнел… потому как не помогала сажа. Не выглядели девушки крестьянками, хоть ты их в золе изваляй. Красавицы все как на подбор… Дмитриев дом других, похоже, не держал. А посреди них Нува, чёрная как ночь. Такую сажей не спрячешь, такую только мешком накрывать.

— Платок ниже, — сказал он ей. — На самые глаза. И не поднимай головы, что бы ни было.

К воротам подъезжали шагом. Богдан правил, опустив плечи, ссутулившись, как мужик после долгого торга. Женщины смотрели в дно телеги.

На воротах стоял стражник. Он скользнул взглядом по телеге, по бабам, по детям и вдруг остановился на Богдане. И глаза у него расширились.

— «Узнал», — догадался Богдан.

Он медленно покачал головой, мол — не сдавай… не надо. При этом медленно опустил руку к голенищу, где лежал кинжал. Убивать стражника на воротах, хуже не придумаешь, но выбора у него не оставалось.

— Я был с тобой под Сурой, — негромко сказал стражник. — Спиной к спине стоял.

Он помолчал, глядя куда-то мимо, поверх телеги.

— Я не знаю, что там у вас творится. Уводи женщин и детей. Ибо ради них мы тогда и лили кровь.

И отступил в сторону.

Богдан протянул ему руку, и тот крепко пожал её.

— Я этого никогда не забуду, — сказал Богдан.

Телега прогрохотала под воротной аркой и выкатилась на дорогу. Москва осталась за спиной. Богдан не оглянулся ни разу. Даже когда заехали на холм, с которого можно было увидеть Кремль… и крышу подворья Строгановых. Богдан боялся, что, если оглянется… увидит зарево над подворьем.

До Владимира добирались целых семь дней.

Шли обходными путями, сторонясь больших дорог и селений. Ночевали в лесу, огонь жгли малый и только в ямах, детей кутали во всё, что было. Хлеб покупали в деревушках по одному человеку. В основном ходил Митрий, самый неприметный, а остальные ждали в телеге, за околицей. Пару раз, заслышав стук копыт, укрывались в чаще от конных разъездов. Сворачивали в лес, зажимали лошади морду и стояли, пока топот не стихнет. Искали их эти всадники или просто ехали по своим делам, Богдан так и не понял.

И проверять не хотел.

Женщины держались лучше, чем он смел надеяться. Не ныли, не ссорились, по очереди несли детей, когда телегу приходилось разгружать на гатях. Только по ночам, сквозь сон, кто-нибудь из них начинал плакать… тихо так… что сердце в груди сжималось. Богдан в такие минуты вставал и уходил проверять лошадь. Но не потому, что лошадь было надо проверять, а потому что самому было тяжело на душе. Успокаивало только то, что он вывез свою семью целой и невредимой.

На седьмой день из-за леса показались валы и купола Владимира.

В город входили порознь, малыми кучками. А дальше сделали так, как уговорились ещё в дороге. В владыке Инна пошла одна. Женщина у церкви внимания не привлекает, а её Варлаам знал в лицо не первый год.

Инна отстояла службу в соборе от начала до конца, в заднем ряду, среди богомолок. Варлаам служил сам. Он постарел с последней их встречи.

И когда он в очередной раз повёл взглядом по пастве Инна поняла — он увидел. Узнал, при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, служба потекла дальше, но она уже чувствовала — он поможет.

Когда всё закончилось и народ потянулся к выходу, к ней неслышно подошёл служка и тронул за рукав:

— Владыко велел провести.

В келье Варлаам ждал её стоя. Едва дверь закрылась, он шагнул навстречу и крепко обнял её… как родную дочь.

— Боже… Ты жива.

— Владыко, — Инна отстранилась, заглянула ему в лицо. — Ты уже знаешь?

— Да, знаю, — он перекрестился. — И вас уже ищут. Дорога до Нижнего и Курмыша прочёсывается вдоль и поперёк.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросила Инна.

— Мой дом, твой дом, — ответил он. И Инна тут же обняла Варлаама и зарыдала.

— Ну что ты… тише-тише…