Глава 20

— Олена, ты мне ответишь на вопрос, как оказалась в конюшне? — повторил я.

— Я там была раньше, — наконец сказала она. — До того, как загорелось. Я туда… зашла.

— Зачем?

Она отвернула лицо к стене, а у меня только тогда в голове всё сложилось.

Конюшня. Единственное место на всём подворье, где вечером никого нет и куда никто не заглянет.

— Я так понимаю, — участливым голосом сказал я, — что ты плакала. После того, как поговорила с Великой княгиней.

Она повернула голову и по глазам я понял, что попал.

А следом в них встал ужас, потому что она вспомнила условие.

— Тихо, — я взял её за пальцы, — тихо. Она мне всё рассказала сама.

Олена не поверила. Я видел, что не поверила.

— Она сказала мне про приданое, про жениха и про дом в любом городе, — перечислил я. — И про монастырь на краю земли, если откажешься. Ничего не забыл?

Вот теперь поверила и заплакала.

— Не дёргайся, дурёха, — как можно теплее сказал я. — У тебя кости сломаны. Хочешь, чтобы горб на спине вырос? — приукрасил я, чтобы она успокоилась.

— Она меня…

— Она осознала свою ошибку, — перебил я. — Ты вытащила её сына из огня. У неё, знаешь ли, счёты со всеми на свете, но долги она помнит крепче обид. Поэтому она пообещала, что больше к тебе лезть не станет.

— А… — Олена сглотнула. — А наши с тобой… отношения?

— В них она тоже обещала не лезть.

Я помолчал. Потом решил, что врать сейчас будет хуже всего.

— Вообще, сейчас всё сложно. Я не берусь говорить, как оно дальше сложится, потому что не знаю. Но одно я тебе обещаю твёрдо. Никогда я тебя не выгоню из своего дома. Никогда. А если всё-таки твоё сердце однажды…

— Нет, — перебила она. — Я люблю и буду любить только тебя.

Что на такое отвечают, я не придумал ни тогда, ни потом.

Поэтому я просто наклонился и поцеловал её в щёку.

— Спи, — сказал я. — Спать тебе можно, но будить тебя будут каждые два часа. Не ругайся на девок, это мой приказ.

— Зачем?

— Просто так надо и всё, — не стал я грузить её медицинскими терминами.

Я приставил к ней двух холопок, растолковал им, что и как, и повторил дважды и только потом вышел.

Внизу, в горнице, меня ждали.

Шуйский сидел за столом в накинутом на плечи кафтане, Олелькович стоял у окна, и оба развернулись ко мне разом, стоило скрипнуть лестнице.

— Живы, — сказал я, опережая вопросы. — Великий князь пришёл в себя ещё до полуночи, голова у него будет болеть с неделю, и трогать его пока нельзя, но опасности нет. У Олены, моей подруги детства, тоже всё будет в порядке. Не стал я вдаваться в подробности.

Шуйский шумно выдохнул и перекрестился.

— Слава Богу.

— Слава Богу, — эхом отозвался Олелькович и добавил. — Дмитрий Григорьевич, а девка твоя… — он запнулся, поправился. — Подруга твоя. Она ведь сперва княжича из огня вытащила, а после тебя из-под копыт вытолкнула. Я с крыльца всё видел.

— Так всё и было, — согласился я.

— У нас за такое в грамоту вписывают, — задумчиво сказал литвин. — И в род поднимают.

— У нас тоже, — сказал я. — Иногда.

Мы постояли ещё немного, помолчали о своём, и разошлись по комнатам.

Дождь так и не кончился.

POV

Баварские земли.

замок Блютенбург под Мюнхеном.

Барон Гюнтер фон Вальдбранд стоял у высокого окна и держал письмо обеими руками.

Читал он его в четвёртый раз. Не оттого, что не понял с первого, а оттого, что хотел прочувствовать каждую строку заново.

Печать он уже проверил и на просвет, и ногтем. Свинцовая булла, на одной стороне головы апостолов, на другой имя. Подделать такое можно, но не для него и не с такой оказией. Всё-таки письмо вёз протонотарий, ночевал в замке и уехал только утром.

Павел Второй писал витиевато, как и положено римской курии.

Святой Престол, писал понтифик, со скорбью взирает на то, как христианский мир истощает себя враждой, в то время как турок стоит уже на Дунае и берёт крепости одну за другой. Святой Престол видел и оценил доблесть, явленную у речки Няжлов, и знает чьим разумением та победа была устроена. Святой Престол помнит и о просьбе, поданной год назад через кардинала-племянника.

Дальше шло главное.

Апостольский престол не находит препятствий к тому, чтобы в достойнейшем из германских государей увидеть будущего защитника веры и увенчать его сообразно заслугам. Империя, писал Павел, не есть достояние одного дома, и Господь не связал себя обещанием вечно держать корону на одной голове. Тот, кто носит её ныне, за без малого тридцать лет не выставил против неверных ни единого полка, растерял италийские земли и торгуется с турком о пошлинах, вместо того чтобы гнать его в море.

Дальше следовали условия, и вот их он перечитывал особенно внимательно.

Первое. Прежде венца герцог Альбрехт должен принести Святому Престолу открытое покаяние за грех своего предка.

Это была старая рана, и Рим её помнил лучше, чем сами баварцы. Полтораста лет назад Людвиг Баварский, из того же дома Виттельсбахов, надел императорский венец против воли папы, был за то отлучён, а в ответ посадил в Риме своего антипапу и объявил, что власть государя от Бога напрямую, без посредников. Церковь такого не забывает.

Условие звучало так. Герцог всенародно отречётся от заблуждений предка, признает, что императорское достоинство подаётся через помазание преемника Петра, и внесёт вклад на поминовение душ, пострадавших в той распре.

Второе. Инвеститура. Право ставить епископов в баварских землях остаётся за Римом целиком, без оговорок и без тех обычаев, на которые ссылались герцогские канцлеры последние сорок лет.

Третье. Десятина на войну с турком, собираемая по всем германским землям, идёт мимо имперской казны, прямо в апостольскую камеру.

Четвёртое. В течение трёх лет от коронации выставить войско на Дунай, не менее оговорённого числа копий, и вести его самому либо через того, кого назовёт Святой Престол.

И пятое, самое короткое. О преемстве. Наследование в доме, увенчанном апостольской милостью, не оставляется на усмотрение самого дома. Всякий брак, могущий переменить порядок наследования, заключается с ведома и одобрения Рима.

Гюнтер дочитал и опустил письмо.

Первые четыре пункта его не занимали. Покаяние всего лишь слова. А они, как правило, ничего не стоят. Тем более что произносить их тестю. Епископы… ну, пусть Рим ставит, епископ живёт в своей земле и ест хлеб той земли, а не римский. Десятина, ну это цена и надо сказать для этого времени вполне честная. Деньги на то и деньги, что приходят и уходят. Войско на Дунай он и без того поведёт и не только на него. Но это Папе знать ни к чему…

Но вот пятый пункт стоил всех прочих.

Рим оставлял за собой ключ от наследства. Рим прямо писал «без нас никто в вашем доме не женится так, чтобы это меняло очередь».

Значит, Рим уже считал очередь. Вернее, не так. Они понимали, к чему стремится Гюнтер. Хотя было глупо полагать, что в курии сидят глупые люди. Как и догадывались, что старший сын герцога несколько месяцев назад прилёг в родовой усыпальнице непросто так. Так ещё и младший отрок здоровьем не славится. Остаётся дочь герцога, которая замужем за ним…

Гюнтер усмехнулся и в этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Влад.

— А, Влад. Проходи.

Цепеш вошёл, притворил за собой дверь и сразу внимательно глянул на хозяина. За прошедшее время он выучил это лицо и научился читать по нему больше, чем следовало бы позволять кому-либо.

— Друг мой, ты прямо светишься, — сказал он. — Что случилось?

— Папа даст корону Альбрехту. Как и обещал. — Гюнтер поднял письмо двумя пальцами и снова уронил на стол. — Осталось совсем немного.

— Что ж, — Влад подошёл ближе. — И как только это произойдёт, ты выполнишь своё обещание?

— Конечно, Влад.

Гюнтер отошёл от окна и сел в кресло, вытянув ноги.

— Венгрии нужен хороший король. А сейчас на её престоле сидит человек, которому в короне тесно.

— Матьяш, — с ненавистью произнёс Цепеш.

Гюнтер изобразил сочувствие на лице. Барон давно просчитал Влада и знал на какие точки давить.

— Скажи, друг мой, что он сделал за эти годы? Папа собрал по всей Европе деньги на поход против турка и отдал их ему. И куда пошли те деньги? На войну с чехами. Да. На покупку баронов. ДА! На корону святого Вацлава, которую он себе примеряет уже третий год… Он делал с ними всё, что что угодно, но не отбросил турка.

Гюнтер видел, как Цепеш напитывается праведным гневом. Он специально взращивал в нём нужные чувства. Что же до ненависти… то в Цепеше её было полно.

— Он держал в яме девять лет единственного человека, который дважды заставил Мехмеда развернуть армию. Потому что завидовал и боялся ТЕБЯ! Поэтому он и обвинил тебя в своём грехе.

— Я это знаю лучше тебя, — прошипел Цепеш.

— Знаешь. Я напоминаю не тебе. — Гюнтер поднял глаза. — Я напоминаю себе, чтобы не размякнуть. И вот тебе самое смешное. Его собственные венгры уже устали. Год назад примас с племянником сговорились звать на престол польского королевича, и заговор раскрылся только потому, что один из них не выдержал и заговорил раньше времени. Магнаты сидят по замкам и ждут. Стране нужен государь, которого боятся снаружи, а не тот, которого ненавидят внутри.

Гюнтер помолчал.

— Ты подходишь на эту роль лучше других, Влад.

Цепеш кивнул.

Влад помнил разговор, с которого всё началось. Тот был вскоре после Няжлова, ночью, когда в лагере праздновали великую победу. Гюнтер тогда налил ему вина и сказал прямо: «Я сделаю тебя королём Венгрии. Условие одно. В своё время наши дома породнятся, и дети наших детей будут одной крови».

В ту минуту Влад не понял, зачем это Гюнтеру. Но тот и не собирался ничего скрывать.

Он объяснил в тот же вечер.

Альбрехт станет королём германцев. Альбрехт немолод и не крепок, его старший сын… в общем, Гюнтер дал понять, что того скоро не станет. И так и случилось. Стоило им прибыть в Блютенбург, как гонцы принесли вести, что на охоте конь понёс, и Вильгельм вылетел из седла и сломал шею о корневище. Надо было видеть какое несчастье на лице было у Гюнтера. И все… буквально все, включая его жену поверили, что он разбит горем.

Три дня он страдал, а потом потихоньку вернулся к делам.

Оставался младший, Людвиг*. И Цепеш был уверен, что жить тому осталось немного.

(От авторов: Людвиг X в реальной истории родился в 1495 году, но в этой истории он родился в 1463 году. И в данный момент ему всего 8 лет).

Грех, страшный грех. Но он мерк перед перспективами, ведь ему обещали Венгрию. Потом две короны сходятся через брак детей, и через поколение на этой земле стоит держава от Рейна до Карпат, и над ней один государь.

Император.

И имя у этого императора будет Гюнтер.

— О чём задумался? — спросил барон.

— О своей части уговора, — сказал Влад. — Мне ведь мало сесть на престол. Мне надобно взять достойную жену и дождаться от неё дочери. А мне, друг мой, сорок лет, и девять из них я провёл в каменном мешке. Я не уверен, что кровь моя ещё годится.

— Годится, — отрезал Гюнтер. — Тебя откормили, тебя вылечили, ты в седле держишься лучше половины моих рыцарей. Жену тебе подберут такую, что об этом позаботится природа, а не лекари. — Он усмехнулся. — К слову, ты вовремя об этом вспомнил. Моя Агнесс уже на седьмом месяце. И если Бог услышал мои молитвы, то у меня родится сын.

— Слышал. Ещё раз поздравляю тебя.

— Ещё рано.

В дверь снова постучали.

Вошёл рыцарь. Молодой, лет двадцати восьми, с прямой спиной и с белой перевязью через нагрудник: знаком железной сотни, которую барон собирал последние полтора года и в которую брал по правилам, известным только ему одному.

— Господин, — он поклонился. — Конрад фон Эглофштайн, с докладом.

— Говори.

— Несколько минут назад ваш форкостер* отправился к Господу.

Гюнтер медленно опустил ноги на пол.

(От авторов: форкостером в этих землях звали человека, который пробует хозяйскую еду прежде хозяина. Работа сытая. Работа недолгая.)

— Когда?

— Он проглотил ложку жаркого из вашей миски и упал, не дойдя до двери. Я сразу велел запереть ворота и взять всю поварню и слуг под замок. Никто не ушёл.

— И?

— Ученик повара покаялся сразу, милорд. Он даже не запирался, у него на поясе кошель нашли. — Конрад достал и положил на стол два кружка. — Вчера на торгу к нему подошёл сарацинский купец. Дал два золотых дуката и порошок в бумажке. Велел всыпать в господскую миску, когда будут подавать горячее.

Гюнтер взял монеты, повертел в пальцах и уронил обратно.

— Сарацины, — сказал он.

— Так он говорит.

— Занятно. — Барон откинулся в кресле. — Похоже, Мехмед решил рассчитаться за Няжлов.

Цепеш стоял неподвижно и слушал.

— Отряд за купцом послал? — спросил Гюнтер.

— Послал, милорд. Двенадцать человек ушли ещё до того, как я поднялся к вам. Три дороги перекрыты, у переправы стоят.

— Ну, вот и славно.

Гюнтер поднялся, вытянул из поясной сумки небольшой мешочек и бросил рыцарю. Тот поймал не глядя.

— Ты хорошо поработал, Конрад. Ты не побежал ко мне с вестью, ты сперва запер ворота, и только потом пошёл докладывать. Я доволен тобой.

— Служу, милорд.

Рыцарь поклонился и вышел.

— Хорошо работать с теми, кто умеет думать, — заметил Цепеш.

— Согласен. Но иначе и быть не может.

Гюнтер прошёлся по комнате, остановился у окна и заговорил, глядя во двор.

— Мы потомки ариев, Влад. Тех, кто пришёл с севера и построил всё, что вокруг тебя стоит. Дороги, законы, соборы, порядок. Кровь помнит. Она передаётся от отца к сыну и несёт в себе способность созидать, и Бог, устроивший этот мир разумно, не позволяет такой крови рождать глупых и увечных. А там, где рождаются глупые, значит, кровь смешали. — Он обернулся. — Оттого я и беру в сотню не по знатности и не по кошельку. Знатность можно купить, кровь купить нельзя.

Влад слушал внимательно.

Что-то в нём отзывалось на эти слова. Он не мог бы объяснить, что именно, но чувствовал, как под рёбрами теплеет.

Всю жизнь он был чужим. Заложником у турок, изгнанником у венгров… Сыном убитого отца, которого удобнее продать, чем поддержать. Он привык быть один и привык, что каждый, кто протягивает ему руку, тянет её за платой.

А этот человек говорил ему «мы».

Этот человек вытащил его из ямы, поставил рядом с собой перед строем, отдал ему план сражения и не отобрал славу. Этот человек собирался сделать его королём и звал породниться, а порода для Гюнтера, как Влад успел понять, значила больше золота и больше земель.

Разве это не доказательство? Разве отдают своё продолжение тому, кого считают ниже?

Влад отогнал мысль и задал вопрос, который откладывал уже неделю.

— Скажи, а зачем ты приказал убить московитов, что учились корабельному делу в Венеции?

Гюнтер повернулся к нему всем корпусом.

— Потому что они недостойны.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ, ты просто хочешь другой. — Барон вернулся к столу и сел на стул. — Русс… — начал говорить он, но не договорил и произнёс другое слово. — Московиты не умеют созидать, Влад. Не умели никогда. Их право одно — служить высшим и умирать по щелчку наших пальцев, когда высшим это понадобится. И уж чего им точно не дозволено, так это касаться знания, добытого умами наших предков. Венецианская верфь строит суда, каких нет нигде в мире, и строит их по правилам, которые вырабатывались двести лет. А в этой верфи, у стапеля, стоят тридцать бородатых рабов и смотрят, как это делается. Ты понимаешь, что это такое?

— А как же их орудия? — возразил Цепеш. — Таких нет ни у кого. Разве это не говорит, что они умеют создавать сами?

— Нет, Влад, не говорит. — Он сделал паузу. — Московиты воры. Я уверен, что секрет отливки они украли. Купили у пьяного мастера, выманили, выкрали чертёж. А того, кто им это дал, после убили, чтобы не осталось второго знающего. Так делают все, кто не способен придумать, но способен отнять. Это ещё раз говорит в пользу бездушности этих созданий. — Гюнтер налил себе вина, но, видимо вспомнив, что только что его пытались отравить, вылил вино в камин, после чего продолжил. — И знаешь, что меня в этом злит по-настоящему? Что мы пока не можем дотянуться до них… чтобы божественная справедливость восторжествовала.

Влад молчал.

Он думал о том, что в этом рассуждении есть что-то неправильное. Ведь если московиты умеют лишь красть, то откуда у них люди, способные украденным пользоваться. Пушка не котёл, из неё ещё надо суметь попасть.

Но немного подумав, Влад решил, что глупо спорить с человеком, который обещает тебе корону.

— Ты прав Гюнтер и, наверное, тех московитов на верфях надо было и впрямь убить.

— Не наверное, а точно. Влад, поверь, я знаю, что говорю.