Глава 22

Иван с матерью прогостили у меня три дня.

Хотя отпускать Великого князя в Кремль можно было уже наутро. Не верхом, понятно дело. Сотряс у него был, но проехаться в телеге, спокойным шагом, он мог безо всякого вреда.

Однако великокняжеская семья никуда не торопилась.

Мария Борисовна нашла с десяток причин, почему сыну лучше отлежаться у меня. И лекарь под боком, если что случится… и всё в таком духе. Я покивал и не стал спорить. Во-первых, лекарь и вправду под боком. Во-вторых, истинную причину я знал и без объяснений.

Шуйский с Олельковичем, наоборот, прогостили только ночь. Утром Алексей усадил Ксению в возок, ещё раз взял с меня слово насчёт родов и укатил к себе. Литвин же, поблагодарив за хлеб и кров, отбыл в посольский приказ ждать ответа, ради которого проделал путь в тысячу с лишним вёрст.

Ответ, к слову, был уже готов. Но об этом позже.

Первую ночь мне было неуютно. Под одной крышей спали две женщины, с которыми я делил постель, и обе прекрасно знали друг о друге. Я лежал, пялился в потолок и прикидывал, как теперь ходить по собственному дому. К Олене заглянуть… Мария решит, что назло ей. Не заглянуть, Олена решит, что я её бросил, едва в доме появилась княгиня. И так плохо, и эдак нехорошо.

Думал об этом долго, а потом плюнул.

С какой стати я вообще должен греть себе этим голову? Обе знали, на что подписывались. Обеим я отказывал сколько мог, и отказывал честно, глаза в глаза. Не помогло ни там, ни там. Значит, пусть сами между собой разбираются, а мне с утра на стройку.

С этой мыслью я и уснул. И, что характерно, спал как младенец.

Наутро выяснилось, что разбираться они начали без меня. За завтраком Мария Борисовна как бы между делом велела Дуне отнести Олене мёду и печёных яблок со своего стола. Я едва кашей не подавился. А вечером девки доложили, что княгиня заходила к больной сама, просидела при ней с четверть часа, и о чём-то там говорили. После чего обе после этого стали задумчивые и, вроде как, довольные.

Расспрашивать я не рискнул ни ту, ни другую. Есть на свете вещи, в которые мужику лучше не лезть.

Дети, на все эти взрослые сложности плевать хотели. Анфиса за завтраком забралась к Марии Борисовне на колени, как к родной, и потребовала сказку. Аня стучала ложкой по столу, а Юра, смеясь, повторял за ней.

С Ивой вопрос решился просто. Я отправил её погостить к Шуйским. Официально, составить компанию Ксении. Та ходила на четвёртом месяце, а подруга с крепкими руками и весёлым языком беременной бабе никогда не помешает. Неофициально… даже не знаю, как сказать. В наказание что ли? Вот только за что наказывать? За чувства в пятнадцать лет? Так в эти года здесь уже женились. В общем, отправил я её подальше от Ильдара, которого, приставили ухаживать за князем. Подать, принести, помочь дойти до нужника, почитать вслух, посидеть рядом.

О поцелуе, который увидел Иван, я не заговорил ни с сестрой, ни с татарином. Но, судя по тому, как оба молча выслушали распоряжения и как старательно не смотрели мне в глаза, они прекрасно поняли, за что им прилетело. И наказание приняли без единого звука.

К сожалению, когда я приставлял Иву к Ивану, я не подумал, чем это всё может обернуться. Однако, я надеялся, что детство пройдёт и этот момент забудется.

На второй день, оставив дом на Богдана, я поехал в своё строящееся подворье. В Александрийск.

Название громкое, согласен. Только Македонский тут ни при чём. Когда Алёна была жива, она хотела назвать сына Александром. Сидела вечерами у печи, держала ладонь на животе и говорила: «Будет Сашка. Александр Дмитриевич Строганов». Я отшучивался, мол, рано делишь, вдруг девка родится. Она фыркала и отвечала, что материнское сердце не обманешь.

Не обманулось.

Когда пришло время дать имя новому месту, я перебрал десятка два названий. Второй Строгановкой называть не хотел. А вот Александрийск лёг на сердце сразу. И я уже ощущал это место как что-то родное.

Как дом.

Григорию в письме я название объяснять не стал. Отец поймёт и так. Он один из немногих, кто знает, как Алёна хотела назвать сына.

А остальным знать незачем. Пусть думают, что боярин тщеславен и метит в Македонские. Тщеславие — грех понятный, на Руси его любят и охотно прощают.

Выехали мы засветло, вдесятером, прихватив с собой Доброслава. День пути до Александрийска понадобилось бы для обоза, но налегке можно было добираться за три с небольшим часа, если при этом погонять коня.

Стоило нам подъехать, как послышались перестуки топоров. Пять домов стояли готовые, под тёсовыми крышами, с затянутыми слюдой окошками… про стекло я не забывал, и обязательно им займусь, прекрасно понимая, какие это принесёт мне деньги.

По близости, рядом с пятью срубами поднимались столько же домов. Между домами уже прокладывались мощённые улицы. У колодца бабы полоскали бельё, у крайнего сруба артельные подводили венцы. Стройка жила своей жизнью.

Первым делом я наведался к Фёдору.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался он. — А мы тебя к концу недели ждали.

— Планы поменялись, — я спешился и пожал ему руку. — Собирайся-ка ты, друг мой, обратно в Москву. Великий князь головой приложился. Само по себе ничего страшного, но присмотр нужен. Неделю, может, дней десять. Будешь при нём.

Фёдор кивнул, ни о чём лишнем не спрашивая.

— Инна! — крикнул он в дом. — Собирай короб! Едем в Москву!

Из сеней выглянула Инна, всплеснула руками, увидев меня.

— Дмитрий! Рада тебя видеть! Что случилось? — я быстро объяснил ей, и она, позвав холопку, наказала ей собирать Свету. Я же напомнил ей, про Шуйскую, и она пообещала обязательно заехать.

В этот момент из дома, выскочила Света, уцепилась за материнский подол, но увидев меня, подняв руки, побежала ко мне.

— Дя! — воскликнула она.

— Привет, невеста, — поднял я её на руки. Дочка у них росла в мать, темноволосая, с таким же наглым взглядом.

— Вот ни к кому на руки кроме нас не лезет, а тебя увидит сразу же просится, — сказала Инна.

— Я просто неотразимый, — вскинул я подбородок.

— Ага, и скромный, — сказала Инна. После чего забрала дочь, пошла собираться.

Оставшись с Федором один, спросил у него как дела. Он сказал, что начали обживаться, но пока мы не переехали скучновато. Да и учеников пока селить негде. Поэтому придётся часто наведываться в Москву. На это я ему сказал, что зимой лес заготовим, а по весне поставим большой дом, для обучения с классами, а при нём поставим общий дом.

— К вечеру будете готовы? — спросил я.

— Будем, — заверил Фёдор. — А ты пока куда?

— А я пока постреляю. — И перед тем, как уйти, попросил послать мужиков за Доброславом, который тоже был где-то здесь.

Пистолет ждал меня в оружейной клети, завёрнутый в промасленную холстину.

Красивая всё-таки вещь получилась. Тёмное ореховое ложе, отполированное до маслянистого блеска. Ствол длиной в полторы пяди, кованный из тигельной стали и высверленный на малом станке, собранном по образцу пушечного, только с другим воротом.

Но главное пряталось внутри.

Кремнёвый замок. Курок с зажатым в губках кремнём… огниво, полка с крышкой, которая сдвигалась сама при спуске. Мы с Доброславом долго бились над этим. Вся хитрость была в пружине: обычное железо либо ломалось, особенно при перепадах температуры, либо садилось за месяц, и курок начинал бить слабо. Пружина из тигельной стали держала звонко удар. Из десяти спусков искру теперь давали восемь, а то и девять. Для этого века — почти чудо.

Дальше — нарезы.

Внутри ствола, по всей его длине, винтом шли четыре неглубокие канавки. Резец для их протяжки Доброслав ломал раз двадцать, прежде чем мы подобрали и сталь, и угол. Зачем эти канавки нужны, здесь не понимал никто, кроме меня, и объяснять я не собирался. А смысл простой. Круглая пуля из гладкого ствола… в общем, никогда не попадёшь куда целился. Нарезы же закручивали пулю вокруг своей оси, и пуля шла прямо!

Плата за это — скорость заряжания. Пулю, обёрнутую в промасленный лоскут, приходится вгонять шомполом с усилием, чтобы она врезалась в нарезы. Полминуты на выстрел, и это если руки не трясутся. Но в бою второго раза может и не быть.

По сути, это оружие одного выстрела. Зато какого!

Я отмерил порох из натруски, засыпал в ствол, обернул пулю лоскутом, вогнал шомполом. Подсыпал мелкого пороха на полку, прикрыл крышкой. Взвёл курок.

Доску для стрельбы мне уже поставили — сосновую, в дюйм толщиной, с намалёванным углём кругом в две ладони.

Двадцать шагов.

Я поднял пистолет на вытянутой руке, выдохнул и плавно потянул спуск. Курок щёлкнул, искры брызнули на полку, полыхнуло, и следом ударил ствол, выплюнув сизый клуб дыма.

В круге, чуть правее середины, чернела дыра.

Я перезарядил и выстрелил ещё дважды. Обе пули легли в круг, одна почти впритирку к первой. На двадцати шагах пистолет клал пулю туда, куда я смотрел.

Тридцать шагов.

Три выстрела, три дыры в доске. Разброс с две ладони, все в пределах человеческой груди. Вот с такого расстояния пуля, выпущенная из гладкого ствола, уже начала бы косить.

Потом было пятьдесят*.

Для пистолета этого века, дистанция из области небылиц. Я велел поставить доску в рост человека и расстрелял десяток зарядов, не торопясь, промеряя каждый выстрел.

Семь попаданий из десяти. Три пули мимо… при этом две легли по краю, но вышли за края очерченной мишени, в которую я целился. Одна ушла в молоко. Но семь из десяти на пятидесяти шагах! А бой такой, что пуля прошивала дюймовую доску насквозь и вязла во второй, поставленной позади.

(От авторов: нарезные стволы появились в XVI веке (примерно в 1500–1515 годах). Идея была в том, чтобы винтовые канавки в стволе придавали пуле вращение — это стабилизировало её в полёте и повышало кучность и дальность по сравнению с гладкоствольными аналогами. Но технология была примитивной, нарезы часто делали вручную, их шаг и глубина варьировались, а сама пуля по-прежнему загонялась в ствол с усилием (часто с помощью молотка и шомпола), что не способствовало идеальной обтюрации (герметичности) и стабильному выстрелу.) Нарезные пистолеты того времени (16 века) давали прицельную стрельбу на 100 — 150 шагов (примерно 75–110 метров), а гладкоствольные — лишь на 25–50 шагов (18–35 метров). Мы же взяли пока самые нижние показатели, потому что это первый образец, и технологию Гг будет ещё оттачивать.)

Доброслав, наблюдавший за стрельбой с лавки, к десятому выстрелу не выдержал и подошёл.

— Давай посмотрим, ничего ли не сломалось.

Я протянул ему пистолет. Он принял его и повертел, щёлкнул крышкой полки.

— Восемь искр из десяти давеча было, — сообщил он. — А на этой неделе замочник наш пружину перекалил, две штуки в брак ушло. — Дмитрий, ты мне вот что скажи. Сколько их всего надобно?

— Для начала — на каждого курмышского воина, — не задумываясь ответил я.

Он присвистнул. Счёту, как и грамоте, Доброславу пришлось обучиться. И сейчас я следил за тем, как у него шевелятся губы, считая сколько понадобится штук и времени.

— На это же уйдут годы… — подытожил он. — Мы сейчас две штуки в месяц собираем, и то если замки идут без брака. Ствол высверлить — день, нарезы протянуть — три, и каждый пятый резец в слом. А замок вообще отдельный разговор.

— Мы только начали их делать. Но постепенно сможем мастерить их быстрее. Поставим отдельную замочную мастерскую, здесь, в Александрийске. Подбери замочнику двух подручных, из наших, проверенных, и начинай натаскивать.

— А если кто из подручных однажды сбежит с секретом? — прищурился он.

— А это уже забота не твоя, — сказал я. — На то у меня Некрас с его людьми хлеб едят. Да и, надеюсь, по весне Глав вернётся… — И чуть тише добавил: — И Лёва.

Доброслав покивал.

Я снова взял пистолет у Доброслава.

По сути, в руке у меня лежала вещь, опередившая своё время лет на сто. А по совести, на все сто пятьдесят. Кремнёвый замок Европа доведёт до ума только к началу семнадцатого века. Нарезные стволы появятся раньше, уже скоро, но ещё пару столетий останутся дорогой охотничьей забавой для князей. А тут и то и другое разом, в одном стволе, да ещё на тигельной стали.

Эти пистолеты получат все курмышские воины. Каждый. Получат со службой, как саблю и бронь, безо всякой платы. Но за утерю, понятно, не боевую, виновный вылетит из дружины с позором, в тот же день и без разговоров. Жестоко? Возможно. Только я слишком хорошо представлял, как это бывает.

Один заложит ствол ростовщику, второй проиграл, у третьего «украли», и через год мой пистолет всплывает где-нибудь в Риге на торгу, а через пять лет ганзейский мастер, поковырявшись в замке, начинает делать такие же.

Боялся я двух вещей. Первое, что это оружие однажды повернётся против меня и моих близких. Второе, что Европа получит и замок, и нарезы раньше срока. Конечно, наивным я не был и понимал, что рано или поздно технология уйдёт, так бывает всегда. Как говорится, любой секрет живёт до первого перебежчика. Вопрос лишь в том, когда уйдёт и пойдёт ли в массы? И вот тут у меня имелась надежда. Скопировать форму, лишь полдела. Без тигельной стали пружина сядет, без станка нарезы не протянешь, без наших мастеров всё это останется штучной диковиной. При нынешнем уровне ремесла так точно.

Лет двадцать форы у меня было. Может, тридцать.

А за тридцать лет я планировал уйти далеко вперёд.

Пока Фёдор с семьёй собирался, мы с Доброславом поехали смотреть промышленный центр.

От жилых домов до него было с полчаса езды. И вот эта получасовая дорога радовала меня едва ли не больше самой стройки.

Потому что это была именно Дорога. Прям так, с большой буквы.

Строили её по всем правилам. Сначала сняли дёрн и выбрали грунт на два штыка. В корыто засыпали крупный бутовый камень, сверху щебень помельче, утрамбовали, пролили. Потом песчаная подушка, и уже на неё тёсаный камень, плита к плите. Полотно шло с горбом, середина на ладонь выше краёв, чтобы вода не стояла, а скатывалась. По обочинам тянулись выложенные камнем канавы-стоки, с перепусками под дорогой в низинах.

Осень успела вылить на эти места не один дождь, а дорога лежала сухая. Ни колеи, ни лужи. Копыта стучали по камню звонко, как по кремлёвской мостовой.

— Хороша? — не удержался Доброслав.

— Хороша, — согласился я. — Через двести лет по ней всё так же ездить будут.

— Скажешь тоже, — хмыкнул он, но по роже было видно: доволен, как кот у крынки.

У промзоны нас встретил караул. Здесь дежурили тридцать дружинников, вроде бы много для стройки, но на охране моего будущего… всего моего дела — я не экономил. Старший, из курмышских, доложил, что за время моего отсутствия нарушений не было. Чужих не шаталось, из работных за ограду никто не совался, а двоих любопытных купцов, что «просто ехали мимо» по дороге, которая никуда, кроме стройки не ведёт, завернули и записали, как учено и сведения переданы сотнику Некрасу Степановичу.

— Молодец, — сказал я, сделав зарубку в памяти узнать у Некраса, что за купцы такие были.

Дальше мы пошли смотреть, что успели за сезон. А успели, надо признать, немало, с учётом того, что первый колышек здесь вбили только по весне.

В этом месте на реке был порог, перепад высот составлял примерно два с лишним метра, и именно поэтому я тут выбрал участок для строительства. Плотину уже отсыпали больше, чем наполовину. Как она выглядела? Это земляная насыпь с внутренним глиняным замком для гидроизоляции. В русле реки поставили ряжи (деревянные каркасы), заполненные камнем. Водосброс пока сделали в черновом варианте, а канал под будущие водяные колёса прокопали и частично облицевали камнем, примерно наполовину. Рабочие обещали закончить отсыпку до того, как река покроется льдом. А окончательно перекрыть реку и установить затворы планируем уже весной.

Литейная поднялась стенами в полтора человеческих роста. Фундаменты под кузни и сверлильню стояли выведенные, укрытые от дождя соломенными щитами. Обжиговая печь для кирпича дымила без остановки, и рядом с ней, под длинными навесами, рядами сох сырец — тысячи и тысячи кирпичей.

Но больше всего меня порадовали амбары.

Их выстроили первыми, ещё летом, и теперь они стояли забитые под стропила. Глина в буртах, речной песок, бутовый камень, известь в бочках, лес — кругляк и уже распущенный на плаху.

А это значило простую и очень приятную вещь — зимой стройка не встанет.

Класть стены на морозе нельзя, раствор замёрзнет раньше, чем схватится, и по весне кладка поплывёт. Это я знал, и Доброславу вбил накрепко. Зато зимой можно жечь кирпич, тесать камень, рубить и собирать стропила, вязать ряжи прямо на льду, готовить станины под механизмы. К весне у нас будет гора готового строй материала и стены литейной мы догоним за месяц-полтора, а не за полгода.

Отдельно я обошёл жильё для работных. Длинная изба на два входа, с двумя печами, нары в один ярус. Скученности я не терпел ещё с курмышской дизентерии, что едва не выкосила мне переселенцев. Рядом баня, которую топят дважды в неделю, а отхожие ямы вынесены на полсотни шагов вниз по склону, подальше от колодца. Приставленный к работным старшой правила знал накрепко: воду пить только кипячёную и руки перед едой мыть щёлоком. За грязь в жилье — плеть без разговоров.

— Значит, так, — подытожил я, когда мы обошли всё по кругу. — До крепких морозов, кладку закончить, сколько успеете, и укрыть верх. Затворы и колёса поставим по весне. И вот ещё что. К тигельным печам, когда начнём ставить, проследи чтобы допущены были только курмышские каменщики. Ни один пришлый работник туда даже глину подносить не должен.

— Помню, — кивнул Доброслав. — Как на Строгановке. Когда они, кстати, прибудут?

— Митрий должен со дня на день вернуться, — ответил я. — Вот с ним они и прибудут.

На что он кивнул, и мы пошли в сторону конюшни.

Обратно выехали уже когда солнце начало клониться к горизонту. Фёдор с Инной и Светой ждали у ворот, короба были увязаны, и под охраной десятка дружинников мы двинулись в Москву. Света первую версту таращилась на всадников, потом уснула у матери на руках.

В Москву въехали затемно. У ворот встретил Богдан, сообщил что всё в порядке. После чего я первым делом поднялся к Олене.

Олена полусидела на подушках, с заплетённой на скорую руку косой. И была она не в духе.

— Развяжи меня, — сказала она вместо приветствия. — Хоть на час… спина затекла так, что выть хочется.

— Потерпи, — я присел на край кровати. — Сейчас посмотрю, что можно ослабить, а что нельзя. Не дёргайся.

Начал я с повязки. Восьмёрка держалась как надо: холст не сполз, перекрестье между лопатками сидело на месте, узел не размахрился. Я просунул палец под витки у плеча. Они не врезались и слабины нет. Валики в подмышках не съехали, кожа под ними была чуть примята, однако без потёртостей и налившихся пятен.

Дальше руки. Это, если хотите, главная проверка при переломе ключиц, и делать её надо каждый день. Кисти у Олены были тёплые. Ногти розовые, прижмёшь — белеет, отпустишь — цвет возвращается. На обоих запястьях пульс бился ровный. Значит, повязка развела плечи, но не передавила то, что идёт под ключицей к руке. Сдави я чуть сильнее и пальцы стали бы холодными и синюшными, а там недалеко и до беды.

— Сожми мне пальцы. Обеими руками. Сильней, не бойся.

Она сжала.

— Мурашки есть? Пальцы не немеют?

— Утром мизинец левый кололо. Отлежала, наверно.

— Наверно, — согласился я, а про себя отметил: следить. Мизинец, это как раз та жилка, что идёт под ключицей. Пока колет по утрам и проходит, это терпимо. Начнёт неметь всерьёз, буду перекладывать повязку.

Потом рёбра. Я откинул одеяло до пояса и посмотрел на правый бок. Синяк расцвёл во всю красу и сполз вниз, до последнего ребра. Это нормально. Дышала Олена поверхностно. Я приложил ухо к груди: воздух ходил чисто, без хрипов.

Только сейчас заметил, как густо покраснела Олена.

— Ты сейчас серьёзно смущаешься меня? После всего, что у нас было? — я усмехнулся. — Честно, я думал после бани, что слово стыд тебе незнакомо.

Олена прищурилась.

— Вот выздоровею, и припомню тебе эти слова! — прошипела она.

— Так-то лучше, — с улыбкой сказал я. — Ладно, пойду к Великому князю загляну.

— Сегодня ещё зайдешь? — спросила Олена.

— Постараюсь, — ответил я.

— Хорошо, буду тебя ждать.

Я вышел и осторожно притворил дверь. После чего прошёл в комнату к Ивану.

Великий князь всея Руси сидел в кровати и резался с Ильдаром в тавлеи. Судя по унылой физиономии татарина, продувал тот уже не первую партию.

— Дмитрий Григорьевич! — обрадовался Иван. — Скажи хоть ты ему, что нельзя думать над шашкой четверть часа!

— Можно, — сказал я. — Думать вообще полезно, особенно четверть часа. Голова как?

— Не болит почти. Только если наклоняюсь.

Я взял масляную лампу посветил ему в глаза. Пощупал шишку на затылке. Расспросил про еду, про сон, про тошноту. Всё было в порядке.

— А верхом когда? — тут же спросил он.

— Через неделю, две, — ответил я.

— Долго, — печально произнёс Иван.

В этот момент я хотел сказать ему колко, что-то типа того, что нефиг было дурью маяться. И оскорбленного Отелло изображать. Но обстановка не соответствовала для шуток. Да и Шекспир родится только через сотню лет. Тут я поймал себя на мысли — если родится.

Всё-таки я изменил историю в Британии. И теперь, кто знает, что будет дальше.

Оставив мальчишек, я зашёл к себе в комнату, взял чистую одежду на кровати, и сбегал в баню смыть пот и пыль после дороги, после чего у меня было полчаса отдохнуть в тишине у себя в спальне.

Вечером, после ужина, когда посуду уже уносили, Мария Борисовна поймала момент, наклонилась ко мне и шепнула на ухо.

— Буду ждать тебя у себя.

Я покосился на неё и так же тихо спросил.

— А почему не у меня?

— Вот ещё, — фыркнула она в самое ухо. — Буду я, как девка дворовая, по чужим спальням бегать. Или ты забыл, что я Великая княгиня Московского княжества? Ко мне сами приходят, и ты в том числе!

В её голосе так и слышалась издевка и превосходство, при этом сказано это было с таким невинным лицом, что у любого стороннего наблюдателя не возникло бы и тени подозрения, что мы обсуждаем амурные дела

— «Ну что ж, решила показать норов, — подумал я, — сама напросилась!»

У дверей её покоев дежурили двое моих дружинников. Я отослал их вниз, заявив, что в моём доме княгине ничего не угрожает, а вот у лестницы лишняя пара глаз не помешает. Парни переглянулись, но ушли молча.

Мария Борисовна ждала меня у окна, в одной рубахе, с распущенными волосами, и по глазам было видно — она уже приготовила десяток колкостей на тему «явился всё-таки».

Я не дал ей сказать ни одной.

— Знаешь, — начал я, задвигая засов, — я тут весь вечер думал…

— О чём же? — наклонила она голову

— О том, что Великая княгиня ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛА!!!