Глава 10

Переоделся я быстро. Чистая рубаха, руки по локоть вымыл горячей водой с мылом, после протёр хлебным вином. Порядок этот у меня давно в крови. Наверх поднялся следом за Инной.

Дверь на бабью половину она отворила сама и шепнула, что Ксения предупреждена.

В горнице было натоплено и светло, свечей не пожалели. Две повитухи, созванные со стороны, поклонились мне и отошли к стене. Ксения полусидела на постели среди подушек, в чистой рубахе, косы убраны под платок. Лицо мокрое от испарины.

— Прости, Дмитрий Григорьевич, что в таком виде, — начала она и не договорила. Схватка. Ксения часто задышала, по правильному.

Я выждал, пока отпустит.

— Это ты меня прости, в такой час пустила, — сказал я. — Алексей просил, чтобы я сам глянул. Дозволишь?

— Гляди… — выдохнула она. Этот момент был оговорен сразу, когда только стало известно, что Ксения беременна. И у неё было время подготовиться к этому морально. А то, что я лучший лекарь в княжестве, знали очень многие.

Дальше я работал молча.

Живот мягко пощупал поверх рубахи. Дитя лежало головкой вниз, головка стояла уже низко. Дождался схватки, почуял ладонью, как каменеет живот и как отпускает. Пульс на запястье ровный, чуть частит, для родов дело обычное. Потом приложил к животу слуховую трубку, точёную из груши, моей же выдумки вещь. Сердце дитя стучало часто и ровно.

— Всё идёт ладом, — сказал я Ксении. — Дитя лежит правильно, сердечко у него стучит хорошо. Ты в силах. Слушай Инну, дыши, как она велит, и силы попусту не трать. К утру будешь с дитём.

— Раньше срока ведь, — тихо сказала она. — Не страшно это?

— Две седмицы не срок, — ответил я. — Дитя крупное, доношенное. Видимо, ему просто не терпится глянуть на отца.

Она улыбнулась и тут же снова задышала на схватке.

— Как там Алексей? — спросила она, отдышавшись. — Извёлся, поди?

— Молится, — сказал я. — Первый раз вижу, чтобы так усердно.

— Скажи ему… — Ксения слабо улыбнулась. — Скажи, что я его не подведу.

— Сама скажешь.

У двери я задержал Инну.

— Потуг дождётесь без меня. Понадоблюсь, шли повитуху, я внизу.

— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, — кивнула она. — Ступай. Тут теперь бабье царство.

Вниз я спускался спокойным. Насколько это возможно, когда внизу мечется будущий отец.

Алексей вскочил мне навстречу, едва я ступил с лестницы.

— Ну⁈

— Всё идёт, как надо, — сказал я. — Сам смотрел. Дитя лежит правильно, Ксения в силах, Инна при ней неотлучно. Осталось ждать. Сядь и дыши. Ты сейчас бледнее роженицы, — усмехнулся я.

Сел он всего минуты на полторы, потом заходил из стороны в сторону.

Врать не стану, ожидание вышло долгим. Часа три, если не больше.

Алексей за это время протоптал в горнице тропу. От печи к окну и обратно. Налитый кубок с вином так и стоял нетронутым. Пару раз он принимался расспрашивать меня про роды, какие я принимал. Я отвечал скупо, без страшных подробностей.

Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.

Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.

Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.

Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.

Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.

— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.

Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.

А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.

Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке

— Это… — начал Алексей и не смог договорить.

— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.

По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.

— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.

Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.

— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!

— Задушишь… — прохрипел я.

Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.

Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.

Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.

Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.

— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.

Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.

— Как назовёшь? — спросил я.

Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.

— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.

— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.

— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.

— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.

Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.

— Рассказывай.

— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.

Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые дни, и пить давать вдосталь. И смотреть в оба за двумя вещами. Первое, кровь. Сукровица будет идти ещё долго, это как заведено, а вот если хлынет алая да обильно, шлёшь за мной гонца в тот же час. Второе, жар. Озноб на второй или третий день, жар, дурной дух… это родильная горячка стучится, и тут счёт на часы.

Про себя я, разумеется, думал другим словом. Послеродовой сепсис. Но слово это здесь никому не нужно, а родильную горячку повитухи знают и боятся правильно.

— Всё исполню, — кивнула Инна. — Я и сама так же думала.

— И вот ещё. Пожить тебе придётся тут, у Шуйских, эту седмицу.

— Эка невидаль, — фыркнула она. — Я и не собиралась уезжать. Куда ж я теперь от неё.

(От авторов: родильная горячка, то есть послеродовой сепсис, оставалась главной убийцей рожениц вплоть до XIX века. Связь между чистотой рук врача и горячкой доказал Игнац Земмельвейс лишь в 1847 году, и коллеги подняли его на смех.)

Осталось глянуть на виновника переполоха.

Инна распеленала мне Василия на лавке у печи. Тот немедленно выразил всё, что думает о таком обращении, и заорал на весь дом. Орёт, и это хорошо. Крикливый младенец по здешним меркам, это младенец здоровый, и тут я со здешними мерками согласен.

Смотрел я быстро, чтобы не студить. Розовый весь, до пяток. Дышит чисто, без хрипа. Ручки и ножки поджимает, кулачки сжаты крепко. Сунул ему палец в ладошку… вцепился, попробуй отними. Головку ощупал, роднички как положено.

Про себя, по старой памяти, прогнал его по шкале из прежней жизни[7]. Окраска, крик, дыхание, тонус, хватка. По всем статьям высший балл. Вслух сказал проще.

— Богатырь. Здоров, криклив, хватка отцовская. И, кажется, он уже не против подкрепиться.

Василия запеленали и отдали матери. Ксения приняла его так осторожно, будто он стеклянный. Мы же вышли, прикрыв за собой дверь.

Внизу Алексей поймал меня за плечо.

— Дима… уважишь? Выпьешь со мной за сына? Понимаю, ты с дороги, устал, но такой день…

— Обижаешь, — улыбнулся я. — Такой день не отметить грех.

Стол собрали быстро, дворня у Шуйских вышколена. Мясо, пироги, мёд стоялый, вино фряжское. Иву Алексей тоже усадил с нами.

Потом я, с разрешения Алексея, позвал за стол Богдана. Алексей тоже кликнул своего сотника, Гаврилу. Позвали и Инну. Ксения уснула, при ней осталась повитуха.

Дальше всё пошло, как положено на Руси, когда у воеводы родился первенец.

Пили за Василия Алексеевича. За род Шуйских. Потом встал я.

— За Ксению, — сказал я. — Роды — это бой, только бабий, и о нём не слагают песен. Она свой бой нынче выиграла. И за тех, кто стоял с ней рядом, за повитух и за Инну.

Инна привстала и поклонилась, и под одобрительные крики мы выпили. Потом Алексей поднялся с кубком, и его понесло.

— Я ведь, Дима, уже и не чаял, — говорил он, и глаза у него блестели. — Отца и дяьёв моих Бог прибрал, я один как перст остался, род наш висел на одной нитке. А нынче лежит наверху Василий Алексеевич Шуйский, четыре часа ему от роду, а он уже орёт так, что стены дрожат. Слышал ведь? Это не дитя кричит, это род МОЙ КРИЧИТ! За сына моего пью… и за тебя, Дима, что слово сдержал и приехал. По гроб жизни помнить буду.

Выпили и за это.

Поднялся и Гаврила.

— Я ещё батюшке твоему служил, Алексей Васильевич… Василию, царствие ему небесное, — сказал он. — Добро, что имя в род вернулось. Расти, Василий Алексеевич, воеводе смена.

Алексей полез обниматься и с ним.

Тут же, за столом, сговорились наутро снарядить гонца в Казань, к Кара-Булату. Дед должен узнать о внуке. Алексей хотел послать тотчас, ночью, и мы с Богданом еле его отговорили.

Пили ещё за что-то. Гаврила затянул песню, и Богдан неожиданно подхватил вторым голосом. Слуха не было ни у того, ни у другого. Но пели душевно.

Инна сидела по правую руку от меня, пригубливала вино и смеялась шуткам. Пару раз я ловил её взгляд… быстрый, искоса, и с искрой. А может, и не ловил. Может, это вино во мне уже ловило что попало.

Женщины ушли раньше. Инна и Ива поднялась проведать Ксению, да так и не вернулись. Мы четверо сидели до петухов. О чём говорили под конец помню плохо.

Расходились уже под утро. Гаврилу увели под руки свои же. Богдан ушёл сам, но с третьей попытки. До постели я, как потом выяснилось, добрался не без посторонней помощи.

Проснулся я от того, что в голове у меня ковали железо. Во рту пересохло, свет из окна резал глаза даже сквозь веки.

Я сел на постели, и горница качнулась. Попытался встать… дверь отворилась, и вошла Инна с кувшином. Пахнуло огуречным рассолом.

— Лежи уж, вояка, — сказала она и налила полную кружку.

Я выпил залпом, и на свете сразу прибавилось смысла.

— Спасительница, — просипел я.

— То-то же, — кивнула она с удовольствием. — Цени мою доброту, Дмитрий Григорьевич.

Она присела на лавку у окна и вдруг завела, потупившись, с виноватым видом.

— Вчера мы, конечно, выпили лишнего… и я хороша, и ты… в общем…

— СТОП, — я чуть рассол не расплескал. — Инна. Между нами же ничего…

Она сделала паузу, глядя на меня честными глазами. Потом не выдержала и расхохоталась.

— Господи, лицо-то, лицо! Дразню я тебя, дурня. Ничего не было, спи спокойно. Ты вчера до постели едва дошёл, тебя Алексей под руку вёл, какой из тебя ночью кавалер… Была бы я незамужняя, может, и подразнила бы всерьёз, ради одного такого лица. Но я теперь мужняя жена, так что не стану. Что было между нами, то давно прошло.

Я выдохнул. Видимо, слишком заметно, потому что она прищурилась.

— Могу представить, — ехидно продолжила она. — Олене твоей и княгине только того не хватало, чтобы к ним ещё и жена твоего лекаря добавилась. Нет уж, Дмитрий Григорьевич, ищи себе беды в другом месте.

— Инна… — я дёрнулся сесть прямее. В голове тут же бухнуло, и я поморщился.

— Вот и не дёргайся, — она подлила рассолу. — Пей и отлёживайся сегодня, никуда ты не годен.

— Не спорю, — честно сказал я. — Слушай… попроси поварих, пусть сварят супа пожирнее. И квасу пусть подадут.

— Уже, — ответила она. — Суп на печи, куриный, с потрохами, и квас в сенях стоит холодный. Я тебя не первый день знаю.

— Инна, святая ты женщина.

Тут она рассмеялась опять.

— Чего смеёшься?

— Да так… Быстро же у тебя грешницы в святые выходят, Дмитрий. Признайся, ведь ты подумал, что эту ночь со мной разделил.

Она поставила кувшин у изголовья и ушла, всё ещё посмеиваясь.

Суп мне принесли прямо в спальню, и я умял две миски, толком не вставая. После чего завалился обратно и проспал до обеда.

К обеду спустился вниз уже человеком. Голова прошла, тело слушалось, есть хотелось снова. Верный признак, что нутро со всем справилось.

Алексей, как выяснилось, геройствовал не больше моего. Проспал день и позавтракал тогда же, когда я. Сидел он за столом помятый, но сияющий.

— Хорошо вчера посидели, — осторожно сказал он.

— Угу, — согласился я.

На этом беседа о вчерашнем увяла сама собой.

— Ксения поела недавно, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Инна твоя при ней, а за Василием кормилица ходит. Спит он… поел и спит.

После обеда я поднялся глянуть на Ксению сам.

Жара не было. Лоб прохладный, пульс ровный. Живот пощупал через одеяло. Утроба сжималась как надо, день ото дня будет твёрже.

Василий спал в люльке, наевшись. Сосал он, по словам кормилицы, хорошо. Я потрогал ему лоб, послушал дыхание и оставил всех в покое.

Ива просидела у Ксении, почитай, весь день. Урывками, пока та не спала. О чём шепчутся почти пятнадцатилетняя девка и вчерашняя роженица, я выяснять не стал. Ксения при ней светлела, и этого мне было довольно.

Отписал я и в Александрийск, Олене. Все живы, у Шуйских сын, задержусь ещё на день. О возвращении в Александрийск в тот день речи не шло. По такой дороге, да после такой ночи гнать было и некуда, и незачем.

А к вечеру в ворота постучал гонец.

От Марии Борисовны, с грамотой князю Шуйскому. Алексей к тому часу успел пропустить пару чарок за здоровье сына. Не пьян, но уже хороший. Грамоту развернул тут же, за столом, и не удержался, стал зачитывать вслух отдельные места.

— «…с рождением сына и наследника, на радость роду и на службу земле…» — Он поднял на меня заблестевшие глаза. — Слыхал, Дима? На службу земле… это она про моего Ваську. Погоди, тут ещё. «…А роду Шуйских, верою послужившему, честь и умножение…» Сама писала… её рука. — Он сделал паузу. — А вот ещё, — он повёл пальцем по строкам. — «…и княгине Ксении здравия и сил, и радости материнской…» Про Ксению не забыла, а! Вот ведь великая женщина.

Про то, что за женщина Мария Борисовна, я знал поболее его. И, разумеется, смолчал.

— Береги грамоту, — сказал я. — Василий вырастет, покажешь. Не всякому на второй день жизни княгиня пишет.

Алексей просиял и убрал грамоту за пазуху, поближе к сердцу.

Второй гонец прискакал через час. Этот спрашивал уже меня.

Вышло вот что. Мария Борисовна не знала, что я в Москве, и первого гонца ко мне снарядила в Александрийск. Но когда гонец от Шуйсского вернулся в Кремль, следом отправили ещё одного, уже сюда.

Послание было коротким. В дне пути от Москвы идёт посольство от Венеции и Рима. Идут медленно, обозом, распутица поймала их на полдороги, проскочить до неё не успели. Княгиня желала держать со мной совет до их прибытия.

Час был не поздний, за окном только смеркалось. А пить второй день подряд не хотелось совершенно и, судя по тому, как Алексей поглядывал на погребец, вечер у Шуйских катился именно туда.

Инна спустилась за горячей водой и оказалась рядом, пока я вертел грамоту в руках.

— Посольство подождёт до завтра, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. — А вот княгиня, поди, уже не дождётся. Когда тебе ещё выпадет вечер в Кремле… без Думы, без послов, без чужих глаз. Ехал бы ты нынче, Дмитрий, а я тут за всем пригляжу.

Намёк был прозрачный, но тёплый. Я хмыкнул и понял, что решение уже принято.

Алексей расстроился искренне.

— Как нынче? Я думал, посидим ещё вечерок… я и Гаврилу опять звал…

— Вот без меня и посидите, — сказал я. — Пойми, княгине совет нужен до послов, а послы завтра к вечеру уже тут. И потом, тебе сейчас не меня поить надо, а родины готовить. Ближних собирать, стол ставить. Али не будешь?

— Буду, как не быть, — оживился он. — Дня через три, как Ксения окрепнет, соберу ближних на родины[8]. А на восьмой день крестины, тут уж честь по чести, с митрополичьим благословением.

— Вот и ладно. А от меня на родины будет тебе подарок. Кувшин стеклянный, своей работы.

Алексей поблагодарил вежливо, но по лицу было видно, что подарка он не понял. Кувшин и кувшин, эка невидаль. Ну, ничего. Увидит, поймёт.