Пролог

1553 год, 2 декабря, Тула

— Да ты спятил! — воскликнул Панкрат и хлопнул по столу.

— Я⁈ — удивился Андрей, смотря прямо в глаза новгородскому купцу, прибывшему с родственником Агафона. — Так мне уйти?

— Нет! — хором воскликнули все присутствующие.

— Тогда какого лешего вы мне голову морочите⁈ — рявкнул Андрей, заводясь напоказ.

— Хорошо, — примирительно подняв руки, произнёс Агафон. — Давайте все успокоимся.

— Эта грамота, — указал Андрей на бумагу, лежащую на столе, даёт МНЕ право платить мыт[1] лично Царю. Треть от всего, что я получу торгом. Мне, не вам. А значит, никто не посмеет требовать с меня сверх этого.

— Вот именно! Тебе! — воскликнул Панкрат. — Нам-то что с того?

— А вы хотите платить мыт, как обычно?

— Мы всё равно будем его платить.

— В том-то и дело, что нет. Смотрите. Официально торг веду я. Вы выступаете как нанятые мною купцы, ибо лично торг вести мне невместно. С вами я заключаю ряд, определяющий вашу долю в прибыли.

— И ты с нами будешь по всей Руси бродить? А как же твоя служба?

— Зачем бродить?

— Как зачем? — удивился Панкрат. — Как мы в Новгороде станем доказывать твоё право на мыт лично Царю?

— Мы продавать будем тут. В Туле. Церковь же готова покупать краску. И ей всё равно — тут или в Новгороде. Так ведь? — спросил он у отца Афанасия.

— Истинная правда, — степенно кивнул священник.

— А значит, никуда её везти нет необходимости. Я товар привожу в Тулу. Вы его продаёте в Туле. Получаете деньги. Царю откладываем его долю. Церкви — её. Остальное — моё и ваше.

— А если тебя в городе не будет во время торга?

— Мы составим ряд на бумаге в трёх списках. Один будет у вас, один у меня, один у Церкви. В ряде том укажем, что действуем на основании царской грамоты. И если меня не будет рядом, то отец Афанасий или иной представитель Церкви всё подтвердит.

— Без всякого сомнения, — вновь кивнул отец Афанасий.

Он действовал без санкций митрополита. Однако понимал — тот возражать не станет, так как совсем недавно нарочным передал приказ — оставить Андрея в покое. Но ведь в данном случае речь шла о выступлении в роли арбитра. За плату. Да ещё и по инициативе самого Андрея. Что, безусловно, будет поддержано церковным руководством.

— А светильное масло? А иные товары? Их тоже Церковь будет выкупать?

— Если пожелает, но необязательно.

— Тогда как мы их станем продавать? Ведь мыт за торг с нас в Новгороде или иных местах спросят. А грамоты твоей под рукой не будет, да и на ряд наш никто в иных местах может и не посмотреть. Это тут тебя знают. А там?

— Беды в том великой нет…

— Как нет⁈ — перебил его Панкрат, но Андрей вскинул руку в останавливающем жесте.

— Погоди. Беды в том великой нет. Вы возьмёте те товары малым числом для показа. И если покупателя они будут устраивать, то заключите с ним ряд от моего имени. Возьмёте деньги и привезёте сюда, в Тулу. Заберёте товар. И увезёте ему. Торг пройдёт тут. А там — передача, без всякого торга. А значит, и мыт брать не с чего.

— А за провоз товара?

— Так вы ведь не на торг везёте.

— Когда это кого-то волновало? — фыркнул Панкрат, но уже не так раздражённо.

— Тогда мы будем писать грамотку о том, что товар сей куплен в Туле и мыт за то уже уплачен лично Царю. Сразу. Весь. Вряд ли после таких слов власти на местах станут сильно голову морочить. Чай, не прохожий случайный, а человек, ведущий дела лично с Государем, и обижать его не след.

— А не лихо берёшь? — после долгой паузы спросил Панкрат. — Не боишься, что с тебя Государь спросит за такое самоуправство?

— Чтобы он не спросил, нужно нам не только о прибытках своих думать, но и о делах державных. Мы торгуем тут, в Туле, прикрываясь грамотой Государя? Торгуем. А значит, нам нужно заняться всяческой поддержкой местного полка городового.

— Поддержкой?

— Создадим Общество соблагоденствия воинству тульскому. И станем вскладчину туда давать часть доходов. А из тех денег помогать безвозмездно тем бедным воинам, что служат честно, но поиздержались от войны или разорения.

— А не выходит ли, что мыта больше, чем обычным делом? — поинтересовался Агафон.

— А сколько выходит?

— Ну… Царю ведь треть надо отдать.

— Так треть прибытков, а не треть вырученных денег. И Церкви нашей тоже с прибытков десятую долю давать. Я беру половину десятой доли. Остальные пятьдесят две сотых доли от прибытка ваши… — здесь Андрей, конечно, лукавил. Потому что «стоимость товара» он забирал во многом себе, из-за чего получал не только свой процент с прибыли, но и стоимость товара. И если со светильным маслом это было и так ясно, то с краской — нет, но болтать о том он не спешил. — И плюньте мне в лицо, если на постоянных торговых путях от Новгорода до Тулы без хитростей вы платите в мыт меньше семидесяти сотых от прибытка. Так что, даже если мы станем долей по пять с сотни откладывать в казну этого Общества, не обнищаем. И в пользе будем заметной.

— Восьмидесяти, — поправил Андрея Панкрат. — Если всё честно делать, то мыта за торг и проезд мы теряем восемь-девять десятых от всех прибытков. Правда, не от Тулы, а от Москвы. Но…

— Вот! — поучительно поднял палец Андрей. — Очень важно, чтобы Государь наш увидел: мы не только мошны ради своей стараемся, а стремимся укрепить пограничье державы его. Притом добровольно о ней печёмся. Правда, в таких делах нужно держать нос по ветру, чтобы не потерять голову…

[1] Мыт — место, где взымались торговые и проезжие пошлины через заставы у городов и крупных селений, а также общее название пошлин. Устанавливались правительством с XII века. С XVI века заменяется замытом (вместо мыта) — новым типом пошлины с торговли, провоза и приезда (привезённых денег), который нередко продолжает по инерции называться мытом. Размер замыта устанавливается в 1/200 суммы товара/денег. Немного само по себе. Но застав было очень много, из-за чего мыт/замыт взымался многократно. Кроме того, мыт/замыт взымался не с прибыли, а с оборота. Упразднено в основном Торговым уставом 1653 года.