Часть 1 · Глава 7

Глава 7

1554 год, 25 апреля, Новгород

Панкрат улыбнулся. Взял сундучок. И молча поставил его на стол. Снял с пояса связку ключей. Покопался в ней. Достал нужный и, максимально неспешно открыв сундук, начал выкладывать маленькие мешочки-кошельки с монетами. Один за другим.

— И каков прибыток? — поинтересовался Фёдор Дмитриев сын из рода Сырковых.

— Сто десять рублей.

— Чистых?

— Чистых.

— Негусто.

— Так и товара было негусто, — произнёс Панкрат и начал рассказывать обо всём подробно.

Шаг за шагом. Стараясь не упустить ничего. И про краску, и про светильное масло, и про участие Церкви, и про Андрея, и про многое другое. А все присутствующие внимательно и молча слушали. Лишь изредка спрашивая что-то, задавая уточняющие вопросы. Панкрат умел рассказывать, выделяя самую суть, но при этом не упуская ключевые детали.

— Интересно, — задумчиво произнёс Фёдор, почёсывая бороду.

— Очень интересно, — согласились другие, покивав.

— А ты шёл по той грамоте, что от мыта оберегала?

— Да. Местами пришлось ругаться, но не сильно. С Государем и его людьми связываться не шибко-то и хотят.

Помолчали.

Подумали, рассматривая мешочки с монетами. Всё-таки сто десять рублей — это семь с гаком килограмм серебра. Достаточно крупная сумма, несмотря на оценку Фёдора. Он ведь судил по себе. И крупная кучка туго набитых кошельков.

— Андрей предложил нам подумать над ещё одним его предложением, — нарушил тишину Панкрат. — Крестьяне помещиков бедны. И по весне съедают зерно, оставленное под посев.

— Так это всякие крестьяне так, — возразил один из купцов.

— Всякие, — кивнул Панкрат. — Однако Андрея волнует только городовой полк и укрепление обороны от татар. Посему он предлагает интересный способ и денег заработать немного, и крестьян поддержать.

— Но…

— Погоди, — перебил возразившего купца Фёдор Сырков. — Что он предлагает?

— По весне перед посевной заключать с крестьянами ряд, выкупая у них осенний урожай. Оплачивая его частью зерном под посев, частью монетой. Чтобы крестьяне могли верным образом засеять свои поля. И чтобы частью расплатились со своими помещиками, заступающими на службу. Хотя бы частично, дабы повысить число выехавших на службу воинов.

— А если татары посевы попортят?

— Городовой полк в том даст обязательства возместить из добычи, взятой на саблю, убытки наши за прошлый год.

— А ежели неурожай?

— Тут уже на всё воля Божья. Ибо цель главная — поднять силу полка.

— А нам с того какая выгода?

— По осени весь урожай наш. Сразу. По известной ещё весной цене. Ну и доброе отношение Царя, которому укрепление южных рубежей очень важно.

— Андрей же тут каким боком?

— Торг мы можем через него вести, прикрываясь его грамотой. А значит, и мыта платить меньше. Откуда и прибыток, который станет перекрывать убытки от неурожайных годов.

Снова помолчали.

Для Новгорода закупки зерна традиционно значили очень много. Потому что в землях вокруг города оно урождалось плохо. Все, кто из читателей бывал в тех краях, прекрасно знают, что хорошо там растёт только бурьян. Да и то не всякий и не везде, из-за чего продовольственные поставки в Новгород издревле являлись важным фактором выживания этого «торгового мегаполиса» Средневековья. Иногда помогали купцы из Ганзы, спасая от голода. Но нечасто. Основной поток продовольствия шёл с юга и выступал важным инструментом политического шантажа со стороны князей ещё в бытность города самостоятельной державой.

Сейчас же Андрей выступил с достаточно интересным и в то же самое время скользким предложением. Ведь новгородские купцы могли закупать зерно на юге и завозить его к себе под сниженной налоговой нагрузкой.

— А Государь нам головёнки-то не поотрывает за такие выкрутасы? — резонно спросил один из купцов.

— Андрей думает, что если мы честно поспособствуем укреплению полка тульского, дабы Москву от татар крепче прикрыть, то он простит нам эти малые шалости.

— Он думает? Да кто он такой⁈ — раздражённо рявкнул один из купцов.

— Кто? — переспросил Панкрат с усмешкой. — Два года назад он был сиротой-недорослем, за которым числился долг в двадцать три рубля. А всё, что за душой у него имелось, это кусок разорённого поместья на дожитие да старая отцовская сабля на поясе.

— И лук, — заметил Ефрем Онуфриев сын.

— И лук, — согласился Панкрат. — Но это было два года назад. Сейчас же Андрей — законный поместный дворянин, владеющий небольшой, но вотчиной, в которой стоит крепость. Его крепость. У него есть деньги. У него есть редкие и дорогие товары. Ему даровано право личного прапора.

— Баннера? — уточнил один из купцов, имея в виду привычную для Западной Европы традицию.

Строго говоря, система была очень простой.

Основная масса рыцарей не имели права на личное знамя и собственный отряд, состоящий из других рыцарей. Однако часть из них могли стать баннеретами, которые обладали этими привилегиями. Они, как иные рыцари, были в основной своей массе нетитулованным дворянством и по совместительству мелкими феодалами, как правило, безземельными. Выслужившими на поле боя своё привилегированное положение.

На Руси такой традиции не имелось. Здесь личное знамя выступало в качестве индивидуального поощрения и не было связано с особыми правами. Однако о том, как устроены дела у соседей, знали неплохо. Особенно в Новгороде, имеющем богатые связи с Германией через Ганзу, в которой эта традиция бытовала в полный рост.

— Да. Баннера. Кроме того, Царь подарил ему аргамака и очень полезную грамоту, позволяющую ему платить мыт Государю лично. И это не считая того, что вот эта лампа, — указал Панкрат рукой на стол, — его выдумка.

— Его?

— Его. А он сам предстал по осени перед нами в старинной броне, которую, как сказывают, кузнец сделал под его личным руководством.

— Какой ещё броне?

— А как на старых фресках в Софии, — ответил Панкрат, имея в виду храм Святой Софии в Новгороде, где на ряде фресок XI–XII веков отражалось обычное для эпохи его строительства защитное снаряжение. В частности, ламеллярные доспехи.

Снова помолчали.

Панкрат же усмехнулся и продолжил:

— Дурные головы сказывают, что Андрей — это волколак. Другие, что его колдун заколдовал, оттого и преобразился, расцвёл. Третьи совсем дикие вещи бают, будто бы волхв поганый возродил в теле мальца дух древнего воина. Где истина, мне неведомо. Но человек он интересный, умный и необычно образованный.

— Откуда же образование сие?

— Мне того неведомо. Однако разве это важно?

— Всё важно. А ну как со слугой лукавого снюхаемся. И всю жизнь себе испортим, а потом и душеспасение.

— Он церковь посещает, причастие принимает, крестится, молитвы читает. Сам видел. Так что даже если он и чёрт, то православный. Впрочем, ни хвоста, ни рыла свиного, ни копыт я у него не замечал.

— Главное, чтобы Государь их не заметил, — кисло произнёс один из купцов.

Все снова помолчали. Но недолго. Минуты не прошло, как они с новой силой вернулись к обсуждению идеи Андрея по внедрению примитивных сельскохозяйственных фьючерсов. В той форме, в которой он их предлагал, они были крайне полезны для селян, но ещё не позволяли торговать ими самими, то есть не плодили всякого рода спекуляций и инфляций.

Но это лишь маленький кусочек более глобального плана по привлечению финансовых активов Великого Новгорода на юг. В том числе в формате создания дикой, самопальной продовольственной биржи, треть доходов от которой поступало бы лично Царю. В обход разного рода боярских группировок. Ну и на полк капало.

Андрей не очень хорошо знал политические расклады эпохи. Но кое-что помнил. Например, о том, что Корпорация же новгородских помещиков, самая многочисленная и влиятельная тянула Царя в Ливонию. А так называемая Избранная рада пыталась увлечь Царя делами на юге, настраивая на борьбу с Крымом. И на то у них были веские резоны, в том числе вполне объективные. Шутка ли! Каждый год степняки совершали малые и весьма многочисленные беспокоящие набеги, разоряющие южные пределы державы. И угоняли на продажу в рабство его подданных, а чаще просто вырезали. В основном крестьян. Ведь не каждого из них можно было продать в рабство за разумные деньги. И зачастую овчинка не стоила выделки. И эти мелкие отряды терзали земли южнее Оки в бесконечной малой войне, не давая ей покоя…

А ведь были и большие вторжения, которые при определенной удаче могли приводить к разорению и окрестностей Москвы. О том же, что земли вокруг Тулы после таких мощных рейдов превращались в дымящиеся руины, и говорить нечего. Впрочем, не только Тулы. Однако Тула, стоящая на главной ветке Муравского шляха, в те годы испытывала на себе основное давление Степи. И особенно Крымского ханства с его степными вассалами да союзниками.

Поддержит ли Царь его инициативы? Вопрос. Однако Андрей всё равно не сидел на попе ровно. Просто потому, что считал — ему не получится прикинуться серой мышкой. И так вон уже какой фокус внимания. А раз так, что его уж рядиться? В конце концов, Иоанн Васильевич, как он уже понял, не спешил с принятием решений. И тщательно всё взвешивал. Да, можно было прогореть и потерять всё. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского ведёрком…

— Сам-то что думаешь? — спросил Панкрата Фёдор из Сырковых, когда собрание купцов разошлось без какого-то определенного финала. Людям требовалось переспать со своими мыслями. Какое-то время пожить с ними, прикидывая с разных сторон. И потом сойтись вновь для нового раунда переговоров.

— Я сам-то?

— Да. Ты сам.

— Я ближе к осени снова в Тулу поеду. Зачем отказываться от прибылей?

— А не боишься?

— Боюсь. Ну так и что же? Жизнь вообще опасна. Не на тот конец зашёл вечером, и всё. Понесли обмывать да отпевать. Если тело в Волхов не скинут по доброте сердечной. И ехать никуда не надо.

— А если Царь осерчает?

— А если дождь пойдёт?

— Ты так уверен в этом Андрее?

— Он мне понравился.

— Он вотчинник. Воин. Он нам не товарищ.

— Он совсем иначе думает, нежели иные воины. Это ничуть не умаляет его воинского духа, но… он другой. Для него война и деньги тесно связаны друг с другом. Он прямо мне сказал, что деньги — это кровь войны. И тот воин, что ими пренебрегает, — плохой воин…

* * *

Тем временем на Москве из неприметной дверки царского застенка вышел человек. Вида он был совершенно помятого и изнурённого. Но особого членовредительства не наблюдалось. Он тщательно растёр руки, которые за эти месяцы привыкли к кандалам. Потёр шею. И обернулся к стоящему за его спиной мужчине с острым, пронзительным взглядом.

— Ты знаешь, что делать, — холодно произнёс тот и бросил ему туго набитый кошель.

— Этого не хватит.

— Остальное после дела.

— Этого — не хватит, — более настойчиво произнёс мужчина.

— Перечить мне вздумал? Обратно захотел?

На что бывший атаман разбойников кинул обратно кошель с деньгами, который поймал слуга из свиты сурового представителя Царя.

— Не веришь мне — так убей.

Помолчали.

— Хорошо, — нехотя кивнул представитель Царя. И бывшему атаману передали три туго набитых кошеля. А он добавил: — Помни, станешь озоровать — кара последует суровая.

— Такое забудешь, — криво усмехнулся бывший атаман. Убрал кошели за пазуху и, не прощаясь, пошёл своей дорогой.

— Не нравится он мне, — заметил слуга.

— Помалкивай, — раздражённо рявкнул на него злой начальник. Он хотел оставить часть денег себе. Но не вышло.

* * *

Ахмет, что осаждал безуспешно крепость Андрея минувшим летом, мерно покачивался в седле.

Он жив.

Его выпустили. Точнее, везли на обмен.

Кто бы мог подумать?

Хотя обрабатывали его очень серьёзно. На удивление серьёзно. И интересовались совсем не проказами в землях под Тулой. А связями с подданными Царя.

Собирали показания.

Проверяли их.

И по новой, в случае если где-то что-то расходилось. Старались не увечить, но пытки от этого не становились более приятными. Нет, отнюдь нет. Тот ужас, что он испытал в застенках московского кремля, он и врагу бы не пожелал. Несколько месяцев ада. Настоящего ада.

Пойдёт ли он снова в поход?

Жизнь заставит.

Но в одном он был уверен — его теперь никакими посулами к Туле не заманишь. Было же у него предчувствие… было… Когда же он столкнулся с волками, что помогли защитникам, то окончательно убедился — высшие силы не зря его предупреждали. Конечно, зарекаться он не мог. И если хан скажет, придётся идти. Но добровольно он больше сталкиваться с этим очень странным воином не хотел. Ведь именно он его ссадил с коня и чудом не убил. Что было ещё одним намёком…

Более того, чувствуя благодарность Всевышнему за спасение, он планировал пойти в хадж, дабы посетить Мекку. И, если позволят обстоятельства, остаться там. Подальше от родных степей и чего-то жуткого, что завелось под Тулой. Волки… Волки всегда были символом степных воинов, их духом, их смыслом, а тут вон как получилось. А чего стоило ему найти хоть каких-то волков в округе для провокации? Повезло. Случайно наткнулись на небольшую группу непуганого молодняка, которые вились вокруг туши лося. Но убив трёх серых, он не испытал облегчения… И сейчас вся его душа полнилась тревогой…