========== Глава 1 ==========

Правило №248: Если ты наивно полагаешь, что наконец выпал день безделья, то неожиданный звонок с радостью похерит всю малину.

Если как следует побродить по давно одичавшему Району №17 и забрести куда-нибудь к черту на рога, то, возможно, повезет наткнуться на настоящую крепость из железа и бетона, увешанную проводами и антеннами, словно рождественская елка. Может быть, даже удастся угадать мудреный пароль из тринадцати символов, а если и это окажется случайному проходимцу (человеку явно башковитому) по силам, то сигнализация отключится, и защелкают металлическими зубами многочисленные замки, достойные какого-нибудь швейцарского банка.

И вот там, во мраке захламленных прокуренных комнат, утонувших в сигаретном дыму, живет Рудольф Альтман — настоящая свинья. Этот двадцатипятилетний мешок костей и сухих мышц, не брившийся порядком неделю, не мывший черных волос, готовых соперничать с творческим беспорядком на голове Эдварда Руки-Ножницы, в одних трусах сидит перед голубым экраном. Стол — первоклассная помойка, уставленная пустыми банками из-под перцев чили и таких же жгучих малышек-халапеньо. Чего здесь только нет! Переполненная пепельница, разобранный пистолет, потрепанные покерные карты, несколько пачек сигарет, склянка с растворимым кофе и электрический чайник. В жестяной коробочке поблескивает горка горьких ментоловых леденцов, высится на краю стола кипа залитых кофе бумажек, а сверху одиноко скучает почти съеденный карандаш. Но главное украшение этого погрома — кружка неопределенного цвета, которую не мыли, наверное, пару лет.

Из многострадальной посудины Руди вот уже три года чего только не пьет: и воду, и любимый кофе без сахара, и виски, и дорогой коньяк, и вино по настроению. Если присмотреться, то можно понять, сколько этот полуголый уродец не спал. Его синие глаза под съезжающими очками давно покраснели от просиживания за ноутбуком и выкуренных сигарет, которые он, такая сволочь, тушит прямо в кофейной лужице на загаженном столе. Под этими самыми бесстыжими глазами пролегли черные, как и его немытые волосы, тени. В углу светящегося экрана, показывающего очередной идиотский фильм ужасов об инопланетном вторжении, время отображает четкое и ясное «13:18». Значит, прошло уже двадцать восемь часов и шестнадцать минут с тех пор, когда этот ублюдок спал в последний раз.

Наверное, у любопытного обывателя уже напрашивается вопрос: кто же сейчас в таких подробностях описывает бурные будни этого самого парня? Кто его так страстно «любит», раз называет уродцем, свиньей и ублюдком? Ответ, между прочим, крайне прост. Человеку, поливающему Руди первосортной грязью и знающему о нем так много, двадцать пять лет. На данный момент он хлебает остывший кофе без сахара, курит сигарету и с тупым видом смотрит фильм, потому что не знает, чем еще заняться в этот дождливый и холодный весенний день. Собственно, этого человека тоже зовут Руди. Потому что он — это я. Двадцатипятилетний Рудольф Альтман с кретинским позывным Олень.

Так уж вышло, что сегодня пошли пятые сутки внештатных выходных. Отец не выходит на связь, ребята молчат и точно так же прожигают часы, отсыпаясь или занимаясь разномастными бесполезными делами в своих опутанных проводами неприступных крепостях. Но надо бы заметить, что лучше скука в четырех стенках и литры кофе, чем очередная вылазка с оружием, транквилизаторами и малышками-видеокамерами.

Для ясности дела неплохо бы сказать, что мы — Ловцы, застрявшие по своей воле и воле Отца в Семнадцатом Районе. Семнадцатый Район — это новое название города, умершего лет тридцать назад по прихоти того психа, что нахимичил в подземной лаборатории какой-то вирус, превративший пять миллиардов человек в тупоголовых и не очень ходячих мертвецов, если можно так выразиться. Почему я сомневаюсь? Потому что, во-первых, они не только ходят, но и прыгают, ползают, бегают, а, во-вторых, никакие они не мертвецы, так как их мозг вполне жив, а сердце сокращается, качая по жилам первосортную дребедень.

Мы Ловцы и нас пятеро: Олень, Малыш, Каспер, Бес и Якудза. Наша задача — бегать за недопокойниками и снимать их на видеокамеру, запечатлевая на гигах памяти то, как они скачут по району, жрут друг друга и воспроизводят себе подобных, прежде совершая пиздецки тошнотворный акт совокупления. Иногда нам приходится вооружаться разномастными мудреными приспособлениями, транквилизаторами и прочей дребеденью, чтобы охотиться на отдельных представителей пятимиллиардного поголовья. После того, как один из ловцов берет в плен бесценного невредимого поганца, все мы связываемся, пользуясь привычными и вполне обыкновенными телефонами. А далее, как по накатанной: путь на край района, к посадочной площадке, и передача покойничка в руки Апостола, набожного дядьки. Тот с помощью личного вертолета переправляет очередной трофей в жадные до открытий руки моего папы.

Пауль Альтман на самом деле мой папа, но все зовут его Отцом. Он здесь самый главный, хороводит всем Семнадцатым Районом и спонсирует наши ловецкие занятия. За свою работу мы получаем очень щедрые деньги, а также за папин счет все то, что может нам пригодиться для жизни в районе, будь то блок сигарет или новенький пуленепробиваемый внедорожник. Отца беспокоят только его исследования. Надо сказать, что так называемые зомби благополучно топчут нашу Землю уже более сорока лет, вакцина, позволяющая не подхватить вирус, продается за копейки в широком доступе и ждет любого желающего, но бороться нашим неполным миллиардом людей против пяти миллиардов живых трупов — все еще непосильная задача.

Отец ищет способ кардинально повлиять на полусгнившие мозги уродливых паршивцев и потому уже двадцать лет копается в их внутренностях и ставит многочисленные опыты. Так мы и живем — пятерка изгоев под командованием моего малость поехавшего папеньки.

Тем временем разочаровавший меня фильмец закончился, на черном фоне поползли нечитабельные мелкие титры, а мочевой пузырь напомнил, что если я просижу еще хотя бы минуту, он с коварным хохотом лопнет. Попытка встать с кресла как всегда обернулась сплошной катастрофой: я едва не грохнулся через коробку со старыми газетными вырезками, потом простонал от того, что нога полностью онемела, а чуть позже, уже на подступах к уборной, едва не влетел в косяк лбом — перед глазами на несколько секунд сгустилась жуткая темень. Конечно, после визита в туалет мне стало гораздо легче, я даже умылся холодной водой и протрезвел от тяжелого воздуха моего склепа, но недолго длилось кроткое счастье обиженного жизнью ребенка.

Не успел я проползти сквозь завалы разнообразнейшего и крайне необходимого в хозяйстве хлама до огромной кровати, заваленной подушками, не успел на ней как следует развалиться, зарывшись под пуховые кипы, как ноутбук мерзко завизжал. На связь в половину второго дня мог выйти кто угодно, и я искренне надеялся, что это не Отец, но, видать, судьба решила дать мне под зад крепкого пинка. На мониторе высветилась знакомая фотография со знакомой подписью.

Папа трезвонил впервые за пять дней, придумав, видимо, очередную пытку для несчастных Ловцов. Взобравшись на кресло, тысячекратно залитое кофе и даже пару раз уделанное моей собственной спермой, я бахнул пальцами по клавиатуре и принял вызов.

По ту сторону монитора на меня смотрело серое лицо в обрамлении взлохмаченных черно-седых волос, и даже синие глаза под толстенными линзами очков выглядели как-то безнадежно дохло. Папа наверняка не спал столько же, сколько и я. Может, гораздо больше. Пауль Альтман потому и руководил нами, что слыл настоящей машиной, работающей на литрах кофе, бутербродах с тунцом и яблочном штруделе. Словом, личность легендарная и почти что мифическая. Ему недавно стукнуло сорок семь, но из-за бесконечной работы Отцу можно дать и под шестьдесят. Такова она — цена за науку. Спасибо, крыша не поехала.

— Ты как, сынок? — зазвучал в динамике сиплый голос. Я был единственным, к кому он обращался неофициально, без своей безграничной манерности.

— Нормально, — кивнул я, натягивая приличия ради футболку с котом, блюющим кислотными бабочками. — Ты ведь не просто так на связь вышел?

На той стороне Отец закашлялся и указательным пальцем поправил съезжающие с заостренного носа очки. Точно так же, как это делал я. Судя по тому, как он привычно немногословен, задание, определенно, будет. Он и не стал тянуть с этим. Да, Отец грузил меня работой больше и чаще, нежели остальных ребят, ведь помимо ловецких обязанностей мне приходилось писать кучу отчетов и ухитряться не марать их разливающимся кофе и сигаретным пеплом.

— Ты давно ничего не снимал. Мне нужна пятичасовая запись поведения особей вида F-01-DS.

Подчас его формулировки меня страшно бесили, потому что Отец прекрасно знал, что особи F-01-DS носят говорящее название Калеки. Обычно они шарились в западной части Семнадцатого Района обособленными группами. Этакое инвалидное гетто. Произвольная резервация. Я скривил губы, потому что возиться с Калеками ненавидел сильнее, чем с крайне опасными Буйными или занудными Тихонями. Он это заметил, но на гримасы не сказал ни слова.

— А чем займутся ребята? — спросил я, надеясь, что не полезу к «эфкам-ноль-один» без компаньона или компаньонши.

— Пока ничем, — лаконично ответит Отец. — Береги себя, Олень. Конец связи.

И он, не дав мне возможности порасспрашивать про последние результаты его исследований, отключился, оставив меня пялиться в пустой экран со скучным темным фоном. Как всегда. Ребята продавливают диваны и наслаждаются отдыхом, а я вынужден тащиться в очередную вылазку. Так или иначе, пятичасовую запись с игрищами Калек мне необходимо переслать Отцу не позднее, чем сутки спустя, а времени у меня в запасе — целый вагон.

Не долго думая, решаю вздремнуть часа полтора и сразу же выехать, чтобы побыстрее отделаться от задания и продолжить бесцельно прожигать дни. Мне думалось, что за полтора часа дождь наверняка перестанет поливать заросший район.

И я охуительно ошибался.

Удача от меня снова отвернулась, и ничего не оставалось, кроме как влезть в разношенные шмотки, кое-как завязать красные кеды и прихватить в рюкзак помимо видеокамеры термос с горячим кофе и пачку сигарет. От шпарящего по крышам и разбитым дорогам ливня капюшон не спасал, и я уже сейчас понимал только одно: за пять часов под открытым разнывшимся небом я промокну не то что до трусов, но и, пожалуй, до костей. Забавно будет увидеть опухшую от непрекращающихся пьянок морду дока Богомола, когда я приползу к нему, захлебываясь собственными соплями и моля дать что-нибудь от добивающего жара. Впрочем, меня никто не вынуждал ехать в таком виде. Мог бы и дождевик себе заказать, между прочим. Он хоть и делает людей похожими на куски мяса в полиэтилене, но от вездесущей мокроты честно спасает.

Об этом всем я и думал, пока гнал на запад Семнадцатого Района в своем внедорожнике — настоящем монстре, по специальному личному заказу выкрашенном в вырвиглазно-желтый цвет. Шуршанию колес и рыку мотора подвывал из динамиков эпатажный Оззи, дорога на удивление оказалась совершенно пуста. Обычно по пути мне попадалась пара-тройка мерзотных ходунцов, но на этот раз бог миловал и припас толпу тупоголовых уродцев на десерт. Вода потоками ползла по лобовому стеклу, скрипящие дворники спасали с большой натяжкой. Салон давно уже пропах душком сигарет, откуда-то сзади брякали безупречно красные банки из-под колы, а на переднем пассажирском вместе с рюкзачком дремала многозарядная оптика. На всякий случай я не расставался ни с ней, ни с парой пистолетов, один из которых в разобранном состоянии валялся сейчас на загаженном столе.

Пейзаж, пролетающий мимо смазанными картинками, походил на творческие порывы художника-наркомана, страдающего глубочайшей депрессией. С серых многоэтажек лохмотьями слезали абстрактные граффити, из сухих зарослей травы, бывших когда-то радующим глаз газоном, торчали уродливые головы мусорных баков и хребты ободранных скамеек. Деревья не стригли уже уйму лет, они давно почуяли вседозволенность и порвали кривыми ветками-пальцами черные нитки проводов. Все это, и без того черно-белое и удручающее, обильно поливалось дождем. Ну прямо-таки сказка. Хотя, говорят, одичавший европейский городок все же тешит взор больше, нежели почерневшая Красная Площадь, где в асфальтных завалах, в буреломе разросшихся елей, все еще спал сном младенца картавый лысый революционер. А снились ему броневики и НЭП.

Близился вечер. Взбираясь на крышу высотки и устанавливая под проливным дождем камеру, я понимал, что при свете дня успею отснять от силы часа три. Остальную пару придется наматывать на камеру ночного видения, а уезжать отсюда, рискуя башкой, надлежит уже ночью. Наверное, стоило бы отоспаться дома, выбраться в путь около пяти утра и спокойно отснять материал. Но на такие операции мой мозг рассчитан не был, и я, улегшись животом на старую мокрую куртку, поправив козырек кепки, принялся настраивать камеру, высматривая в нее же признаки жизни.

В этот самый момент мне одного лишь хотелось: кричать громко, много и матом. А все потому, что ни через сорок минут, ни через полтора часа я не поймал в объектив ничего более впечатляющего, нежели одного Калеку. Коренастый мужичок с оторванными по самые плечи руками стоял под проливным дождем, пускал клейкие слюни и как заколдованный смотрел через объектив на меня, почти не мигая пленками век. От этого «дружелюбного» взгляда налитых кровью глаз волосы на голове и вообще всем теле непроизвольно шевелились, хотя, казалось бы, я наблюдал подобное уже три года, и безрукий Калека — зрелище даже очень милое, если подумать.

На нем висели старые, изорванные в клочья шмотки, а черепушку накрывала роскошная ковбойская шляпа. Ему бы еще дохлого коня и звезду шерифа — вот тебе и зомби-вестерн с полупрогнившим Калекой в главной роли. На самом деле это провал. Скоро станет совсем темно, и мне остается только собрать свои пожитки, упаковать их в рюкзак и рвануть домой, оставив на водительском сиденье пятно от мокрой задницы. Потом совесть не позволит мне просто так транжирить папины денежки и я, преданный делу, отправлюсь снимать калечь ранним утром, только проеду немного дальше и рискну, забравшись в более опасное местечко.

Именно по такому сценарию пошла бы моя жизненная история, если бы не то, что произошло буквально через мгновение после того, как я решительно собрался отключить видеокамеру. Напоследок заглянув в нее, чтобы мысленно попрощаться с непризнанной звездой вестерна, я увидел, как со стороны жмущихся друг к другу высоток кто-то несется.

— Ну все, — довольно ухмыльнулся я, — это уже не вестерн, это полноценный боевик! «Буйный vs Калека: возмездие»!

Однако после быстрой настройки резкости до меня вдруг дошло, что с ружьем наперевес отнюдь не Буйный летит, шлепая по лужам. На грязном лице бегуна не наблюдалось следов разложения, а до жути перепуганные глаза не напоминали две кровавых вишни на сгнившем торте физиономии. Буйным оказался невесть откуда появившийся мальчишка. Мальчишка, на которого разом бросилось полдюжины голодных и злющих Калек, спавших до этой минуты в грудах медленно истлевающего мусора.

========== Глава 2 ==========

Правило №64: Если тебе вдруг «посчастливилось» быть покусанным, смело доставай шприц и пори билет в жизнь в шею.

Правило №131: Не знаешь, чем заняться — ложись спать.

Надо сказать, что Калеки не особо блистали умом и в способностях шевелить извилинами заметно уступали не то что Говорунам, но и, пожалуй, Ползунам. Калеки потому так назывались, что хвастали недостающими частями тела: руками и ногами. У некоторых из них был перебит позвоночник, оторвана челюсть или пробит череп — в общем, всякого я насмотрелся, хотя настоящим калечным экспертом числился у нас Бес, занимающийся в основном этими инвалидами, а по совместительству Тихонями и Ползунами, но уже с меньшим энтузиазмом.

Так вот об уме. Псевдо-колясочникам надо отдать должное хотя бы по части засад и стадного инстинкта. Они слыли слабаками местного Зомбилэнда, и потому единственное, что спасало их от голода — каннибализм и коллективные охоты. Вот и сейчас эта паралимпийская сборная в составе шести легкоатлетов, мельтеша культями и азартно подвывая, бросилась на ополоумевшего мальчишку. Тот попытался проскочить сквозь толпу, разогнавшись, однако ручища уродца, скачущего на обрубках ног, схватила его за голень и повалила. В разнывшееся небо штопором ввинтился крик. Раздался жуткий выстрел двустволки.

Бегать я умел плохо и страдал одышкой, поэтому даже пытаться пролететь вниз одиннадцать этажей не стал. Мне ничего не осталось, как продолжать лежать под дождем на животе и, прислонив в щеке холодный бочок винтовки, отстреливать калечь, мягко спуская курок. Очки и оптический прицел позволяли мне мазать меньше, чем обычно, и на пять Калек, столпившихся вокруг окровавленного мальчишки, судя по всему, уже трупа, у меня ушло восемь пуль. Последняя, провыв в воздухе, с треском проломила черепушку до неприличия уродливой кисы, и та рухнула на спину, обнажив в чувственном оскале россыпь желтых зубов.

В тишине, накрывшей этот серый закуток после перестрелки, звучал только шорох ливня и журчание образовавшихся ручейков. Я, закинув за спину винтовку и сохранив видеозапись кровавой бани, с рюкзаком в руках поспешил вниз, готовый в случае чего выпотрошить черепушки очередной паралимпийской сборной.

Такой надобности уже не было. Кажется, здесь и правда ошивалась всего шестерка. С меня стекали реки воды, вымокшая кепка не сохраняла мои очки сухими, и теперь я видел еще хуже. Человек, лежащий в луже собственной крови, дождевой воды, ошметков мозгов, кусков черепа с волосами и еще какой-то дряни, оставался неподвижен. Его окровавленное лицо щедро и любовно омывал ливень. Я пошевелил его, толкнув носком красной кеды в бок. Никакой реакции. Даже не поморщился.

Тогда я опустился перед телом на корточки, перевернув свою кепку козырьком назад, и нащупал его сонную артерию, дергающуюся в ускоренном ритме под моими пальцами. А потом тело молниеносно выхватило нож и уже готово было полоснуть лезвием по моим глазам, как взвыло ошпаренной собакой. Годы выучки делали свое, и чересчур живой покойник схватился за руку, по которой получил моей же ногой. Нож с лязгом прополз по асфальту и притонул где-то в образовавшейся лужице. Неугомонный притих, почувствовав приставленную ко лбу винтовку.

— Будешь дергаться, мозги вышибу. Я тебя вообще-то спасаю, — проинформировал я истекающего кровью мальчишку.

И после моих слов эта заблудшая овца, то ли ощутив себя в безопасности, то ли просто потеряв слишком много крови, закрыла глаза, лишившись сознания. Неудивительно. Помимо того, что овца оказалась тощей, как после Освенцима, так еще и лишилась очень щедрого шмата голенного мяса. Это не говоря о том, сколько синяков и царапин я еще не видел под затасканной одеждой. «Богомол с меня шкуру сдерет за такой сюрприз, — поежился я, представив грозную пропитую харю нашего многоуважаемого лекаря. — Зато Отец завизжит от радости, когда получит запись с непостановочной охотой Калек на незараженное существо!»

Впрочем, до ликований и созерцания богомоловой хари было еще далековато. Парнишка оказался крепким, раз добрался сюда живым и до сих пор не откинулся. А пришел он, конечно же, с запада, через резервации Калек и Тихоней, потому что через территории Буйных, Ползунов и Говорунов не прошла бы с таким смешным вооружением даже Якудза.

Я снял колпачок шприца и всадил в шею покусанного два миллилитра маслянистой зеленой жидкости, которой стоит только проникнуть в организм, как все «мертвяче-ходунячее» в теле скоропостижно дохнет. Потом пришлось порыться в рюкзаке, откопать там пустую упаковку из-под бинта, от души выругаться и порвать собственную футболку, чтобы перетянуть изуродованную ногу, все еще истекающую кровью.

Мальчишка оказался довольно легким. Я на всякий случай и ружье его прихватил, и небольшую сумку с пожитками, в которой намеревался без зазрений совести порыться в свободную минутку. Нож где-то пропал, но это ничего. У меня таких целый арсенал. Только порядочные люди держали у себя ножи для сыра, рыбы, мяса и прочего, а я — для обороны и убийств. Каждому свое.

Ехали мы быстро. Наш незаменимый алкоголик-доктор, Джонни Вуд с позывным Богомол, жил не так далеко, как я. В хорошую погоду до него полчаса езды, а сейчас, с полутрупом на заднем сиденье, наплевав на ливень и даже не закурив, я доехал минут за двадцать. Может, меньше. На скорости и под холодным весенним ливнем исписанные граффити дома напоминали пестро-серые столбы, уходящие в ненастное небо. Вскоре они кончились. Убежище доктора высилось на пустыре, как шлакоблок посреди новенького гладкого шоссе: вроде ни к месту, но убрать руки не доходят, лучше объехать. Судя по всему, Богомол заметил мой кислотно-желтый внедорожник раньше, чем я подкатил к воротам. Те были открыты, а система безопасности отключена на несколько минут, требующихся для моего въезда в богомолову обитель. С мальчишкой через плечо, со своим рюкзаком и его сумкой в свободной руке, я пару раз ударил ногой в дверь.

С той стороны послышались шаги, потом — клацанье челюстей задвижек, щеколд, замков, звон цепочек, грохот перекладины и пропитая красноносая рожа доктора, встречающая меня своим скептическим, недовольным выражением.

— Каспер, что ли? — прохрипел он и впустил меня. А потом, присмотревшись, остановился за моей спиной. — Ты кого припер, Олень?

— Не знаю, — честно признался я, шагая к металлическому столу, возвышающемуся в по-медицински залитой светом комнате. — Поехал снимать Калек, а тут — он. Бежал со стороны двадцатого района, с запада, размахивал волыной и доразмахивался. Его тут покусали немного.

Богомол надел поверх шерстяного коричневого свитера уделанный пятнами нашей крови халат, разорвал свеженькую упаковку резиновых перчаток и ловко нацепил на распухший нос очки. Я не успел толком сбросить с себя мокрые шмотки, а он уже раскладывал у себя стерильные инструменты, бинты, вату, иглы и еще кучу всякой гадости, от которой у меня, если честно, мурашки по телу бежали.

— Нихрена себе немного, — покачал головой Джонни Вуд. — Да ему целый шницель с ноги выдрали. Жить-то он, конечно, будет, но вот хромота ему обеспечена. Чего замер? Снимай свои мокрые портки и залезай в халат. Там где-то висел. Отец залупился дать мне ассистента, так что за папины просчеты отвечаешь ты.

Я послушно влез в один из его халатов, нацепил на ноги резиновые тапочки и прошел в якобы стерильную комнату. Почему якобы? Да потому что на столе валялся кусок грязи, а на полу сверкали лужи, оставленные после моего визита сюда. Но спорить с Богомолом — дело страшное. Поэтому я все-таки встал у стола и, выполняя его поручения, раскроил на мальчишке шмотки, а потом очень даже неплохо его вымыл. Док в это время уже возился с его растерзанной голенью, много ругаясь нехорошими словами.

Потом он меня выгнал и молча показал пальцем в окровавленной резине на шкаф, где я откопал облезшие джинсы и майку-алкоголичку. Без рекомендаций местного божка соорудил себе чашку кофе и пару бутербродов с колбасой и острыми перцами, банку которых ханыга Богомол всегда держал в холодильнике специально для меня.

Что и говорить, Джонни Вуд действительно слыл неплохим парнем, латавшим Ловцов Семнадцатого уже много лет. Я валялся на его столе всего один раз, когда пуля срикошетила мне в плечо и глубоко застряла в уютном домике из теплых мышц, а вот со всевозможными гриппами и неосторожными порезами (взять хотя бы тот день, когда мне пришлось выпрыгивать из окна, пробивая собой стекло) являлся неоднократно. Богомол потому им и звался, что был тощим, высоким и носил огромные очки, когда приходилось шить или выковыривать пинцетом шальные пули. Ему было около пятидесяти, он пил, как черт, и врачевал словно Бог. Док действительно знал свое дело.

Расправившись с бутербродами и кофе, я хотел посмотреть на работу Богомола, но тот рявкнул на меня и всем видом дал понять, что мое присутствие его бесит. Тогда я отыскал пульт, включил телевизор и под мужской голос, рассказывающий о жизни диких гиен, уселся на диване с сумкой того мальчишки. У нас, Ловцов, никогда не водилось принципов, и проверить содержимое этого мешка скорее меры предосторожности, нежели желание насолить. И, конечно, интерес.

Фонарик, упаковка батареек, пустая бутылка из-под воды. Пара чистых трусов, россыпь патронов, старая красная зажигалка с голозадой бабой и полпачки каких-то богомерзких дешевых сигарет. На дне, в потайном кармашке, две сотни долларов — смятые грязные бумажки. И паспорт. Тут уже интереснее. Я развернул маленькую книжечку в синей обложке. Судя по тому, что было в ней написано, на богомоловом столе лежал восемнадцатилетний Билл Вайнберг, причем восемнадцать ему стукнуло всего месяц назад. Этот щегол, как я и предполагал, родом из западного городка, окрещенного Районом №20. Даже если он ошивался где-то за его пределами, ближе к нашему Семнадцатому, мальчишка протопал не меньше трехсот миль. Удивительно, как он вообще добрался до калечного гетто живым. Две сотни долларов наталкивали меня на мысль о том, что он преследовал цель добраться до настоящего, жилого района. Если бы не я, его бы уже сожрали.

Когда Богомол закончил с Биллом, на часах светилось красным «00:14». Я уже часа два пялился в телевизор, клевал носом, часто засыпал, но послушно ждал дальнейших указаний дока. Тот, выбросив окровавленные перчатки, закинув халаты в стиральную машину и глотнув виски из открытой бутылки прямо с горла, упал на диван рядом — измученный нашими болячками человек.

— Забирай его к чертовой матери, — устало проворчал Богомол. — Там на столе пакетик со шприцами и таблетками, будешь колоть и поить по расписанию. Бумажка прилагается. Через три дня привезешь сюда, посмотрю его ногу. Вообще-то рана хреновая. Заживать будет долго и нудно. Но парень он молодой, восстановится как-нибудь. Вопросы?

— Да какие вопросы, — отмахнулся я. — Только спасибо.

— Вали отсюда, Олень. Избавь меня от своей напускной вежливости.

И я, повинуясь, свалил с мальчишкой на руках, замотанным в плед подобно Тутанхамончику. Ливень стих, небо, беззвездное и черное, мелко моросило холодными каплями, прилипающими к стеклам моих очков. Я понятия не имел, что делать с Биллом и как поступать дальше. Надо будет переговорить с Отцом и решить этот вопрос. Может быть, поваляется у меня пару недель, полечится и отправится в жилые районы, Апостол не сильно будет возникать по поводу переправки пассажира на вертолете. Ему что мертвецы, что люди. Может быть, сбежит сам, едва встанет на ноги. Я никого не держу.

Около половины третьего ночи я наконец прибился домой. С Биллом через плечо ввалился в убежище, ввел тринадцатизначный пароль и надежно спрятался от кровожадной и вечно голодной нежити. А потом, уложив мальчишку на одну половину моей заваленной подушками кровати, рухнул на другую прямо в шмотках Богомола и тут же уснул, поставив будильник на девять утра. Я бы проспал и дольше, но в это время нужно было делать первую инъекцию многострадальному путешественнику с покусанной голенью, теперь надежно забинтованной и вычищенной от заразы, сшитой.

Вот так в моем доме и появился восемнадцатилетний Билл Вайнберг.

========== Глава 3 ==========

Правило №18: Никогда не позволяй себе обмануться: даже если некто выглядит мирным и тихим, это не значит, что этот некто не откаблучит фокус.

Правило №28: Пауль Альтман помимо сахарного диабета страдает еще и пунктуальностью: не забывай о том, что любой материал должен быть сдан в строго установленный срок. Если же ты не справился с заданием или выполнил его недолжным образом, обязательно объясни Отцу о возникших трудностях в строго установленный срок.

ОПР-81(Особое правило Рудольфа №81): Понедельник и четверг — день бритья. По четвергам правило для исполнения необязательно.

Когда я проснулся, но не от будильника, а сам собой, то испугался сразу нескольких вещей. Во-первых, рядом со мной, на моей роскошной кровати царских размеров, спал замотанный в плед молодой человек весьма болезненного вида. Во-вторых, когда я сообразил, что молодого человека зовут Билл, и он спит на моей койке, потому что я его спас, мой мозг подсказал мне о надобности своевременных инъекций. А когда до меня дошло, что первую «дозу» необходимо вколоть в девять утра, а будильника я не слышал, стало как-то даже совестно.

Не то чтобы я был таким хорошим и добрым, но Богомол не стал бы просто так убеждать меня в надобности тащить мальчонку с того света. Получается, я его спас собственными руками, провез через кишащий гниющими чудиками город, доставил на холодный металлический стол дока, а теперь так халатно отнесся к, так сказать, своему подопечному.

Уже поднявшись с постели и обнаружив на себе шмотки Богомола, весьма стремные и отдающие спиртным душком, выругался. Еще сильнее меня расперло, когда я наконец посмотрел на время сквозь стекляшки нацепленных на заостренный нос очков и увидел красное, светящееся «07:12». Замечательное выдалось утро, подумалось мне. Я как всегда поспал всего ничего и теперь прямо-таки светился бодростью, словно кусок какого-нибудь радиоактивного урана. Впрочем, после вчерашнего ледяного душа у меня першило в горле, голова трещала, а растянутые богомоловы джинсы падали с моих костей. Ко всему прочему, мне хотелось есть, а в холодильнике, конечно же, повесилась целая рота мышей-суицидников.

Третье апреля. Понедельник. Какая-то непонятная серая хмарь повисла над районом вместо неба, в зарешеченные окна хлыстами лупил разбесившийся ветер, и по стеклу сползали брызги осточертевшего, только-только начинающегося дождя. Огромное окно, жалюзи с которого я оторвал на одной из наших ловецких пьянок, пропускало в мою царственную спальню безжизненный, паскудно-депрессивный серый свет. Он нагло превращал пестроту моих подушек, бордо лохматого покрывала и кислотность гротескного кальяна в углу комнаты в унылую кучу дерьма. А еще здесь стояла напряженная тишина, не разбавляемая какой-нибудь расслабляющей музыкой типа регги, которую я часто крутил, дабы не сойти с ума от тяжести повисшего безмолвия. Я даже прислушался к сонному убежищу: свист ветра за окном, мелкая дробь дождя в стекло и сопение мальчишки. Ну и внизу, конечно, тихонечко гудел раскрытый ноутбук, который никогда не выключался.

В животе настойчиво проурчало. Пришлось спуститься в мое захламленное обиталище, пробраться к столу и щелкнуть кнопку электрического чайника. Тот вместо приветствий послушно зашумел, подогревая воду. Кофе без сахара в изгаженной кружке, ложка уже стучит по ее краям, лопнула пачка соленых крекеров, чиркнула зажигалка, я плюхнулся в кресло и проверил почту, пробарабанив по клавишам. После первой глубокой затяжки, первого глотка обжигающего и горького кофе мне даже жить захотелось. Я отправлял в рот соленые, счастливо-желтые крекеры и свинячил крошками. В конце концов, Руди не мог по-другому.

Первое сообщение прислал Апостол, наш дорогой, наш бесценный связующий между Семнадцатым Районом и обиталищем живых, здоровых людей. Он кратко писал о том, что собирается прилететь на своем чудо-вертолете в наш гадюшник уже в пятницу, и потому надо не забыть прислать ему списки всего того, чего желала наша душенька. В принципе, никто кроме Апостола не знал, когда он прилетит снова, а сидеть без сигарет и кофе хотя бы несколько дней — хуже ада. Я тут же настрочил ему список, куда входили и мои ненаглядные перчики, и кофе, и три блока сигарет. Еще мне вздумалось добавить в список ящик лапши быстрого приготовления (эту редкостную гадость мне приходилось есть потому, что готовить я вообще не умел), шесть банок джема (сладкое я ненавидел, но предполагал, что Билли, в принципе, тоже надо что-то есть), ящик печенья, пять килограмм замороженного мяса, банку васаби, две длиннющие французские булки, чай и сахар-рафинад.

Апостол тут же ответил:

07:31: Ты сколько вчера выпил, Олень? Какой джем? Какой сахар? Какой, нахер, чай?

О моей нелюбви к сладкому и яром обожании всего острого, горького, соленого и не вполне съедобного для адекватного человека, знали все. Неудивительно, что он заподозрил неладное. Объясняться я не стал, только простучал по клавиатуре и попросил обязательно привезти мне все это бесценное добро.

А далее — как по накатанной. Якудза изнывала от скуки и писала гневные оды в сторону Отца, притихшего с поручениями уже на три недели, Малыш хотел надраться до потери пульса в старой доброй компании Ловцов, а Бес сбросил пару фоток с окраины района, где жрали друг друга два Тихони. От него другого и не ждали. Каспер как всегда молчал. Иногда все мы думали, что он разучился говорить. Трижды хоронили, будучи уверенными в том, что его сожрали где-нибудь в глухом квартале. Но Каспер, наш молчаливый и пугающий Каспер, старый добрый Стив, разговаривать умел и умирать не собирался. Поверьте, у него имелся существенный повод жить. Повод, отличный от нашего.

Потом я ушел в душ, врубив почти кипяток и прихватив с собой относительно чистые джинсы, растянутую серую майку и зеленую клетчатую рубашку. Эта моя комната являлась, пожалуй, самой грязной и заваленной барахлом. Полки ломились от всевозможных бутылочек, стиральную машину не было видно под горой грязного разномастного белья, и даже под дверью валялась моя старая футболка. Я уж молчу о том, что здесь можно найти и пустые бутылки, и патроны, и сигаретные бычки, и россыпь презервативов — и запечатанных, и использованных. Где-то, если меня не подводит память, прятался лифчик Якудзы.

Не знаю, сколько я там проторчал, по понедельникам я любил бриться, мыть волосы и поливать себя душистым ментоловым гелем. Зато в другие дни недели я совершал над собой нехилое такое насилие, чтобы помыться. В душ меня вынуждал зайти только резкий запах пота, сигарет и крепкого кофе — в альянсе эти «ароматы» превращались в дьяволову смесь. Вышел я оттуда уже человеком, в принципе. Чистым, приятно пахнущим, бритым и даже причесанным на манер итальянского мафиози — зализанный очкарик с дурацким хвостиком на затылке, который один черт скоро расплету, наслаждаясь творческим беспорядком на голове.

Надо бы сказать, что меня нервировала лишь одна мысль: на мне было слишком много одежды. Я был тем человеком, который, находясь в собственном доме, любит ходить в лучшем случае в трусах. Нечего даже говорить о том, что я обожал спать голышом, наслаждаясь невероятной свободой и моим особенным, персональным комфортом. Билли немного портил мне жизнь своим нахождением здесь, о чем красноречиво говорили рубашка, джинсы и майка. Признаться, не помню, когда одевался в последний раз для того, чтобы находиться у себя дома. Честно, не помню.

В оставшееся до инъекции время я быстро сбросил с видеокамеры запись на ноутбук, а потом переслал ее отцу с небольшими объяснениями о том, что произошло далее. В этот же момент я набрал сообщение Касперу, где просил пошарить в базе и поискать там кого-то с фамилией Вайнберг, кто некогда жил в Двадцатом. Каспер славился не только молчаливостью и точностью выстрелов. Он слыл неплохим хакером, для которого вскрытие надежно запароленных документов и файлов — сущая чепуха. К тому же, этот парень помнил о том, что когда-то мне задолжал. А Каспер всегда расплачивался в полной мере. Будь то долг или месть.

Если подумать, то на этом список моих дел из жизни «До Билла» кончался. Максимум, на что меня бы хватило, это просмотр фильмов, курево и бесцельное лежание на ворохе подушек. Может, мастурбация, я давно об этом думал. Но теперь все оказалось несколько иначе. Мальчишка все еще спал, когда я подошел к нему со шприцом в руке.

Колоть нужно было в вену. Прозрачная жидкость в шприце неприятно пахла, напоминая о запахе забитых стариками и беременными женщинами больниц. Когда-то давно мне приходилось частенько там бывать, мудохаясь со зрением или побоями. Но это осталось в той, «внешней» жизни, где в домах жили люди, а по улицам ездили с шумом, гудением и сигналами машины. Непозволительная роскошь для Семнадцатого. Ох уж непозволительная.

Кое-как я все же смог вытащить биллову руку из пледового кокона. Он что-то неразборчиво пробормотал, попытался спрятаться в своем теплом мирке, но стоило мне провести ледяным проспиртованным ватным тампоном по его коже, он распахнул свои бешеные глаза и подлетел, как испуганная кошка. Правду сказать, руки Билл освободил из пушистого кокона мгновенно и принялся шарить ими по бедрам и кровати, но не нашел ни ножа, ни пистолета. Только свои тощие голые ляжки.

Мальчишка сопел, как паровоз. Наверное, он готов был обороняться любыми способами. На бледном изможденном лице горели испуганные, но до жути агрессивные опасные глаза. Того и гляди — вскинется, бросится и разорвет глотку прямо своими тупыми человеческими зубками.

Я поднял руки и посмотрел на него — тощего, голого и безоружного. Билл — на меня. И во взгляде его все так же читался испуг и желание меня прикончить.

— Все хорошо, Билл, — сказал я, продолжая стоять на месте и позволяя себя рассмотреть. — Ты в безопасном месте.

— Откуда ты знаешь мое имя? — прищурил мальчишка свои светло-голубые глаза. Будь у него шерсть, то поднялась бы дыбом, как у кота. На счастье, мои ассоциации не могли стать реальными.

— Паспорт.

— Блядь, да ты копался в моих вещах!

— Я спас твою задницу, дружочек, — напомнил я и опустил руки. К слову, он тоже вроде как мгновенно успокоился и (мне не показалось) стыдливо прикрылся пледом, натягивая его чуть ли не до подбородка. Он вспоминал произошедшее.

Билл смолк и видимо только сейчас осознал немаловажный факт того, что его нога практически не шевелилась. Он отбросил с нее край пледа и долго рассматривал, будто бы она могла излечиться от одного этого ритуального бдения. Нихрена подобного. Замотанная влажными от сочащихся жидкостей бинтами, она была кривой и изуродованной. Калека отхватил себе приличный шмат человечины, прежде чем получил от меня пулю между глазенок. Билл позеленел, застонал и упал на подушки. Будет блевать, подумал я и тут же поставил ему веселый голубой тазик.

Но он не блевал. Нечем было. Помучился в рвотных позывах, повисел над крашеным пластиком и закрыл лицо руками.

Будет ныть, подумал я. И он действительно захлюпал носом, отвернувшись.

Я опустил руку на его теплое костлявое плечо. Мне не нужно строить из себя дохрена понимающего взрослого дядю — и без того ясно, что почувствовал восемнадцатилетний сопляк, увидев свою искалеченную, пока еще абсолютно нерабочую ногу.

— Ну-ну, брат, не стоит, — сказал я, сидя рядом. — Док свое дело знает, и если сказал, что ты будешь скакать козликом, значит, и вправду заскачешь. До свадьбы заживет. А теперь дай-ка свою руку. Если не будем тебя лечить, то никакие обручальные кольца не помогут.

Билл послушно протянул руку и даже не поморщился, когда игла прошила кожу и впилась в вену, а поршень вдавил в кровь миллилитр прозрачной жидкости. Я принес ему воды, не стакан, как это положено, а целую полторашку — холодную и запотевшую. Он, надо сказать, принял столь щедрый дар с благодарностью и махом высадил половину.

— Меня зовут Рудольф Альтман, но зови меня Руди, — протянул я ему руку и получил ответное рукопожатие. — Ты находишься в Семнадцатом Районе, в моем убежище, и здесь тебе бояться абсолютно нечего. От любой гадости тебя защитят стены, прекрасная система безопасности, куча камер, датчиков и я.

Мальчишка наконец по-человечески устроился напротив меня в немного неестественной позе из-за поврежденной ноги. Он больше не напоминал мне дыбящего шерсть ободранного кота. Разве что потерянного щегла, усыпанного синяками, царапинами и тощего, как узник Бухенвальда. Ему приходилось слушать меня внимательно, тщательно переваривать слова, и неудивительно — он не привык к моей речи. Дело в том, что я немец и всегда говорил на родном языке. Английский стал для меня чем-то чужеродным, но необходимым. Для каждого, кто со мной говорил, определенным испытанием становился разбор моих фраз, произнесенных с сильным акцентом. Но Билли, кажется, схватывал даже быстрее и легче других.

— Так ты Ловец? — спросил он.

— В точку, парень.

Оказалось, он очень многое слышал о нас и даже когда-то мечтал присоединиться к нашим шизо-рядам, чтобы работать на человечество, науку и кучку таких же долбанутых ученых, как мой папенька. Неудивительно, многие до сих пор хотят примкнуть к нам, но фишка в том, что не всякий выдерживает испытания на прочность, а мы не очень быстро дохнем, чтобы дать свободное место зеленому новобранцу. Я вот, например, прошел в Ловцы только из-за своей природной интуиции, позволяющей избегать засад Калек, Разумных и иже с ними. Ну и никуда не денешься от факта того, что я родной сынок Пауля Альтмана. А связи работали даже в этом аду.

Мы поговорили с ним еще немного. Я объяснил, что случилось с его ногой, и как он оказался сначала у Богомола, а потом у меня. Рассказал, что ему придется полежать у меня хотя бы четыре дня, потому что вертолет в любом случае не прилетит раньше, чтобы забрать его в нормальный, человеческий мир. Да и лекарства дока, его руки и врачебные мозги помогут лучше, нежели мозги и руки тех, кто звал себя врачами жилых районов. Билл не сильно сопротивлялся. Кажется, я вызывал у него доверие. Еще бы. Легендарный Ловец Олень и его спаситель в одном лице.

— На самом деле я хотел разыскать свою семью, — признался он. — Шел от округа Двадцатого.

— Это я понял. Мой хороший друг сегодня-завтра покопается в базе и поищет твою семью, ручаюсь. Но, — выдохнул я и посмотрел на мальчишку с тревожными, напуганными моим «но» глазами, — помни, дружочек, что после того, как в Двадцатый проникла зараза, очень мало кто выжил. Очень. Процентов пятнадцать. Так что мне искренне хотелось бы, чтобы тебя действительно кто-то ждал.

Пойми, Билл, живые родственники в этом аду — роскошь, непозволительная для большинства всех тех, кто еще носит в черепной коробке неразложившиеся мозги.

========== Глава 4 ==========

Правило №99: Есть плохие новости — не тяни кота за яйца.

ЗПБ-1 (Золотое Правило Богомола №1) Никаких импровизаций. Четкое следование инструкции и своевременность.

Не могу сказать, что мы с Биллом махом разговорились и за пару часов стали лучшими друзьями. Во-первых, мы совершенно разные люди. Немец и американец; подозрительный, с угрюмой серой рожей ханыга-потрошитель и весьма приятный собой покалеченный сопляк; двадцать пять на восемнадцать. Во-вторых, мальчишка страшно ослаб. Он не сказал, на чем добирался в Семнадцатый, как, сколько времени он потратил на путь, но за него давали недвусмысленные намеки изможденные глаза, впалые щеки и обтянутые кожей ребра. В-третьих, он ранен. Билл говорил о чем-то немного, пытался абстрагироваться, но вскоре снова смотрел на свою забинтованную ногу и бледнел еще сильнее, а бледность отдавала зеленцой. Да и нельзя забывать о том, что я никогда не был общительным. Мне хватало редких ловецких шухеров, движух и пьянок, чтобы как следует наговориться. Все мы, Ловцы, были оторваны от социума, а это накладывало определенный отпечаток на наше поведение и замашки.

Но я честно помогал ему, чем мог. Я сделал ему инъекцию в полдень и напоил россыпью таблеток, цветных таких, пестрых. Мне нравится все яркое, словно я какая-нибудь чопорная, но любопытная сорока. Каким-то неведомым чудом мне удалось весьма бедно накормить его. Из человеческой еды нашлись только крекеры и кофе, и хотя Билл откровенно давился горьким напитком, был искренне благодарен хотя бы за это. Видимо, мне все же придется к вечеру найти в завалах кухни пару банок тушенки и хотя бы разогреть ее на сковородке, ухитрившись не спалить убежище. Если я мог жить на перцах, сигаретах и кофе, то мальчишка — вряд ли.

Потом нас ждал героический поход в крохотную захламленную уборную, отделенную от ванной тонкой стенкой. Мне не особо стыдно признать, что на бачке унитаза заметны капли засохшей спермы, а в углу, помимо бутылок и окурков, одиноко стояла сломанная год назад винтовка, которую мне просто впадлу чинить. Хотя Билл мялся, как невскрытая малолетка с раздвинутыми ногами, хотя утверждал, что справится сам, я послал его и придержал за талию, пока он отливал. Голого, худого и неуклюжего.

Наверное, прием пищи, шприцы и походы в туалет его правда вымотали — слабого и измученного. Я помог ему улечься в кровати и дал персональное одеяло, намереваясь проблеваться от собственной доброты и заботы.

— Ну пиздец, — буркнул я, когда Билл вырубился и засопел, спрятавшись в теплые ворохи по уши. — Мать Тереза.

Но в принципе это не было слишком уж сложно, да и парнишка нуждался в помощи. К тому же, он показался мне довольно приятным желторотиком, с которым грех не повозиться. Билл почти одного роста со мной, но гораздо худее. Его волосы короче моих, только на шею ложатся, тепло-русые, какие-то карамельные, что ли. Понятия не имею, как называется этот цвет, не похожий на блонд, но и не дотягивающий до шатена. Большеглазый, с полупрозрачным светло-голубым взглядом, пухлогубый, веснушчатый — совсем мальчишка, не тянущий даже на свои паршивые ломаные восемнадцать. В общем, не совсем то, что меня привлекало, но от этого я не мог его вышвырнуть на улицу голым задом в лужу. В мире, где людей почти не осталось, так не делается, хотя, будь я проклят, не все такие моралисты.

И только покончив со всей этой нервотрепкой, я наконец расположился в кресле перед ноутбуком в приятной полутьме, надвинув на нос съезжающие очки указательным пальцем. Электрический чайник зашумел, спустя минуту я уже делал первые затяжки, выпуская в комнату клубы дыма, и гремел ложкой, размешивая растворимый кофе. Когда-то Якудза угощала меня настоящим кофе. Она измельчила крупные ароматные зерна, освободив их еще более крепкий запах, сварила их и разлила в чашечки, и, клянусь богом, это лучшее, что я когда-либо пил. Но после того, как я, раздобыв турку, спалил ее к чертям и едва не устроил пожар, понял, что круче растворимой бормотухи мне не светит. С тех пор и давился, изредка наслаждаясь изысками моей хорошей подруги.

Сигаретный дым вышел изо рта сизой струйкой и хлынул на клавиатуру, как хреновый полтергейст. Я простучал по клавишам и честно проверил почту, отдавая честь этому весьма часто повторяющемуся ритуалу. С тех пор, как видеозаписи и сообщения были отправлены, прошло пять часов, а это много — даже для нашей якобы неспешной жизни.

Оказывается, новость о Билле уже не числилась тайной. Кто-то, либо паршивое трепло Богомол, либо любитель взламывать почту Каспер, растрещал всем о том, что я раскидал Калек и забрал мальчишку к себе. Это известие всколыхнуло нашу крохотную сеть, и ребята терялись в догадках. Еще — просили подробностей. Неудивительно! Надо было видеть, что произошло, когда Бес притащил себе из жилых районов щенка добермана, которого назвал Рич. Мы все по очереди съездили к нему, насюсюкались с псиной, а потом всей кодлой обмыли бесово приобретение, ужравшись в хламину и заблевав его коврик. Ричи потом долго нас шарахался. Теперь с ним так просто не пошутишь — яйца оторвет к чертовой матери. Он вообще за Беса кому угодно глотку перегрызет.

Не успел я до конца пролистать всю скопившуюся флудилку Малыша, Беса, Якудзы и Каспера, как динамики взвыли, и на экране всплыла фотография Отца. Либо отправит на задание снова, чтобы переделал, подумалось мне, либо отчитает. Оказалось, не произошло ни то, ни другое.

— Потрясающе! — затараторил папа на быстром немецком, как это случалось только тогда, когда он был действительно в восторге. А случалось это, скажу вам, редко. Сын у него успехами радовал нечасто. — Пожалуй, ты единственный, кто ухитрился снять охоту особей F-01-DS на живого человека в районе, где они не имели возможности охотиться на людей! Жаль, конечно, что ты не додумался взять хотя бы одного живьем…

— Па, — вздохнул я, — парню и без того почти ногу оттяпали.

— …Съемка позволит мне сделать новые выводы касательно F-01-DS, может быть, это позволит хотя бы на шаг приблизиться к контролю над их мозгом, может…

Он трещал минут десять о потенциалах и возможностях, расписывал мне, какой фурор произвела запись среди его коллег из лаборатории, и как они с моей помощью обскакали конкуренцию ученых из других районов. Кажется, я сделал то, чего не делали даже ребята из других ловецких групп. Ну что же, честь мне и слава, только к черту она мне не сдалась. Наш Малыш, к примеру, выкидывал фокусы и покруче. Взять хотя бы его эксперимент, снятый на камеру, где он на глазах Буйных пришил их новорожденного Ползуна. Вот где фурор! Я не особо слушал Отца и почему-то думал о кофе Якудзы и том, что в углу экрана висело непрочитанное сообщение от Каспера. Похоже, вести для Билла. Кстати о нем…

— Ты ведь прочел о том, что Билл у меня? — спросил я, затягиваясь в последний раз и туша бычок прямо о стол.

— Я не в восторге, что он в семнадцатом, Рудольф, — ответил он строго, поправив очки. — Малолетнему бродяге нет места в таком месте, знаешь ли. Пусть Богомол подлечит его до прибытия вертолета, но я буду рад, если его переправят к родным. На днях мой коллега пробьет его в базе. Сбрось мне скан его паспорта.

Я вытащил новую сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил. В клубах дыма Отцу меня хуже видно, но это ерунда, на самом деле. Пальцы оттарабанили по столу.

— Каспер уже занялся этим.

— Это незаконно, — напомнил по ту сторону он.

— Это быстро, и Каспера еще никто не смог поймать, — пожал плечами я. — Слушай, па, все будет нормально. Посмотрим, жива ли его родня. Если нет — Апостол бывает здесь частенько. Поставим мальчишку на ноги и с почестями отправим в любой понравившийся ему район. Оформим на его имя квартирку за мой счет и дело с концом.

— Не щедро ли?

— Это решать уже мне, раз я ухитрился не сдохнуть здесь за три года. Задания будут?

— Отбой, Олень.

И он отключился. Надулся, вредный старик. На самом деле у него был повод стараться как можно скорее сбагрить мальчишку подальше от меня, потому что он знал пару интересных вещей. Первое: я бисексуал и весьма падок на всё привлекательное (хотя Отец не знал, что Билл привлекал меня мало). Второе: если я с кем-то крутил весьма активные шашни, то на задание меня хрен выгонишь, а здесь, в Семнадцатом, на счету каждый немногочисленный Ловец.

Я ничуть не удивлюсь, если наш разрыв с Якудзой — дело рук папы. Мы знали друг друга два с половиной года, Наоми прибыла в ловецкие ряды последней. Отец отправил нас в подобие разведки, вооруженных видеокамерами и винтовками, где мы и познакомились с этой тридцатисемилетней японо-американкой. В итоге желание потрахаться накрыло нас уже спустя неделю, прямо на задании, и не отпускало до тех пор, пока через пару месяцев она не сказала, что я ее достал, и вообще она не переносит немцев. Расставание случилось на пустом месте, без причин, но с тех пор я по-человечески ловил полудохлую шваль, населявшую семнадцатый, и записывал неплохие видеоролики для лаборатории, а не тратил время на Якудзу. После этого мы с ней периодически занимались сексом, но упорно делали вид, что это — всего лишь приятное товарищество и готовность помочь друг другу снять напряжение. Мне вскоре даже и вид делать не пришлось. Наоми неплохо заменяли порно, мастурбация и мои редкие вылазки в жилые районы, где по первому звонку может приехать услужливая шлюха.

Я так сильно погрузился в эти дурацкие воспоминания, что не заметил, как давно выкурил сигарету и держал кончиками пальцев истлевший окурок. Кофе успел остыть, время близилось к четырем. В шесть Билла ждут шприцы, а сейчас потухший ноутбук ментально кричит о том, что Каспер еще утром прислал то, что нарыл о юном Вайнберге и его семействе.

Когда я вернулся в реальность и закинул в рот ментоловый леденец, обжигающий холодом до горечи, первым делом открыл непрочитанное сообщение и даже до середины не дочитал, а уже закачал головой. Ну конечно, я так и знал. Я, блядь, так и знал, что 18 сентября, два с половиной года назад, когда Двадцатый Район эвакуировали, Эмма и Фрэнк Вайнберги не прошли осмотр и, следовательно, не попали на эвакуационный транспорт, будучи зараженными. Я, блядь, чувствовал, что единственная возможная родственница Билла, его древняя бабка, померла в прошлом году, а какой-то дядька, седьмая вода на киселе, если и был жив, то прописки хоть в каком-то районе не имел.

Придется, видимо, по доброте душевной отстегнуть Билли круглую сумму и подарить квартирку. В конце концов, мне казалось, что неспроста именно я нашел его в Семнадцатом, где не жили три десятилетия, и спас. К тому же, это в какой-то мере традиция. Когда кто-либо из Ловцов (не важно, из какого района) по невероятнейшей случайности обнаруживал живого человека и спасал ему жизнь, то либо находил его родню и отправлял в путь с крупной суммой в кармане, награждая за удачу, либо пристраивал одного, если тот был одинок, как Билл. О таких спонсорах потом легенды ходили. Ни для кого не секрет, что Фея из Тринадцатого нашла пару лет назад потерявшихся и чудом выживших десятилетних близняшек и вернула родителям, перекинув на их счета пятьдесят тысяч американских долларов «деткам на мороженое». И таких, как Фея, десятка три героев.

Я пролистал присланные Каспером свидетельства о смерти и хлебнул холодный кофе. Об этом надо сказать Билли, и все бы прекрасно, но он — восемнадцатилетний сопляк, которого едва не стошнило при виде собственной раскуроченной, но добротно залатанной впоследствии ноги. Парень пришел в Семнадцатый из Двадцатого, преодолел кучу миль, чуть не лишился возможности ходить, вообще едва не подох, а теперь вынужден услышать, что возвращаться ему некуда. К свидетельствам о смерти Каспер приложил еще пару бумажек. Оказывается, бабка Билла завещала все имущество какому-то там благотворительному фонду, и недвижимость старухи безвозвратно ушла. Родительский дом в кишащем мертвецами (или как их там называть?) Двадцатом Районе мало мог помочь парню. Спасибо, есть у него щедрый спаситель. Руди жаба не душит отвалить за счастье мальчишки круглую сумму, потому что Руди очень богат, несмотря на весьма бомжовский вид.

— Дерьмо, — заключил я и, закинув в нагрудный карман пачку сигарет и зажигалку, поднялся в свою спальню, где уже бодрствовал мой временный житель.

Последний из Вайнбергов сидел в постели, напихав под спину подушек, и смотрел на серую, тускнеющую к вечеру хмарь за окном и железными решетками. В этом свете его лицо казалось мертвым. У меня щека дернулась при мысли о том, как он побелеет, узнав о смерти всех, кто его мог ждать в мире живых.

Он заметил меня не сразу. Вернувшись в реальность, повернулся ко мне и кисло, натянуто улыбнулся.

— Не против? — спросил я, выбивая из пачки сигарету и закуривая. Он отрицательно качнул головой. Я уселся на другую половину кровати и нервно затянулся. Ох, не любил я говорить херовые вести, но молчать о них — приближать еще более лютую дичь. — Чего не спишь?

— Ты говорил внизу с кем-то, вот я и проснулся, — признался он. — Извини, но… ты вчера говорил, что твой друг поищет моих родных…

— Он и поискал, — выпустил я дым.

Билл сжал рукой край постели и перестал шевелиться. Он всем телом замер и, клянусь, у него сердце стучало так, что даже мне слышно.

— И что он нашел? — прошептал парень.

Я затушил окурок о прикроватную тумбочку и опустил руку на костлявое плечо Билла.

— Прости, брат. Тебе больше не к кому идти.

========== Глава 5 ==========

Правило №113: Человек, оставшийся без родственников и тех, к кому можно вернуться, получает койку в бараках и билет на тот свет. Как правило, в кварталах отребья без собственного дома и прописки кишат клопы, вши и крысы. Районное правительство в праве эксплуатировать полуграждан на свое усмотрение.

Правило№140: Бери то, что предлагают, и не выебывайся.

ЗР (Заметки Рудольфа): Билл оказался той сукой, которая пренебрежительно и без уважения отнеслась к правилу №140 и ряду других.

Ошарашенный новостью, Билл не мог сказать ни слова. По его бледным, расцелованным веснушками щекам поползли мокрые соленые дорожки. Глаза покраснели, он часто дышал, пытаясь не закричать, и теперь кусал собственную руку, до боли зажмуриваясь. Мне приходилось видеть такое, и не раз. Якудза точно так же тряслась в сухих рыданиях и грызла губы, когда узнала о смерти матери. Та давно жаловалась на здоровье, а когда обратилась к доктору, было поздно. Опухоль в мозге излечить не удалось, и шестидесятилетняя японка покинула дочь-полукровку, у которой из родственников остался только брат чистых азиатских кровей. Где пропадал папаша-американец Якудзы, не знал ни я, ни она, ни ее покойная мать Рен. Почти так же переживала потерю руки и ее замену уродливым протезом знакомая девушка из отряда Ловцов в Районе №7.

Я выбил из пачки сразу две сигареты, в который раз отмечая, как много курю сам. Зажигалка чиркнула, вспыхнул рыжий веселый огонек, и я прикурил обе, протянув одну сигарету мальчишке. Тот взял ее дрожащими пальцами и выкурил в четыре затяга. После первой была еще вторая, третья, четвертая и пятая. А потом, когда он вмял последний окурок в поверхность завалявшегося SD-диска, его вдруг сотрясли рыдания. Он старался отвернуться от меня, его плечи крупно и часто дрожали, и он белугой ревел в гору подушек, совершенно наплевав на то, что одеяло почти не прикрывало его наготы. В конце концов я погладил его спину и ушел. Я знал, что сейчас являюсь здесь совершенно лишним. А еще знал, что инъекцию перенесу на час позже, пока Билл пытается вырыдать все, что в нем накопилось. Наверное, гораздо легче оплакивать смерть в безопасном месте, нежели в кишащих опасными тварями серых подворотнях. Я не понимал.

В последний раз я рыдал, когда в хламину ужрался виски. Так каждый раз случалось, когда мне доводилось перебрать с алкоголем, а пить я, к слову, не умел вообще, и меня выносило с двух-трех стопок.

А если серьезно, то, пожалуй, лил слезы я еще во времена школы, когда Рудольф, толстый, прыщавый, очкастый мальчонка, регулярно купался в унитазах, ночевал в шкафчиках и садился на кнопки. Сказать, что я был неудачником — ничего не сказать, потому что меня шпыняли и дразнили по поводу и без. Учителя не хвалили за учебу, хвалить было не за что, девчонки не смотрели на уродца-коротышку и воротили нос. Еще бы! Уродец-коротышка, пухляш с нездоровой кожей, носил хвостик и в кровь грыз ногти, едва ли не обгладывая пальцы. Тринадцатилетний мальчик боялся чудовища, которое жило под ванной и хотело покусать его за лодыжки, а еще не мог дать сдачи в силу собственной неуклюжести и неповоротливости. Когда Руди исполнилось шестнадцать, он все еще носил толстые очки и дурацкий хвостик, хотя чуть-чуть похудел и заметно подрос. В его карманах и рюкзаке всегда можно найти кучу шоколадок и сладких леденцов, его щеки покрыты расцарапанными прыщами, а на подбородке торчат жесткие черные волосики. В общем, к семнадцати меня стали гнобить еще больше, называли пидором за то, что я еще не успел потрахаться с девчонкой, а потом вмешался Отец.

Я тщательно скрывал побои и унижения, для папы я был тихоней и добрым сынком. Но однажды он вернулся из лаборатории раньше и зашел в ванну, где я, забыв закрыться, в одних трусах стоял перед зеркалом и ковырял на сальной морде очередной дивизион угрей. Тут-то он и увидел синяки и шишки на моем теле. Он не поверил в то, что я неудачно упал на баскетболе и, к чему я не был готов, тут же забрал меня из школы. Сказал, так необходимо. Меня и вовсе не спрашивал.

В двадцать два года мой рост составлял 186 сантиметров, я сбросил тридцать килограмм, возненавидел сладкое, переключившись на горький кофе и острый перец, избавился от прыщей, хотя зрение не восстановил. В двадцать два года Рудольф Альтман прошел курсы Отца и с отличием окончил их, научившись с закрытыми глазами разбирать и собирать практически любой вид оружия, сносно стрелять, лихачить на авто, бороться в рукопашную и биться на ножах. Я стал бегать и с легкостью карабкаться по высоткам, хотя страдал отдышкой, потому что курил, как паровоз. Я мог не задумываясь рассказать о каждом виде мертвецов, да столько, сколько знал не каждый работник лаборатории папы. За несколько месяцев до дислокации в Районе №17 я встретился с бывшими одноклассниками и уже смотрел на них, как на паршивый сброд. Если раньше Рудик не мог дать сдачи и ревел в туалете, захлебываясь кровавыми соплями, то теперь Олень мог всадить кому угодно пулю с шестисот метров прямо между глаз, не поколебавшись. К тому же, некогда жирный девственник, которого травили за сей дефект, отныне трахался с кем хотел, сколько хотел и когда хотел, имея деньги на длинноногих размалеванных шлюх и мальчишек-потаскунов, с радостью подставляющих шикарные белые задницы.

В общем, судьба оказалась ко мне благосклонна. С тех пор я если и рыдал, то лишь от собственной придурковатости и неумения пить.

На меня часто накатывали эти воспоминания, и сейчас я со смешанными чувствами плавал в них, гоняя во рту горчащий ментоловый леденец, слушая приглушенные рыдания мальчишки наверху и ковыряясь с разобранным пистолетом, давно уже валявшимся на моем столе. Таким образом мне в какой-то степени удавалось избежать ощущения неловкости. По правде, получалось это хреново. Наверное, стоило все-таки хоть как-то поддержать Билла, а не съебывать подальше, едва завидев чужие слезы.

Я вздохнул и откинулся на спинку кресла, закинув ноги на стол и прикрыв глаза. В душной, пасмурной тишине звучали только всхлипывания Билла и успокаивающий шум ноутбука. Все эти мысли и воспоминания как-то странно подействовали, накрыли легкой мигренью, гулом в ушах. Вскоре и боль в висках, и гул, и шумы исчезли. Даже голос юного Вайнберга стих.

А когда я очухался, время приближалось к восьми вечера. В доме стояла кромешная тьма и мертвая тишина. Пришлось нашарить рукой клавиатуру и постучать по ней, чтобы загорелся экран, и мне не довелось разбиваться через собственные баррикады из всевозможного бесценного хлама. Стоило мне встать, как с колен с грохотом упал на пол почти собранный пистолет. Я выругался и пнул его под стол, решив, что имеющихся рабочих стволов мне все-таки достаточно.

Билли, наверное, все же окончательно выбился из сил и теперь дремал, укрывшись почти с головой. Я щелкнул выключатель, и комната озарилась приглушенным золотистым светом, достаточным для того, чтобы нашарить иглой вену и, надавив на поршень, вкачать в биллову кровь миллиграммы лекарства. Он тут же проснулся, едва я сел рядом, и послушно протянул мне руку, позволив протереть кожу спиртом и вколоть очередную порцию богомоловой химии.

— Как ты? — спросил я, угощая его сигаретой и закуривая сам. Нет, однажды курево меня погубит, клянусь яйцами.

— Как лишившийся всего человек, — выдохнул парень, — охуеть как паршиво, если честно.

Я не спорил. Только сбегал вниз за ноутбуком, новой пачкой сигарет, чайником, парой кружек и скромными угощениями. Перцами чили для себя и нарытыми в морозилке сандвичами с ветчиной и сыром для мальчишки. Мы так и сидели с ним на огромной, заваленной подушками кровати, выкуривая сигареты, прихлебывая кофе и вместе просматривая свидетельства о смерти его близких.

Билл шмыгнул носом, но на этот раз выдержал и не позволил себе лить слезы. Он только нащупал зажигалку возле моей руки и, случайно задев пальцы, одернул руку. Струя дыма вышла из его рта.

— Вот уж не думал, что старуха лишит меня наследства, — горько усмехнулся парень, скривив губы. — Могла бы в завещании пожелать мне шикарной жизни в квартале бездомных!

Что греха таить, все мы знали, что это за кварталы, занимающие добрую часть любого жилого района. В них жили, точнее, пытались жить, все те, кто не имел собственного дома или средств на него, а заработок в нынешнее время — очень и очень роскошная штука. Эти места жутко воняли мочой и разлагающимися отходами, в одной комнатенке «семь на семь» каким-то образом умещалось под два десятка немытых голодных людей, которых, ко всему прочему, районное правительство использовало так, как желало. Щелк пальцами — отброс общества чистит канализацию. Щелк пальцами — он собирает по подворотням дохлых собак и кошек, якобы борясь с антисанитарией. Работа бездомных — самая страшная и черная работа, какую себе можно только представить. И теперь Билл думал, что его ждет та же участь.

— Вообще-то именно об этом я и хотел с тобой поговорить, Билл, — сказал я со своим фирменным грубым акцентом. — Ты всерьез намереваешься гнить в кварталах?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, дружочек, — начал я менторским тоном. Сигаретный пепел осыпался на горку окурков и сизой пыли, высившуюся на SD-диске, который выполнял роль временной пепельницы. — Ты знаешь, сколько зарабатывает среднестатистический Ловец?

Мальчишка с подозрением покосился на меня и кое-как проглотил горький крепкий кофе.

— Ты предлагаешь мне стать…

— Мечтай, салага! — прыснул я. — Какой из тебя, нахрен, Ловец? Нас годами тренировали для этой работы, так что забудь. Я о другом.

Билл, кажется, сбился с толку. Он медленно жевал свой остывший сандвич и буравил светло-голубыми глазами неосвещенный угол моей спальни, где высилось заваленное шмотками кресло.

— Так о чем же?

— Я зарабатываю столько, что тебе и не снилось. И нет, Билли, я не хвастаюсь. Только предлагаю тебе не отказаться от скромного подарка с моей стороны.

Он повернулся ко мне, зажатая меж пальцев сигарета слабо дымила и тлела. Немного пепла просыпалось на одеяло. Мальчишка даже о еде забыл. Его глаза поблескивали чем-то странным.

— На то, чтобы тебе встать на ноги, потребуется время. В каком бы то ни было Районе не найдется врача лучше, чем Богомол, так что пока тебе придется пожить здесь, если ты не против. Может, месяц, может, два. Не мне диагнозы ставить, — я отправил в рот целый красный перчик и с удовольствием его разгрыз, в то время как Билл от такого зрелища непроизвольно поморщился. Мне не привыкать. Мои вкусовые пристрастия никто не понимал. — За это время я успею подыскать тебе квартиру в том Районе, где пожелаешь ты сам.

Мальчишка было раскрыл рот, но я поднял в воздух палец и прервал его слова.

— Понимаешь ли, дружочек, деньги для меня роли не играют. При желании я могу выкупить и десять квартир, чтоб ты знал. В моих руках достаточно сил, чтобы выпустить тебя в жилой район человеком, а не бездомной собакой. Ты это понимаешь?

Билл кивнул.

— Хороший мальчик, — не очень хорошо ухмыльнулся я, посматривая на парня и отпивая свой остывающий кофе.

— Я понял тебя, — наконец сказал он. — Но твое предложение не приму.

Я поперхнулся. Кофе вдруг встал поперек горла, и мне показалось на миг, что в дверях притаилась моя собственная смерть. Однако мне все же удалось проглотить эту черную теплую жидкость и осознать сказанное Биллом в полной мере.

— Ты идиот?

— Как только я смогу ходить, — сказал он на полном серьезе, — то отдам тебе за помощь две сотни баксов, больше у меня нет, и уйду прочь. Я скорее сгнию в квартале бездомных, чем стану нахлебником.

— Ты идиот.

— Я называю это честью.

И тут меня прорвало. Я рассмеялся, как сумасшедший, до слез, до боли в животе и легких. Я заливался так, что упал на кровать, уронил на пол кружку, расплескав кофе, и перевернул тарелку с сандвичами. Билл пихнул меня в плечо, на помогло это слабо. Мне никогда не было настолько плохо от истерического смеха, и парня это, надо сказать, страшно выбесило.

— Рудольф!

Я не слышал, а заходился хохотом, и мне едва хватало воздуха. Очки давно упали с носа на постель. Нет, блядь, он говорит о чести! Сучьи потроха, сыскался рыцарь круглого стола!

— Да заткнешься ты или нет?! — почти заорал он и тряхнул меня, схватив за рубашку.

Понемногу мне удалось успокоиться. Я только тихонько хихикал, как конченый придурок, а мальчишка дул губы, сложив на груди худые руки, усыпанные веснушками.

— Я правда не могу принять… все это. Это просто неправильно, Рудоль… Руди.

— Ладно, хрен с тобой, — улыбнулся я и напялил очки на нос, заправляя выбившиеся черные прядки за уши. — Давай ты хотя бы полечишься здесь, отдохнешь как следует и хорошенько подумаешь над моим предложением? Нет, так нет. Отвезу тебя в любой Район, навстречу светлому будущему в бараке.

— Согласен, — процедил он. — Но как я могу расплатиться с тобой за крышу? Нельзя так… Раз тебе не нужны деньги…

Я усмехнулся и растрепал его карамельные волосы, точно он мой персональный золотистый ретривер. Хвостом он однако не завилял и лизаться не кинулся.

— Встанешь на ноги, тогда и расплатишься.

========== Глава 6 ==========

Правило №11: Бес топчет Район №17 дольше, чем кто-либо из нас, и потому каждое его слово — дельный совет. Но помни, бесов компаньон, этот ублюдок — невыносимая сука.

Правило №3: Любое задание, на которое тебя посылает Отец, является обязательным для исполнения. Даже если ты ненавидишь своего компаньона до тошноты и головной боли, это не освобождает от выполнения миссии.

Еще неделю мы с Биллом жили в тишине и скуке. Он быстро привык к тому, что мы спали с ним в одной постели, хотя та, конечно же, радовала размерами на половину спальни. Когда мою царскую койку привезли к убежищу в первый же год моего здесь прибывания, ее пришлось собирать на месте целой бригадой рабочих — такая она большая и тяжелая.

Вскоре Билл смирился и с тем, что я водил его в туалет, помогал мыться и всячески опекал, потому что нога обещала еще долго не позволять ходить. Как и было велено, мы с ним съездили к Богомолу. Он оказался пьян, как сука, дышал на бледного Билли крепким перегаром, а один раз даже улетел в уборную, знатно проблевавшись с характерными выразительными звуками.

— Он что, правда хороший доктор? — с недоверием прошептал мальчишка мне на ухо, косясь на Богомола, обнимающимся с унитазом.

— Лучше, чем ты думаешь, брат, — заверил его я и с сочувствием покачал головой. Джонни Вуд почти всегда подыхал с похмелья, неимоверно часто блевал с перепоя, но упорно продолжал спиваться, что не мешало ему шить нас и пороть уколами уверенной рукой прирожденного врачевателя.

Когда очухавшийся и умывшийся Богомол уложил Билла на свой страшный холодный стол, предварительно заставив снять джинсы, когда принялся снимать повязку с ноги, парень отвернулся и сжал пальцами края рубашки. Кажется, он боялся крови, и не столько чужой, как родной собственной. Мне и самому стало не по себе, когда я увидел то, что стало с голенью: док кое-как сшил расхреначенную плоть, и, клянусь, никто в мире не сделал бы этого лучше. Даже если все это успешно зарастет, нога останется кривой. Однако наш врачеватель был доволен тем, как медленно, но уверенно заживает страшная рваная рана, и даже похвалил меня за то, что я, цитирую: «конечно, распиздяй, но хоть на что-то сгодился и с таблетками не напортачил».

Он повозился с голенью еще немного, обработал ее какой-то дрянью, строго запретил попытки наступать на искалеченную ногу, пообещав вырывать обе за непослушание. Ко всему прочему он снова вручил мне мешок таблеток и шприцов с ампулами, ювелирно перевязал Билли и удовлетворенно икнул.

— Простите, сэр… — начал было парень.

— Джонни, — просипел док. — Или Богомол. Никаких «выканий», сынок.

— Слушай, Богомол, когда я смогу ходить?

Пропойца в грязном халате поправил свои огромные очки и ненадолго задумался, буравя осоловелыми глазенками стену по ту сторону толстых линз. Он многозначительно почесал щетинистый подбородок, смерил комнату шагами и, признаться, навел на своего пациента страху своими телодвижениями и раздумьями.

— Месяца полтора, я думаю, — наконец заговорил он. — Плюс-минус пару недель и зашагаешь. Вообще-то все зависит от того, насколько серьезно ты к этому отнесешься. Сейчас от тебя требуется покой, а от Оленя — своевременная помощь с уколами и таблетками. В общем, сынок, радуйся, что не остался без ноги.

— От Оленя всегда что-то требуется, — вставил я свои пять копеек, потому что по стечению обстоятельств работал больше других.

— Заткнись, — фыркнул Богомол. — И вообще… Я хочу спать. Валите отсюда, вы оба.

Мы и свалили. Билл сделался совсем серым и убитыми глазами смотрел в окно, пока мы добирались до дома в моей чудовищно-желтой машине. Я готов был поклясться, что ему вновь хотелось реветь, но парнишка сдержался и только отчетливее помрачнел.

— Все будет нормально, — пообещал я ему. — Завтра привезу для тебя кое-что.

На следующий день с неба спустился на своем чудо-вертолете Апостол. Он уже не косился на меня, не задавал странных вопросов по поводу заказанного мной сахара и джема, потому что вести о моем новом сожителе разлетелись, как шмотки на распродаже. Мы все были здесь, кроме Каспера. Наш молчун, видимо, скитался по Району и возился с заданием, и потому Малыш, рыжий здоровенный ирландец Броган, прекрасно общавшийся с ним, взял на себя ответственность довезти до знакомого убежища пару коробок с провизией.

Якудза, бросив нам приветствие, быстро погрузила ящик с припасами в багажник своего черного пикапа и столь же быстро смылась, просвистев шинами по асфальту. Очевидно, Наоми была не в настроении, раз лишила нас возможности перекинуться с ней хотя бы парой фраз. Может, это все из-за меня и того, что мы давно с ней не проводили времени вместе. Не знаю. Малыш тоже не стал задерживаться. Он, широко улыбаясь во все тридцать два, от души поблагодарил Апостола, загрузил авто и уехал в противоположную сторону, намереваясь сначала посетить убежище Каспера, хотя для всех нас оставалось загадкой, что же так сблизило этих двух Ловцов до степени доверия паролей от системы безопасности. Я ничуть не удивился тому, что Бес как всегда задержался.

Он курил тонкие сигареты и посматривал на меня сквозь пелену дыма, намереваясь забрать свои ящики последним. Кристиан Эберт считался самым странным и отбитым из всех Ловцов, когда-либо работавших в Семнадцатом. Этот тридцатилетний мутный тип был оккультистом, вечно выряжался во все черное, носил кучу колец и даже подкрашивал свои едкие, невыносимо-зеленые глаза, цвет которых зачастую принимали за эффект линз. Однако линзы он не носил. Бес худ, жилист, никогда не хвастал высоким ростом, но лицом, признаться, действительно вышел. Он, сколько мы его знали, красил свои длинные волнистые волосы в эбеново-черный цвет и был бледен, словно призрак, хотя все мы здесь белее снега. В черном авто Кристиана сидел тревожный, злой, как Сатана, доберман Рич, вымахавший из щенка в клыкастую машину для убийства. Крисси у нас конченый ублюдок. Ублюдок, пытающийся ко мне подкатить вот уже три сучьих года.

— Нарушаешь устои, Руди, — заметил он, рассматривая тлеющую сигарету. — Обзавелся новеньким, и прячешь его, как лепрекон золото на том конце радуги.

— Ему и без того несладко пришлось, — бросил я, принимая от Апостола тот самый биллов подарок — пару костылей, чтобы он мог хоть как-то самостоятельно передвигаться по моим завалам. — Мальчишке половину ноги сожрали, и он прикован к койке еще надолго. К тому же, пару дней назад он узнал, что ему даже некуда идти. Не уверен, что созерцание твоей рожи пойдет ему на пользу.

Бес криво усмехнулся и раздавил окурок носком идеально-черного берца. Он отбросил с лица волосы и лениво проплелся к вертолету Апостола, принимая из его сильных жилистых рук один-единственный ящик, в котором я рассмотрел помимо продуктов и блоков тонких бабских сигарет пару оккультных книжек. Ничего удивительного, впрочем. Это же Бес.

— Дай знать, когда он поправится. Кстати, как его зовут? Пролей свет, Олень.

— Билл, — ответил я.

— Билли, — мечтательно протянул Кристиан, прикрывая свои едкие глазищи. — Знал я одного Билли.

Я хлопнул багажником и открыл дверь с водительской стороны, опершись на нее и смерив Беса красноречивым взглядом. Мне хотелось поскорее смыться от него, потому что этот раздевающий взгляд заставлял меня внутренне сжиматься. Но вместо того, чтобы выжать газ и свалить домой, я задержался еще немного.

— Какого хрена ты вообще ко мне прицепился, Бес? — спрашиваю. — Че тебе надо-то?

— Догадливый мальчик, — усмехнулся он, и мне захотелось проблеваться от его похабной морды. — Отец, между прочим, отправляет нас с тобой в развед-рейд.

— Заливаешь, ублюдок! Я бы узнал об этом первым!

Он бросил мне в руки собственный телефон, включив запись последнего разговора. Я кое-как ухитрился поймать его и услышал Отца. Его сиплый голос из динамиков только подтверждал горькую правду, сказанную Бесом. Этот предатель, называющий себя моим папой, говорил о том, что нас ждет вылазка в один из оживленных кварталов, где совсем недавно, судя по его подсчетам, должна была появиться целая партия Ползунов. Наша задача — отснять материал и установить пару датчиков слежения на тех уродцах, до которых нам удастся добраться. В общем, работа грязная, опасная и, самое мерзкое, с Бесом.

Теперь-то все понятно. Отец знал, что по доброй воле с Бесом я никуда не пойду. Пусть Кристиан и слыл большим знатоком по части Ползунов, я не выносил его, даже несмотря на собственную бисексуальность. Меня подташнивало от этого крашеного сатаниста, захламившего свое убежище горами оккультных книг, свечами, перевернутыми крестами и костями.

— Ну и когда выдвигаемся? — дружелюбно оскалился Бес.

— Дай мне только заскочить к себе, — обреченно буркнул я. — Встречаемся у убитого фонтана в центре. Жду через час.

Мне ничего не оставалось, как влезть в машину и дать по газам, срываясь с места. Я уверен, Кристиан ухмылялся мне в спину.

Было раннее утро, наше дело вряд ли займет больше суток, но Биллу придется колоть себе уколы самостоятельно. В принципе, он много раз видел, как это делал я, так что проблем возникнуть не должно. Так оно и оказалось. Мальчишка покорно принял новости о том, что ему придется посидеть в тишине и одиночестве, правда, неизвестно, как долго. Может, часов пять. Может, целых двадцать. Всегда получалось по-разному.

— Прости, Руди, но… — он замялся. — Но я сам и шага не сделаю. То есть, если ты понимаешь…

Он явно намекал на то, что банально не сможет дойти до туалета, и, да, я это понимал. А потому, подмигнув ему, я спустился вниз и поднялся уже с парой костылей. И хотя это делало Билла лишь более похожим на малолетнего инвалида, он просиял и от души поблагодарил меня, приняв то, что позволит ему хоть как-то передвигаться.

— Когда мне было двенадцать, я упал с велосипеда и сломал себе эту самую ногу, — сказал он. — У меня колоссальный опыт хождения с костылями!

Я лишь похлопал его по плечу и любезно угостил сигаретой. Потом, посмотрев на часы, показывающие девять утра, все же сделал ему инъекцию, напоил таблетками и принялся быстро собираться на развед-рейд, забрасывая в рюкзак камеры, патроны и кофе с сигаретами. Закинув за спину винтовку и прихватив пистолет, я вышел наружу, запаролил убежище и, сев в машину, рванул к тому самому фонтану, где меня должен ожидать Бес. Голые деревья, тянущиеся к серому небу в пасмурном свете, замелькали в окнах расплывающимися уродами.

Фонтан не работал уже лет тридцать, но в силу своей приметности давно стал местом ловецких встреч. Это каменное изваяние высилось на пустынной, заросшей дикой травой площади и было выполнено в виде танцующей женщины, тянущейся изящными руками к самому солнцу, сокрытому сейчас за пеленой привычных туч. Семнадцатый Район редко радовал теплом и светом, и даже летом редко выдавался по-настоящему жаркий солнечный день. Этакий своеобразный постапокалиптический туманный Альбион.

Добрался я быстро и даже немного раньше назначенного времени. Площадь показалась мне пустынной и безопасной, лишь откуда-то издалека звучал рев одинокого мертвеца, Буйного, скорее всего. Я бездумно мерил пространство вокруг фонтана шагами, медленно курил и пинал многочисленный мусор, радуясь его грохоту по асфальту. Все это было очень даже прекрасно, но вскоре подъехал Бес на своем черном авто, и малина подпортилась. Он вышел из машины, не позволив Ричи выскочить, и хлопнул дверью.

— Да, солнышко. Я тоже тебя очень люблю. Да, да, конечно, — Бес разговаривал по телефону, и я прекрасно знал, с кем. — Я обязательно позвоню тебе, когда освобожусь. Не волнуйся. Будь хорошей девочкой, Люци. До скорого.

Кристиан сунул телефон в карман и помахал мне, застывшему у фонтана, известково-белой рукой.

— Прости, что заставил ждать, Олень, — улыбнулся он. — Люция звонила.

— В следующий раз передавай привет.

Он кивнул, и мы, рассевшись в свои авто, почти синхронно рванули в одном направлении, шурша шинами по асфальту.

Бес ведь не только слыл оккультистом. Бес был любящим молодым отцом, у которого подрастала очень миловидная десятилетняя дочурка Люция, чье имя очень созвучно с именем Люцифер. Кристиан Эберт — неисправимый гомик до последней клеточки своего жилистого тела, но однажды ужрался бренди так, что переспал с какой-то мальчиковой кисой, а та залетела, через семь месяцев родила недоношенную девочку и, бросив ее, смылась в неведомые дали. Кто бы мог подумать, что тогда еще двадцатилетний Крисси, не мечтающий о должности Ловца и трахающийся со всеми мужиками подряд, тут же рванул в родильный дом и захапал малышку в свои руки, назвавшись ее отцом. Ради Люции он и жизни бы не пожалел. Он и сейчас делал для нее все, что мог. Вот уже шесть лет Бес шарился в Районе №17 и зарабатывал огромные деньги, балуя свою малышку всем, что та желала.

Кристиан безумно любил дочь. Ровно как и она его.

Теперь Бес вот уже три года лез ко мне. Мы даже целовались пару раз, когда пили вместе, но я делал вид, что ничего такого, конечно же, не помню. Крис только ухмылялся моим отмазкам и обещал, что так или иначе меня добьется. Что же, удачи тебе, друг.

Он резко дал по тормозам, и колеса прочертили черные полосы на дороге. Я едва не вписался в него, но кое-как вырулил и выскочил наружу, поливая этого кретина отборной бранью. Оказывается, таким образом Бес показал мне, что мы на месте. Не знаю, как это ему удавалось, но он всегда знал, где искать тех или иных живых мертвецов. Вот и сейчас он выпустил Ричи вперед, забросил за спину начиненный оружием, чипами, камерами и транквилизаторами рюкзак и спокойно зашагал вперед, не обращая внимания на мои визги.

И я, поистерив еще немного и назвав под конец его тупым педиком, нервно зашагал следом, пиная щебень. В конце концов, Бес знал район лучше всех нас. В конце концов, ему не было равных в поимке Тихонь, Ползунов и Калек.

— Успокоился? — промурлыкал Кристиан, полуобернувшись. Я лишь фыркнул. — Вот и славно. А теперь достань, пожалуйста, фонарь. Малыши ждут нас прямо в этом подполье.

========== Глава 7 ==========

Правило №29: Самые опасные места для Ловца — подвалы. В них нет освещения и мало места, что не позволяет как следует воспользоваться оружием, будь то винтовка или, тем паче, граната.

Правило №60: Хочешь жить — доверяй напарнику и действуй с ним сообща, кем бы он ни был.

ЗР (Заметки Руди): Ползуны являются самыми безобидными представителями среди всех мертвецов. Они потому так и зовутся, что только ползают — поганцы в возрасте от месяца до года в среднем. Заруби себе на носу: Ползуны безопасны лишь тогда, когда рядом нет их родителей. А родители рядом всегда.

— Ты ненормальный, — нервно процедил я сквозь зубы, копаясь в рюкзаке в поисках фонарика.

— Я знаю, золотце, — усмехнулся Бес. — Поверь мне, мой юный напарник, не я выбирал тот пиздец, что поджидает нас внизу.

Отчего-то я ему верил, потому что знал: просто так наш счастливый отец-герой не рискует собственной шкурой, понимая ценность своей жизни для малышки Люци. Надо сказать, Кристиан вооружился по полной. Перед тем, как начать опасный спуск, он выпустил Ричи из машины и завязал свои длиннющие лохмы в тугой хвост на затылке. Он был увешан оружием, как елка на рождество: пистолеты, ножи, дротики с транквилизаторами. Наверняка в его карманах уже прятались необходимые нам чипы и датчики. Сам я приготовился к рейду чуть хуже, да и выглядел не столь внушительно в красных кедах, синих джинсах и черной майке-алкоголичке под тяжелой кожаной курткой, грязной и помнившей лучшие времена. Мой грозный вид портили очки в пол-лица. Тоже мне, вояка.

Впрочем, Бес был старше и опытнее. На него каждый считал долгом положиться, а это очень грело его антихристскую душонку, если та вообще имелась. Интересно, а возможно ли на самом деле продать душу Дьяволу? Наверное, можно, раз сегодня Землю топтали пять миллиардов живых мертвецов.

— Готов?

— Погнали уже, — буркнул я и поплелся вслед за Кристианом и его доберманом, бесшумно спускающимся по ступенькам вниз.

Мы не успели пройти и половины спуска, как очутились в кромешной темноте. Я очень пожалел, что ни у одного из нас не имелось прибора ночного видения, и тут же воспользовался видеокамерой с тем же эффектом, рассматривая тусклую картинку впереди. Пока что все чисто и тихо, в зеленом грязном свете. Но радоваться преждевременно — очень дурная примета у Ловцов. Бес повторил мой трюк. В конце концов, можно спокойно тратить зарядку камер, потому что съемка Ползунов вряд ли займет больше получаса. Ох, и ненавидел я шарахаться в кромешной темени и стрематься каждого сучьего звука и писка! От одной мысли о том, что здесь можно встретить кого угодно, волосы на моих руках вставали дыбом, как у напуганного кота.

Мы все еще спускались вниз, и это казалось бесконечным. Мне мерещилось, будто наши шаги слышны во всем Районе, но я, на счастье, конечно же ошибался и поддавался страхам. По мере того, как подземка уходила в глубину, стоячий воздух начинал отдавать тонкой сладковатой вонью разложения и мумифицированных трупов. Еще — испражнениями. Что вообще-то логично, если в данном месте реально тусовались Ползуны с их кисами-мамашами, чьи некогда размалеванные рожицы благополучно гнили и разваливались.

Я редко выходил на Ползунов, и лишь в третий раз тащился за ними в оккупированное мертвецами подземелье. Но все свои вылазки, посвященные этим личинусам, я совершил в компании безнадежного гомика Беса, чьи угольные патлы сейчас мельтешили перед моей камерой. Из всех возможных видов так называемых зомби я больше всего боялся Говорунов и неистово ненавидел Ползунов. Не верите? Что же, доберемся — я расскажу, за что их можно и нужно ненавидеть.

Бес махнул бледной, увешанной кольцами рукой влево, показывая направление. Понятия не имею, как он ориентировался в незнакомом месте, но он никогда не ошибался и всегда выходил на то, что искал. То ли это его природная интуиция, утирающая нос женской, то ли мутки с оккультизмом, переходящие все рамки. Тем не менее опыту и способностям Крисси надо отдать должное. И мы отдавали. Я без препираний поплелся следом, чуть слышно шаркая подошвами кед по бетонному полу, стараясь не сшибать ногами разбросанные металлические прутья и не вляпываться в кучи дерьма, оставленные кем-то полусгнившим и безмозглым. Разило здесь так, что у меня слезились глаза, а тошнота подступала к горлу. Это был, вне сомнений, заброшенный склад, где и обосновались тянущиеся к мраку и сырости беременные зомби-матки с паразитами в раздувшихся пузах.

Мы знали о том, как появляются дети, всё. Спросите любого молокососа с рюкзачком за спиной и в штанишках с подтяжками — расскажет и покажет на жестах, не сомневайтесь. Еще и совет даст, ей-богу. Но вот о том, как же пятимиллиардное поголовье мертвецов стабильно держится и даже наращивает численность — не знали долго. Скорее всего, потому, что никому и в голову не приходила такая простая истина: сексом не пренебрегали даже унтерменши вроде зомби.

В основном, покойнички не отдавали предпочтений тому или иному партнеру. В определенный период у женских особей, видать, особо чесалось между ног, а где-нибудь рядышком уже ошивался самец, готовый поделиться собственным семенем. Сперма их, правда, отличалась от нашей и была грязно-желтой, жидкой, как вода, и воняющей хлеще канализационного стока. И не спрашивайте, откуда я это знал! А далее всё та же байка с тычинками и пестиками. Альфач орудовал своим инструментом и благополучно забывал о том, с кем накануне потрахался и чью разлагающуюся яйцеклетку оплодотворил. Уродцев наши кисы носили в брюхе всего три месяца. Благополучно рожали своих личинок и около десяти лет помогали охотиться на людей или себе подобных, занимаясь каннибализмом. Надо заметить, исследования ученых показали, что человечина была предпочтительнее для молодых растущих организмов. Только Говоруны нуждались в мясе собратьев, набираясь сатанинской кондиции в рекордные сроки. Они и рождались иначе. Совсем иначе.

Мы медленно продвигались вглубь склада и замирали при каждом звуке, хотя когда встали плотно друг к другу спиной и просмотрели огромное помещение через камеры, не обнаружили ни одного мертвеца. Бес, такая сука, в этот момент успел облапать мою задницу, потому что знал: здесь я не подниму хай и не присвечу ему по сатанинской роже. Мысленно я поклялся сделать это сразу же, когда мы закончим с Ползунами и выберемся на заветную свободу. Поражающий своей безупречной дрессурой Ричи передвигался абсолютно бесшумно. Если бы я не видел этого черного роскошного добермана в камеру, то и не задумался о его присутствии здесь. Пес принюхался и невидимой тенью побрел в западном направлении к разветвлению бесконечных коридоров. Склад рос прямо на глазах. Что-то подсказывало мне, что он огромнее, чем мне думалось. Мы никогда прежде не были здесь, хотя, казалось, пятерка Ловцов могла бы и прочесать весь район за три-то года.

Я так бы и зевал, рассматривая пол в камеру, однако бесова рука мгновенно зажала мне рот и затащила в какую-то подсобку.

— Молчи! — прошептал он мне на ухо так тихо, что я едва расслышал. Скорее понял. Мне оставалось только послушно закивать головой и, высвободившись из его костлявых лапищ, беззвучно выжидать.

Там, в метрах десяти от подсобки, слышались тяжелые шаркающие шаги дозорного. Если вы думаете, что мертвецы тупые — то ошибаетесь. Мимо их караульщиков, охраняющих спящих взрослых особей или неспособных обороняться Ползунов, пробраться крайне трудно, если вы не являетесь опытным Ловцом или сказочным везунчиком. Бес являлся первым, а я периодически выполнял роль второго. В кромешной тьме мы, переглянувшись через камеры, кивнули друг другу, понимая дальнейшие действия без слов. Выждав минут десять и удостоверившись в том, что дозорный все еще мерит шагами помещение, разделяющее кишку коридоров, Бес бесшумно достал из кармана тяжелую ржавую гайку, призраком проплыл мимо меня и, прицелившись, метнул железяку куда-то вперед. Та прогрохотала в метрах двадцати от нас, дозорный взвыл и кинулся по коридорам. Вскоре его топот, отражающийся эхом от стен, стих.

Мы тихонько вышли в очередное огромное помещение и, осмотревшись, поняли, что караулил дозорный. По периметру гигантской комнаты, прошитой металлом, располагалась куча дверей и один спуск на нижний ярус этого склада, спроектированного явно любителем сложных лабиринтов. Тот урод прям спал и видел, что однажды его постройка станет местом обитания толпы живых мертвецов. Бес уверенно зашагал к спуску, не забывая прислушиваться и оглядываться, а я вдруг признался себе в том, что моя майка взмокла от пота. Страх цепко сжимал яйца. Блядь, ну и занесло же нас к черту на рога!

К нижнему ярусу вели двадцать три ступеньки, и это отпечаталось в моей памяти столь же отчетливо, сколь и здешние ароматы. От вони сдерживать рвотные позывы пришлось даже пофигисту Бесу. Тяжелое месиво развороченных кишок, свернувшейся крови, испражнений и воды, протухшей в ржавых трубах, пропитало шмотки насквозь и сразу. Это помещение оказалось совсем небольшим, от силы десять на двенадцать. В нем было прохладно, очень сыро — капли застоявшейся воды со звоном шлепались в набравшиеся лужицы, но крысы здесь не пищали уже более тридцати лет. Они шли в пищу трупов в первую очередь. Вскоре Бес снова замер на месте, прислушиваясь. Сверху снова шаркал дозорный, но почему-то не спускался вниз. И мы не сразу поняли, почему. Не сразу Ричи пробрался в захламленный угол помещения, а затем потянул туда своего мрачного хозяина-извращенца.

Когда я увидел то, что охранял караульный, мне пришлось прижать руку ко рту, чтобы не выблевать себе под ноги все съеденное и выпитое. Бес держался крепче и сжимал мое плечо, не позволяя наворотить глупостей, но я чувствовал, как напряглись все его мышцы. В груде мусора лежал двухнедельный, вздувшийся труп некогда здоровой женщины. На темном разлагающемся лице, под пленкой век, в месиво превратились глазные яблоки, и гниющие соки ползли по щекам. Она лежала, широко раскинув ноги, и даже после смерти ее пальцы намертво сжимали железные прутья. Но самым мерзким, самым ужасным было то, что осталось от ее живота и что сидело в нем, не обращая на нас никакого внимания и ковыряясь в кишках. Кристиан, владея собой, снимал на камеру то, как новорожденный мертвец поедал тело собственной матери, купаясь в свернувшейся крови и содержимом кишок. И это был не просто Ползун.

Это был Говорун.

Я не мог даже пошевелиться, боясь, что уродец поднимет визг и созовет всю округу. Говорун, игнорируя мои страхи и отвращение, все так же ел. Я готов поклясться, что эта паскуда прогрызла и прорвала себе выход наружу всего несколько часов назад. Вскоре дозорному придет в голову проверить процесс «родов», а кто-нибудь из многочисленных опекунов бесценного младенца притащит своего собрата со свернутой шеей, чтобы малыш рос здоровеньким и крепеньким. Этот вид слыл самым опасным и самым разумным, единственным, кто не уступал по интеллекту человеку и умел говорить. Для его появления на свет нужно изрядно попотеть. Фишка в том, что настоящего Говоруна могла выносить только женщина-человек, семя в которую влил очень сильный Буйный. Живой мертвец от такого союза полностью развивался в чреве матери за месяц. За две недели до родов он начинал пожирать внутренности человека — медленно и понемногу. Вырастал во взрослую особь он за год при хорошей кормежке. Сегодня новый Говорун протаранил себе путь и самозабвенно купался в раскуроченном брюхе, и если мы выберемся отсюда, Отец получит феноменально редкий материал.

Бес снимал и снимал. Мы оба понимали, что обязаны вживить поганцу датчик слежения, чтобы всегда знать, где ошивается он и целая свита мертвецов рядом с ним. Сложность в том, что ни один транквилизатор из имевшихся в нашем вооружении не свалит его сразу. Ублюдок поднимет хай, и нас благополучно сожрут. Единственный выход — отснять еще немного и рискнуть. Кристиан лишь скользнул рукой по моим дрожащим от волнения пальцам, не имея возможности даже что-то шепнуть, и я понял, что вскоре придется давать деру. Холодный металл его колец оставил неприятные ощущения.

И тут все пошло не по плану. Говорун лишь развлекался, теша нас молчанием. Через бесову камеру я увидел, как его круглая, блестящая от крови и скользких внутренностей голова повернулась, а рот расплылся в улыбке. Глаза новорожденного прищурились в ехидной усмешке. И Говорун, проведя окровавленным большим пальчиком поперек своей изгаженной шейки, заорал, как резаный, колотя ручонками по развороченным кишкам так, что кожей я почувствовал брызги.

Бес моментально выхватил из нагрудного кармана шприц, с размаху вонзил его в спину младенца и вдавил поршень. Микроскопический датчик, гениальное изобретение ученых из лаборатории Отца, уже активировался и дал новый сигнал на принимающий компьютер. Мы не успели даже обернуться, как услышали топот нескольких пар ног.

— Валим! — гаркнул Бес, хватая меня за руку и взлетая по ступенькам вверх едва ли не быстрее, чем ополоумевший Рич, сорвавшийся с места вместе с хозяйским криком.

Прежде, чем я хоть что-то понял, по барабанным перепонкам ударил грохот оружия и визг пуль, вслепую летящих вперед. Судя по тому, какой рев тут же поднялся, Кристиан не промазал даже в темноте. Сейчас я вряд ли мог что-то сделать. Выхватив пистолет, я на бегу отослал несколько пуль на источник шума и не переставал мчаться вперед, полагаясь на память напарника и его гениальные способности ориентироваться почти в полной темноте.

Бес безошибочно выбирал повороты и летел, как сумасшедший. Я и сам хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина. Рев не стихал, не удалялся — кажется, все обосновавшиеся на складе мертвецы разом сорвались с мест, едва представив вкус теплой человечины. Стрельба подняла подвалы на уши. Мы бежали.

Когда впереди замаячили ступеньки, ведущие на выход и освещенные пасмурным светом оканчивающегося дня, я оглянулся и понял, что шевелящаяся тьма — это по меньшей мере два с половиной десятка разъяренных и до смерти голодных Буйных, взбешенных нашим запахом, грохотом стрельбы и тем, что мы заставили бесценного Говоруна зареветь.

— Резче! — заорал Бес, дергая меня за руку так, что та едва не оторвалась. — Шевелись, Олень!

И тогда, когда до света и чистого воздуха осталась лишь половина стальных ступенек, когда доберман по кличке Рич уже вылетел из складских подвалов, я запутался в собственных шнурках и полетел вперед. Последнее, что я смог увидеть — тьма и взрыв звезд перед глазами. Последнее, что я смог услышать — дикий мат Кристиана.

А потом — благословенная тишина.

========== Глава 8 ==========

Правило №71: Ловецкий долг дороже карточного. Тот, кто спас твою шкуру, вправе требовать все, что ему вздумается.

Правило №33: Если ты проснулся в чужом убежище, то либо слишком много пил, либо вляпался в нечто крайне скверно пахнущее.

Я кое-как продрал глаза и разомкнул спекшиеся губы, чувствуя такую невыносимую головную боль, будто бы пил, не просыхая, недели две. Нет, честное слово, точно меня сбила машина и переехала для верности туда-сюда сто тысяч раз. Во что я опять вляпался, черт возьми?

Я пошевелил руками, ногами, приподнял одеяло и понял, что вполне легко отделался, раз тело прекрасно меня слушалось, хотя шевелилось с болью и обзавелось несколькими роскошными синяками вишнево-сливового густого цвета. С какого-то хрена на мне остались только трусы, но слава богу, что моему спасителю не пришло в голову снять и их. Каким-то чудом мне удалось приподняться в постели и окинуть взглядом комнату. Судя по всему, здесь я пока что один. А комната эта, конечно же, принадлежит Бесу, ибо только этот ублюдок мог понаставить на полках черепов и оккультных томов, только его жилище могло провонять ароматическими свечами и старыми пыльными книжками.

Я потер переносицу и мысленно выругался, вспоминая то, что произошло. Мы с Бесом отправились на задание Отца, спустились в провонявшую мертвечиной подземку, наткнулись на забитую трубами комнатенку и ее обитателя — новорожденного козла Говоруна, поднявшего хай на весь склад. Стоило этой суке раскрыть пасть, как не меньше двух дюжин Буйных захотели свежей крови и бросились за нами, как ополоумевшие. Бес тащил меня по коридорам, мы пытались отстреливаться, потом полетели по лестнице и…

— Да еб твою мать! — хлопнул я себя по лбу и взвыл, рухнув в постель и сжавшись в скулящий подбитой псиной комок.

Я запутался в собственных шнурках и полетел вниз. И ничего, кроме вспышки боли, темноты и криков Кристиана, вспомнить не удавалось. Очевидно, сознание меня предательски покинуло, и вот теперь я здесь — в койке Беса, с бинтами на башке и озверевшей головной болью.

На то, чтобы прийти в себя и протрезветь от чудовищных ощущений, у меня ушла уйма времени. И лишь как следует отлежавшись, осознав степень собственного кретинизма, я осторожно приподнялся в постели, осматривая мрачного вида обитель Криса.

Да, немногое здесь изменилось с моего последнего визита. Роскошная койка под балдахином из черного бархата, прямо как в фильмах про средневековье, драконов и рыцарей; все те же бронированные окна под решетками, прикрытые темно-бордовыми шторами; пушистый ковер. На стене, помимо коллекционного меча, выкупленного им на каком-то аукционе, висело две здоровенных полки из дорогущего дерева. На них, собирая пыль, стопочками лежали книги в старинных переплетах, а сверху — желтоватые черепа, два из которых Бес добыл уже в Семнадцатом, получив выговор от Отца за свои оккультные штучки. Крисси лично отловил двух Буйных, отрезал им головы, выварил их и со временем превратил в две гротескные декорации своей не менее гротескной обители а-ля фильм ужасов.

На огромном кресле помимо пышной подушки лежала аккуратно сложенная черная рубашка. Над тумбой, заставленной оплавленными свечами, висело старинное зеркало в ажурной оправе, отражая меня — бледного, полуголого и забинтованного, развалившегося на бесовом лежбище. Единственное, что казалось мне относительно адекватным и относящимся к людям человечным, живым, были фотографии, висевшие на черно-бордовых стенах. Эти вполне жизнерадостные снимки немного разбавляли невыносимый пафос и гротескный эпатаж комнаты и всего убежища в целом. С фотографий мне улыбалась очень милая юная леди с именем Люция Эберт, невероятно похожая на своего горе-папеньку. Маленькая, худенькая, бледная малышка поражала насыщенной яркостью зеленых отцовских глаз и копной волнистых темно-русых волос. Даже будучи ребенком, она удивляла сходством точеных черт лица с физиономией Беса. Особенно это заметно на их общих фотографиях, где Кристиан Эберт, молодой любящий отец, улыбался без присущего ему похабства и маниакальности, обнимая свое бесценное сокровище.

— О, ты пришел в себя, — Бес появился словно призрак: бесшумно и неожиданно. — Я уже начинал волноваться, Олень. Кажется, ты здорово приложился. Сильно болит?

— Охренеть как сильно, — прохрипел я, наконец отыскав очки и нацепив их на нос. — Что вообще произошло? Помню только, как полетел вниз…

Крис жестом попросил подождать и ненадолго исчез из комнаты. Вернулся он уже со стаканом холодной воды и несколькими таблетками на бледной ладони. Причин не доверять ему у меня не было, так что я послушно проглотил цветные колесики и выдул всю воду сразу, умирая от жажды. Черт возьми, ну и состояние!

— Ты оступился и ударился головой о ступеньки, — сказал Бес, сидя на кровати в черных брюках в обтяжку и в столь же черном свитере. Его распущенные эбеновые волосы, вьющиеся волнами, падали до середины спины. Кажется, этот ублюдок даже подвел свои ядрено-зеленые глазищи. — Я боялся, что не смогу тебя отбить. Ты тут же вырубился.

Он продемонстрировал мне свою руку, закатав рукав по локоть. Бинты затягивали нечто сантиметров на пятнадцать. Я не сомневался в том, что Буйный полоснул его ножом или осколком стекла. Не зря же мне показалось, что Кристиан бледнее обычного. Он лишь подтвердил мои догадки, мимолетом поведав о том, как особо отпетый покойничек расхреначил его руку ржавой опасной бритвой, выпустив немало крови.

— Твой симпатичный внедорожник пришлось бросить там, Руди. Мы едва успели унести ноги.

— А что потом?

— Богомол, конечно же, — удивился моему вопросу местный крашеный сатанист. — Мы оба истекали кровью, а ты вообще был в отключке! Нас обоих пришлось зашивать, видел бы ты недовольную рожу дока. Я помешал ему ужираться виски и смотреть какую-то сопливую мелодраму.

Я потер переносицу и вдруг понял, что голова болела не так сильно. Видимо, Крисси и правда не собирался меня травить, а накачал обезболивающими. Что же, сегодня он эпохально добр.

— Что с моей башкой? И сколько я валялся здесь, Бес?

Он забрался на кровать с ногами, скинув тапки, и уселся по-турецки, отбросив с лица вездесущие черные лохмы. Сейчас было видно, что они действительно крашеные. Около сантиметра корней оказались темно-русыми, почти светлыми на фоне угольного безобразия.

— Ну, что-то вроде сотрясения, как сказал Богомол, — ответил Кристиан. — Будет тошнить, боли замучают, не мне тебе рассказывать. Бровь пришлось зашивать, ты рассек ее так, что уделал кровью весь салон.

— Он все равно черный.

— Заткнись, Олень. Провалялся здесь ты часов шестнадцать. На улице давно рассвело.

Я выругался и откинулся на мягкие подушки, позволяя себе оценить достоинства бесовой кровати. Достоинства оказались неоспоримыми и весомыми. Что же, выходит, Билл сидит один в абсолютном неведении уже больше суток — тяжело раненый и не имеющий возможности банально ходить без помощи костылей. Отлично я о нем забочусь, как же. Инъекции и таблетки по расписанию, помощь тут как тут, жратвы полный холодильник, словом, шестизвездочный отель со всеми мыслимыми благами и услужливым персоналом. Надеюсь, он там хотя бы живой — мой несчастный постоялец. Угораздило же.

— Выходит, ты мне жизнь спас, — сухо проговорил я, стараясь не смотреть на Кристиана. — Вытащил из лап чудовища, отвез на благородном скакуне к кудеснику-врачевателю и привел в свой замок, в постельку с балдахином. За мной чертовский долг. Чего же хочет рыцарь? Чего тебе от меня надо в качестве расплаты, Бес?

Крис хохотнул и, криво усмехаясь, взглянул на меня своими маниакальными глазищами. Очевидно, этот урод захочет секса. Наверняка он все три года ждал того момента, когда я стану его должником, а его извращенные пидорские фантазии воплотятся в жизнь. А что, скорее всего, так все и получится. Он меня даже почти раздел и уложил в койку. Попал же ты, Олень. Ой как попал!

— Больше всего ты мне нравишься именно за свое отношение к ловецким правилам. Долг Ловца дороже карточного, да, Олень? — оскалился он и подполз ко мне вплотную, отбрасывая свои патлы на спину и снимая с меня очки. — Поцелуй прекрасной дамы станет лучшей наградой.

Я, вытаращив глаза, смотрел на этого кретина. И это ему, называется, стукнуло тридцать? То есть, меня осчастливили вести о том, что моя задница не пострадает сегодня, но таких ребяческих забав я не ожидал от взрослого начитанного мужика, который спал и видел, как катался по кровати с парнями вроде меня.

— Обескуражен, Руди?

— Скорее удивлен. Я думал…

Но он заткнул мои догадки собственными губами, навалившись сверху. И хотя мне хотелось разбить ему лицо прямо в этот самый момент, повышибать зубы и вырвать пару клоков волос, я попытался расслабиться под ним и не думать ни о чем. Бесовы холодные руки уже шарили по моим бокам, его язык хозяйничал у меня во рту, прощупывая остроту клыков и оценивая теплоту отдающей металлом слюны.

Сначала я честно притворялся шлангом, не реагируя и не отвечая. Потом же признался себе в том, что Кристиан шикарно целуется, а его пальцы, увешанные кольцами, творили чудеса, скользя по животу. Я сдался, и Бес довольно простонал мне в губы, когда почувствовал мои руки на собственной пояснице. Ублюдок наверняка продал душу самому Дьяволу, раз так легко смог меня соблазнить.

Мы целовались взасос, до боли в легких и искр перед закрытыми глазами. Мы катались по кровати и прощупывали сухие канаты мышц под тонкой кожей, шумно выдыхали и оскальзывались, часто сглатывали смешавшуюся слюну. Бес откровенно насиловал мой рот, сжимал губы, кусал их и зализывал, распаляя забывшегося Руди до безобразия. Глухо простонав, он спустился пальцами ниже и снова скользнул языком в рот. Я явственно ощутил, как его рука сжала мой член через ткань трусов. И тут-то что-то щелкнуло в одурманенных, хорошо встряхнутых мозгах.

— Забываешься, Бес, — ухмыльнулся я в его губы.

А потом кулак прилетел в его челюсть, и Кристиан, рыкнув, отшатнулся, потирая ушибленное место. На бледном лице моментально стал наливаться роскошный синяк. Струйка крови блеснула поперек губы и поползла через белый выбритый подбородок.

— Ну и подонок же ты, Олень, — проворчал Крис, отворачиваясь. — Редкостная гнида. Неужели я настолько тебе мерзок? Я же знаю, что ты свой. Ты трахался с Якудзой, но это не мешало тебе снимать мальчишек в Двадцать Пятом.

— У нас был уговор. Никто не просил тебя распускать руки. К тому же, я не ложусь снизу.

— Если дело только в этом…

Я поднялся с постели и кое-как встал на ноги, вновь надев очки и отерев рот от слюны. Бес, профессиональный и опытный Ловец, спец по части Калек, Тихонь и Ползунов, парень, перебивший кучу Буйных, выглядел сейчас необычайно жалко и пристыженно. Он, ссутулившись, сидел на краю кровати и смотрел на меня, как на предателя. Что-то зашевелилось во мне, что-то такое, что хотело пожалеть влюбившегося против собственной воли и разума Кристиана, но я прогнал то нечто из головы и, отыскав взглядом свои аккуратно сложенные вещи, принялся одеваться.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — сказал я гораздо мягче. — Билл не совсем в состоянии обслуживать себя, он едва в себя пришел. Пойми, Бес, ты крутой парень и все такое, но я не могу заставить себя быть с тобой. Должен понимать.

Крис достал пачку сигарет, вытащил пару штук и одну из них протянул мне, прикурив. Он медленно затянулся, выпустил струю густого, пропахшего ментолом дыма в воздух и поднялся вслед за мной, хлопая себя по карманам в поисках ключей. Наконец они металлически звякнули. Тяжелую связку украшал брелок с оскалившейся в тридцать два зуба черепушкой с повязкой на пустой глазнице.

— Черт с ним, — выдохнул он, стряхивая пепел прямо на пушистый ковер. — Я тебя понял.

Бес действительно все понял. Он вручил мне таблетки, переданные Богомолом, посадил в свою безупречно черную машину и отвез к убежищу, пообещав через пару дней заехать за мной, чтобы забрать желтый внедорожник. За всю дорогу, занявшую сорок семь с половиной минут, он не отпустил ни одной похабной шуточки и только иногда потирал челюсть, припухшую от крепкого удара кулаком. Рич, притихший на заднем сиденье, не спускал с меня злых коньячных глаз, и от этого становилось не по себе.

А потом Кристиан молча развернулся и уехал, просвистев шинами по асфальту и подняв в воздух обрывки полиэтилена и сухую прошлогоднюю листву, хрупкую, как китайский фарфор.

Вот так вот Руди Альтман отдал долг Бесу и впервые за долгое время почувствовал себя скотиной.

========== Глава 9 ==========

Правило№10: Это случается редко, но ряды Ловцов пополняются по тем или иным обстоятельствам. Чаще всего пополнение в Районе — страшная трагедия для старого ловецкого состава.

Правило №61: Становясь Ловцом, находишь в жизни много ранее неприметных прелестей. В Районе №17, одном из самых злачных мест, плен в четырех стенах иногда становится непозволительной роскошью.

ЗР (Заметки Рудольфа): Хочу сказать, что те весенние события так или иначе привели к весьма интересным результатам, несмотря на промежуточные пьянки, мордобои и едва не случившуюся поножовщину. Впрочем, в какой-то степени именно я дал начало всей той истории.

Через три дня после того, как я очухался в койке Беса, вдоволь с ним нализался и потом присветил в его сексапильную похабную морду с неизменным выражением сатанинской богичности, я узнал, что он взял отпуск и смылся в жилые кварталы. Я бы сказал, конечно, что молодой отец-одиночка соскучился по милой дочурке, что, сняв круглую сумму со счета, пошел с кровиночкой по магазинам выбирать платьица с оборочками и покупать плюшевых медведей, мороженое и конфеты, да только обстоятельства были другими. Другими настолько, что Бес, сверкая пятками, убежал переждать личную трагедию и забыться в компании единственного родного человека. Что и говорить, малышку Люцию он любил больше жизни.

Красавчик Кристиан был очень умным и умел поддержать разговор. Поговаривали, что он поступал в какое-то уж очень престижное заведение на факультет искусствоведения, да только отцовство лишило его возможности прожигать жизнь в душных аудиториях с ленивыми студентами, и наш падкий на оккультизм герой собрал свои пожитки и отправился за головами мертвецов, вооружившись не книжками и учебными ведомостями, а парой стволов. Бес и правда был кем-то из ряда вон выходящим. Он потрясающе готовил, всегда за собой следил и, кстати говоря, знал кучу всяких мудреных штук, которые не без удовольствия рассказывал нам, чисто темным воякам, на общих пьянках. Да черт, он даже пил иначе! Если мы ужирались пойлом в два счета, то этот король вампирских тусовок с аристократическим видом цедил два-три бокала весь вечер, пытаясь объяснить нам, что мы, такие невежи, даже не понимаем грани вкуса такого элитного алкоголя. Бес умел больше, чем все мы, являлся профессионалом и истинным мастером ловецкого дела. Кристиан Эберт лично завалил Говоруна, за что ему предлагали такую сумму, что можно на всю жизнь забыть о работе в Районе, но он отказался, обосновывая свой поступок тем, что разучился делать хоть что-то, кроме как потрошить нечисть и полировать коллекционные черепа.

Кристиан, я уверен, слыл потрясающим любовником, круто целовался и все такое прочее — всего не перечесть. Но мне он даже как человек не нравился. Не нравился — и все тут, а может, я просто слишком много выёбываюсь и только придумываю себе то, что Бес мне безразличен. Я ведь помню, что было около полугода назад. Помню, как однажды осенью мы сидели с ним в его безупречно черной машине на заднем сиденье, установив камеры и принявшись дожидаться завершения записи. Мы замерзли, как две собаки, потому что утром было тепло, а к вечеру поднялся ветер и сорвался дождь. Мы пили горячий кофе с коньяком и специями, курили его ментоловые тонкие сигареты и посмеивались над какой-то чепухой, как закадычные друзья: два опытных киллера местного разлива. А потом Кристиан, как-то уж очень странно улыбнувшись, обнял меня, погладил по щеке мягкой прохладной рукой и поцеловал — в очередной уже раз, но иначе, чем прежде. И сколько бы я ни говорил, что ничего не почувствовал, что мне ну абсолютно наплевать на это, в тот момент стало так хорошо, как не становилось даже с Якудзой. И Бес это знал. А я раз за разом включал идиота. Еще и ударил его неслабо…

Я даже помню, как впервые увидел его три года назад — самого сильного и авторитетного рубаку не только в нашем Районе, но и, пожалуй, в паре десятков таких миниатюрных чистилищ. Наглости во мне столько еще не накопилось, дерзости — тоже, да и двадцать два мне тогда было. Ему — крепкие двадцать семь, на которые он не сильно тянул. Но и зная, что передо мной первоклассный убийца, я при всем желании не мог бояться того, кто действительно от души жал мне руку, обещал помочь в трудную минуту. Да никто его не боялся — этого молодого мужчину, выряженного в цвета вечной скорби. Никто. Кроме мертвецов.

И он действительно помогал мне. Не раз. На что я отплатил тележкой какого-то первосортного дерьма с моей стороны.

Я щелкнул зажигалкой и закурил, глубоко затянувшись. Дым выплыл изо рта сизым туманом и растворился в душном воздухе убежища. Блядь, заебись так на душе. Аж напиться хочется. Выходит, я настолько отвратительная сука, что даже Бес не выдержал и сбежал. Смотри, Билли, как бы и тебе не разбил сердечко такой вот ублюдок и последняя мразь. Но то все шутки. Никому я ничего и никогда не разбивал.

Якудзу я действительно любил, сейчас — глубоко уважал, даже несмотря на периодические дружеские перепихи. Когда прыщавому и толстому Рудольфу было пятнадцать лет, он (я-то уж знаю) по уши влюбился в милую девчонку из параллельного класса, которая носила рыжие косички и симпатичную розовую блузочку, обтягивающую наливающуюся юношеским очарованием грудь. Обаятельная Клара, девочка весьма популярная, естественно не снизошла до местного лузера и чуть не довела его до ручки. Рудольф пытался похудеть, бегал по утрам, даже сладкое почти не ел и замазывал прыщи тональным кремом мачехи. Когда он понял, что Кларе плевать на его старания, он бросился под колеса, но водитель удачно выкрутился и даже не принял толстяка на капот.

Два года этот жирный остолоп уверял себя в том, что любовь — чепуха, да и не ему мечтать о такой роскоши. Его всё еще чмырили и унижали, купая в унитазе, ко всему прочему, добавился новый повод — малышка Руди был девственником. А потом детка поймал себя на том, что втрескался в мальчишку, который учился на год младше. Аккуратно постриженный шестнадцатилетний парнишка был тихим и малозаметным, хорошо учился и даже имел пару приятелей. Со временем толстому неудачнику удалось кое-как подружиться с Йоханом Фишером. Ради такого дела Рудольф даже читать книжки начал, и они с Фишером часто обсуждали последнее прочитанное из немецкой классики или современной и несколько сумбурной поэзии. Несколько раз они даже прогуливались после школы или сидели в парке, скармливая наглым жирным голубям ароматные булки с кунжутом.

Ко всему прочему, Йохану было очень интересно слушать рассказы нового друга о том, как его отец занимался исследованиями и нанимал Ловцов, способных схватить любую тварь и доставить ее в лаборатории для нескончаемых опытов. А потом Руди не выдержал и признался мальчишке в том, что он ему нравится.

— Ай, сука, — буркнул я, когда пепел тлеющей сигареты осыпался на клавиатуру. Думаю, если ее потрясти, то на столе останется пара килограмм разнородного дерьма. Впрочем, это не сильно меня смутило. Воспоминания накрывали, как дающий по шарам алкоголь.

Конечно же, Йохан не ответил взаимностью прыщавому уроду-воздыхателю. Он оказался не таким хорошим мальчиком, каким казалось, и распиздел всем о том, что Альтман педик, хотя тот являлся благородным бисексуалом чистых кровей. Впрочем, Рудольф с тех пор получал еще больше. Его бы насмерть забили, пожалуй, если бы не вмешался его папенька. И тут все круто переменилось. В двадцать два заморыш стал чуть ли не альфа самцом, почти двухметровой жилистой детиной, способной вышибить мозги любому, кто выбесит. А там как-то и не до любви, Якудза не в счет. Приличные бабки, неплохая физиономия, подтянутый живот, пикантный акцент и одно весомое слово «Ловец» позволяли спать с теми, на кого упадет заинтересованный взгляд. Я даже не пытался считать, сколько партнеров обоих полов прошли через мою постель и за мои же деньги. И это меня устраивало. Чертовски устраивало.

И вот теперь я здесь — в Семнадцатом Районе, одинокий палач, любитель острых перчиков, больших женских сисек и упругих мальчишеских задниц. Здесь, с поганым чувством вины из-за ухода незаменимого бойца и настоящего профессионала.

Мы созванивались с Отцом, и он лишь обобщенно сказал, что Бес действительно уже прибыл к себе домой и сменил черные шмотки на голубую джинсу и серое пальто. Каспер, заинтересовавшийся его внезапным побегом, пошарил в сети, но ничего не нашел — хотя бы потому, что Кристиан не сильно дружил с интернетом. В конце концов, этот-то уж тип заслужил себе отдых. Так пусть вернется назад таким же сволочным извращенцем с похабными ухмылками, чем вся ловецкая кодла будет смотреть мне в спину и шептаться, что Крис смылся именно из-за меня.

А потом Отец сказал, что совсем скоро наши ряды пополнятся. Что еще немного, и мы встретим нового Ловца, ибо уже три года состав отряда не пополнялся — непорядок. Не помираем мы, такие сволочи, не даем официальных мест новобранцам. Вряд ли Каспер откажет себе в удовольствии пошариться в чужих файлах и найти то, что всех нас так интересовало. И, я не сомневаюсь, именно этим занимался наш дорогой дружище с призрачным позывным. Все мы знали: Кас уже долбит по клавиатуре, пытаясь раньше всех все узнать и выведать, кто к нам мчится.

Я не представляю, сколько просидел, одержимо скуривая сигареты и выхлестывая кофе бокал за бокалом. Наверное, прошло много времени, потому что, когда совсем стемнело и комната погрузилась в непроглядную черноту, из мыслей меня вырвал стук костылей о лестницу. Билл, спустившись до середины, не пошел дальше. Он молча смотрел мне в голую спину до тех пор, пока я не повернулся к нему, прежде щелкнув свет — не хотелось бы, чтобы мальчишка оступился и полетел вниз, считая ступеньки своим веснушчатым носом.

Я не собирался спрашивать, чего он хочет. Не стал упоминать о том, что я терпеть не могу, когда на меня исподтишка пялятся — это уже профессиональное, ничего не поделать. Сразу хочется по мордасам надавать за такие вот финты.

— Ты в порядке? — спросил Билл. — Последний раз я видел тебя в той же позе в девять утра. Сейчас одиннадцать ночи.

Я странно хихикнул и поднялся с кресла, потягиваясь и щелкая позвонками. Под натянувшейся кожей можно пересчитать ребра, тазовые косточки держат на мне спадающие джинсы. А когда-то здесь висело пузо, да и сиськи у меня были покруче, чем у Якудзы. Хотя я в свое время очень резко вытянулся и похудел на отцовских препаратах, без хирургического вмешательства не обошлось — некий виртуоз удалял кожу. Шрамов, к слову, вы вряд ли смогли бы найти. А вот Бес как-то раз нашел… я мысленно выругался.

— Со мной случается такое периодически, — пожал я плечами, — просто ты не привык, дружочек. Как ты смотришь на то, чтобы поваляться на моем царском ложе, поесть какой-нибудь вредной херни и заснуть под занудный фильм?

— Это лучше, чем смотреть в потолок.

— Тогда жди меня в постели, детка, — многозначительно подмигнул я и принялся отсоединять ноутбук.

Подыгравший Билли, вскинув бровь и оскалившись, заковылял на костылях к моему священному лежбищу. Через несколько минут я уже делал рейсы «кухня — спальня», перетаскивая наверх печенья, соленые крекеры, перчики халапеньо, оливки, джем и чипсы. Вдобавок я и пару бутылок пива захватил, хотя Богомол очень не советовал Билли совмещать бухло с таблетками. Думаю, сегодня этим правилом можно и пренебречь, ибо не уверен, что пол-литра ледяного светлого свалят юного Вайнберга в могилу. Смотреть мы решили старый и местами излишне сладкий фильм «В джазе только девушки», украшением которого являлась весьма привлекательная блондиночка — куколка Мерлин Монро. Оказывается, парнишка никогда не видел эту общеизвестную черно-белую древность, но на мою краткую рецензию отреагировал положительно.

— Ты, надеюсь, пьешь? — спросил я, протягивая ему запотевшую бутылку.

— Было дело, — ответил Билл и удобнее устроился в ворохе моих пестрых абстрактных подушек.

Мы так и валялись с ним бок о бок, потягивая пиво и медленно скуривая одну сигарету за другой. Билл таскал печенье, густо вымазывал его в вишневом джеме, и мне, жующему крекеры и глотающему перцы с оливками, показалось дикостью сочетать сладкое с пивом. Впрочем, все те, кто меня знал, шарахались вышеупомянутых халапеньо и оливок.

Миловидные кисы спивались в вагоне, забившись на полку, я тупо пялился в экран, наблюдая эту десятки раз виденную картину, а мальчишка клевал носом, но вроде как еще не спал. Дым висел в комнате, словно туман, наши лица светились мертвецкой бледностью в черно-белом свете ноутбука, и только тлеющий кончик сигарет горел живым рыжим огоньком во всей этой истинно растаманской идиллии. Самое смешное, что я впервые смотрел фильм не в одиночестве, а с кем-то. Биллова бутылка опустела, он вдавил окурок в пивную крышку и, очевидно перебрав с печеньем, лежал совсем рядом, довольно поглаживая рукой голый живот. Когда я скашивал взгляд, то все чаще видел, как его сонные глаза закрываются. И вскоре он действительно уснул, тихо засопев у меня под боком.

Будь я сентиментальной крашеной сучкой, то даже слезу пустил бы от того, как мне вдруг стало спокойно и хорошо на черной гнилой душонке. Билл почти прижимался ко мне во сне, его ресницы дрожали, глазные яблоки шевелились под тонкими веками. Если немного приблизиться, можно почувствовать, как от него пахнет сигаретами, пивом и вишневым джемом, а еще — моим ментоловым гелем для душа и шампунем. Нечего и говорить, за две недели я успел к нему привыкнуть, хотя не могу сказать, что мы с ним часто разговаривали или что-то в этом роде. К счастью, парень медленно идет на поправку. Ему тяжеловато гонять по дому на костылях, но он пообещал мне, что в качестве платы за хозяйское великодушие и доброту разгребет мой холостяцкий срач, на что я лишь рассмеялся. Что же, попробуй разобрать мои баррикады, Билли, и я лично поставлю тебе памятник, если ты ухитришься отмыть мою кружку и уделанный стол!

А потом я захлопнул ноутбук, так и не досмотрев фильм, и свернулся на кровати ужом, накрывшись с Биллом одним большущим и тяжелым одеялом.

И это было чертовски охренительно — спать с симпатичным мальчишкой без каких-либо обязательств, а не спасать задницу от намерений сексуально озабоченной суки по имени Бес.

========== Глава 10 ==========

Правило№94: Если в доме долго не разгребали срач, в завалах хлама можно найти кучу интересных и давно забытых вещей, а это очень даже круто. Посему лишь редкая уборка является благом.

Правило №151: Никогда не бросай использованные презервативы под кровать. Особенно, если убирать их потом будешь не ты.

Когда я, мокрый, полуголый, с растрепанными волосами и пластырем на заживающей после подвальных приключений брови, вышел из душа, Билл, конечно же, спал, будучи нормальным человеком. Мне снова приспичило проснуться в пять утра, проспав всего ничего, и энергия уже прямо ключом из тела била — до того я выспался. За зарешеченными окнами стояла глухая беззвездная чернючая ночь, хотя вот летом в это время из моей спальни можно наблюдать охренительный рассвет — одинокое огненное солнце, поднимающееся над серой железобетонной клеткой под названием Семнадцатый Район.

Парнишка, замотавшись в одеяло, тихо сопел. Нога больше не доставляла ему тех неудобств, что прежде, и теперь он мог спать так, как ему удобно — шиворот-навыворот. Из этого кокона торчала только рука, покрытая мягкими светлыми волосками, да его карамельно-русая макушка. Видимо, когда-то, буквально пару месяцев назад, он носил очень короткую стрижку, потому что сейчас отросшие прядки едва ли падали на глаза, а укорачивать волосы он, разумеется, не мог по сиюминутному желанию в том месте, где люди перестали жить два с половиной года тому назад. Надо бы попросить Якудзу поколдовать с нашими шевелюрами. Мои черные патлы, не стриженные в силу лени год, можно собрать в кретинский хвостик на затылке, ну или зачесать на манер итальянского мафиози.

Я пил горький кофе, гонял во рту ментоловый леденец и медленно курил, наслаждаясь тем, как никотин травит мой организм. Если честно, иногда в моем логове хочется помереть от скуки, и мне даже хотелось, чтобы Билл проснулся, и мы могли почесать языками о какой-нибудь архиважной херне. Надо сказать, мальчишка вызывал скорее приятные чувства, нежели неприязнь, хотя казусы между нами были. Вспомнить хотя бы первую встречу, когда Билли едва ли не располосовал мою морду ножом. Он молчал о прошлом и ничего не рассказал о том, где жил, как нашел сюда дорогу и каким образом дошел аж до калечного гетто, ухитрившись остаться живым и почти целым, впрочем, и это — пиздецкая удача. Он вообще говорил мало и редко, односложно, и мне казалось, что он просто не знает, о чем говорить со мной — угрюмым дядькой с сигаретой в зубах и страшными кругами под синевой слезящихся от дыма глаз. А может, он отвык говорить? Сколько он жил в одиночестве, если вспомнить тот факт, что Район №20, его Fatherland, сгорел ярким пламенем заражения уже как два с половиной года назад?

Словом, у меня вообще было много разных мыслей на этот счет. И чтобы отвлечься от таких крайне сложных и утомительных вещей, я решил погонять в сети до тех пор, пока Билл не продерет свои глаза.

Ловцы молчали. Какое-то время они действительно обсуждали неожиданный отпуск Беса, приплетая в эту историю и меня. Им только повод дай посудачить — не успокоятся. Обижаться на их догадки, меж тем, есть страшный грех и великое кощунство. Между Ловцами нет тайн, ибо они — брат за брата, один за всех и все за одного, ну и прочая философско-уличная чепуха. К тому же все они прекрасно видели, как мы самозабвенно и увлеченно лизались с Бесом на общей пьянке, как всегда перебрав с бухлом. Еще ребята дискутировали на счет новичка в наших рядах. Каспер уже несколько дней назад снова проник в сеть штаба и отслеживал любую информацию, касающуюся Семнадцатого. Ничего интереснее вестей о Говоруне, который теперь красной точкой мигал на карте района, не нашлось. Впрочем, оно и к лучшему. Кто знает, какой Ловец станет нашим новым братом или сестрой. Глядишь, очередной Бес подкатит — яблоко раздора, запретный фрукт.

Я мог заниматься этой чепухой бесконечно, если честно. Было бы какие вкладки гонять. Сигарету заменил карандаш, этот несчастный деревянный огрызок, скрипящий и ломающийся в зубах. Кофе в кружке давно остыл, а за окнами рассвело. День обещал быть солнечным и ясным впервые за долгое время серых весенних дождей. А потом меня вернул в реальность Билл, спустившийся вниз, чтобы привести себя в порядок. Теперь он приспособился мыться самостоятельно, и душ больше не вызывал припадков умилительного мальчишеского смущения. Очень уж не любил юный Вайнберг сверкать голым намыленным задом перед моей хмурой и равнодушной мордой. Ну, а что мне? Вы бы знали, сколько таких задниц я успел детально рассмотреть и оценивающе облапать. Но его, признаюсь, входила в десятку лучших даже без «ручных проверок».

— Доброе утро, — махнул он рукой, сонно улыбаясь уголком губ.

— И тебе привет, — кивнул я. — Бутерброды с тунцом или паштетом?

— С первым, вторым и джемом, — дал распоряжение Билл и скрылся за дверью. Через несколько секунд послышался шорох отодвигаемой шторки и шум льющейся воды.

Плескайся, тюлень. Намыливай свое костлявое жесткое тело и подтянутую белую задницу. Плотнее завтракай, Вайнберг, ибо сегодня настал час расплаты, страшный, лютый час уборки этой захламленной, заросшей пылью и грязью хибары прославленного любителя холостяцких гадюшников. Я улыбнулся собственным мыслям, как идиот, и потопал на кухню, сооружая целую тарелку бутербродов и наливая в свою почерневшую от налета кружку кофе, а в его пока еще относительно чистый бокал — чай с двумя кусками рафинада. Мы никогда не ели на кухне. Этой традиции мы не стали изменять и сегодня, расположились на гигантской кровати, завтракая и выкуривая утренние сигареты.

Поднявшееся над районом солнце заливало светом спальню, и я задумался о том, что неплохо бы снова повесить здесь жалюзи или шторы — такие же плотные, как в убежище Беса. Свет здорово мешал спать мне, человеку, который занимался этим редко и понемногу. Зато сейчас он освещал бледное лицо Билла и играл в его светло-голубых глазах и взъерошенных волосах, добавляя в пряди золотистости.

— Так значит, сегодня уборка? — спросил он, жуя свой бутерброд с джемом и покуривая. — Куда мне все раскладывать?

— Да куда хочешь, я один фиг не знаю, где что лежит.

— И ни разу не заставил себя убраться? Здесь, блять, ходить невозможно, знаешь ли, — заметил мальчишка, и его глупые мысли показались мне невероятно уморительными.

— В моей жизни слишком много дерьма, чтобы усугублять дело еще и уборкой, — гоготнул я. — Мое убежище ждало твоих рук аж три года, так что вперед, навстречу порядку и чистоте, если еще не передумал. Мне, в общем-то, плевать, в порядке я живу или в свинарнике.

А энтузиазма ему было не занимать. По части уборки пацан оказался настоящим извращенцем, к тому же очень прытким, учитывая то, что наступать на израненную ногу он не мог. Билли, вооружившись тряпками, ведрами воды, хлоркой и мусорными мешками, начал драить мою хату со спальни, уже раскидав подушки и стащив несколько одеял, простыни и тяжеленный матрац. И откуда у него столько сил? У этого самого задохлика, узника Аушвиц-Биркенау? Хрен его знает, но справлялся он на ура.

Когда я зашел в спальню, это чудо в перчатках собирало мои узелки с сюрпризом, из-под кровати, тихо матерясь себе под нос. Малыш называл их «секретиками». Уморительная тема.

— Фу, блядь, — шикнул он, не замечая моего присутствия. Билл насобирал уже дюжину использованных презервативов и не без отвращения (еще бы!) бросал эту резиновую мерзость с высохшей внутри спермой в черный мусорный мешок. Я почему-то представил, как в полупрозрачном латексе мои потенциальные детишки превратились в усохших мумий.

— Извини, приятного мало, конечно.

Мальчишка чуть на месте не подпрыгнул, услышав мой голос почти у себя за спиной. Даже резинку выронил, но тут же брезгливо поднял и отправил к несчастным собратьям. Вы ж мои сиротинушки!

— Что за конченая привычка?

— А у тебя было бы желание вставать и идти куда-то после секса?

Билл ничего не ответил, но взгляд у него был ну очень красноречив. Мне даже неловко как-то стало, честное слово. Мы с Якудзой частенько расшатывали эту царскую кровать, и вот они — отголоски прошлого, которым суждено покинуть уютный подкроватный мрак. Настоящая трагедия.

Я сидел на сваленном матраце и наблюдал за тем, как вымывает тонны пыли эта хромая маньячка-горничная. Работы ему хватит в моем хламовнике на неделю, это уж точно. Он не один час возился только со спальней, а впереди — душ, туалет, кухня, подобие гостиной, где я обычно зависал с ноутбуком, и прихожая. Неловкое молчание нервировало и потихонечку выводило из себя. В этой комнате не существовало никаких звуков, кроме пыхтения Билла и плеска выжимаемой тряпки, скрипа резиновых перчаток. Я делал вид, что скучал, но по правде рассматривал его жилистые руки и лицо в профиль. Точеный сосредоточенный профиль.

— Ты уж меня извини, Билл, но пролей свет на мрачную тайну о том, как ты оказался в Семнадцатом, — попросил я, потому что не только ненавидел эти дебильные молчанки, но и хотел узнать, где Вайнберг жил на самом деле два с половиной сучьих года.

— Это так важно?

— Важно. Ловецкие законы. Как на зоне — если наворотил когда-то дел, то лучше излей душу. Уж точно выслушают, — честно ответил я, поправляя очки. — При желании я мог бы раздобыть эту информацию самостоятельно, но это типа не очень честно. Живем ведь под одной крышей, все дела. Не хотелось бы вгонять нож в спину.

Он отжал тряпку и закончил вымывать слой пыли под койкой. С моей помощью Билл втащил на нее матрац и принялся застилать. И как он так шустро управляется, будучи формально одноногим?

— Я не живу в Двадцатом с тех пор, как его эвакуировали, — тихо и неохотно заговорил Билл. — Просто так получилось, что у моего деда поехала крыша. Когда я был маленьким, меня на все каникулы отправляли к нему в горы, в охотничий домик с отмазками, мол, воздух там чистый. Ребенку на пользу. Мы валили дичь в окрестных лесах и, в принципе, неплохо проводили время. Дед хотел, чтобы после окончания школы я перебрался к нему и тоже стал охотником, как и он. Я страшно ему нравился. Ну и перспектива шляться по лесам с ружьем наперевес до самой смерти с любимым метким протеже.

Я тактично молчал и слушал, пока не понимая, причем тут его спятивший дедок, если речь идет о визите в Семнадцатый район. Мальчишка закинул на кровать подушки, подтянул сползающие джинсы и занялся горами хлама на полу.

— А потом город объявили зараженным. Мы ждали эвакуационные вертолеты, сидели на своих пожитках, тряслись в ужасе, собственными глазами видя то, как те, кого мы знали всю жизнь, превращаются в монстров. Лет десять подруга матери ходила к нам по субботам на чашечку кофе, а тут заявилась в пятницу — с ног до головы в кровище, слетевшая с катушек полумертвая тетка, жующая чью-то руку. Она разбила окно, переломала половину мебели и едва не задушила мать, пока отец не снес ей башку из дедовой двустволки. Наверное, от нее и заразились родители. Я не знаю. Уже никогда не узнаю. Да похуй.

Мне показалось, что он вот-вот расплачется, швырнув грязную тряпку в стену от злости и отчаяния, от пожирающей боли. Я не мог его понять. Мой отец был жив и почти здоров, мать погибла много лет назад, а на мачеху плевал с высокой колокольни. Билл, и это видно, сожалел о смерти родителей, с трудом верил в нее и упорно не желал принимать факт того, что остался один.

— Нам оставалось переждать всего одну блядскую ночь, вертолеты и автобусы были в пути. Да только вот мне не дали шанса на счастливое спасение. Под утро я проснулся от того, что меня тормошит дед с ружьем за спиной. Я испугался, я пытался кричать, но получил за это только кляп в рот да пару щедрых затрещин. Он считал, что в горах безопаснее. Он был убежден, что эвакуация не поможет, и все мы так или иначе станем живыми мертвецами. Верил, что в разряженном горном воздухе инфекция не живет.

— А потом ты стал жить в горах?

— При этом выбираясь на охоту в Двадцатый, лежащий от нас в трех часах пути, — кивнул Билл. — Дед заставлял меня палить по ходячим и срезать их скальпы в качестве трофея. Мы играли в индейцев. Он был Черным Гризли, а я — Маленьким Лисом. Один скальп — одно очко. За вылазку я обязан был насобирать не менее пяти. То есть, немало, не мне тебе рассказывать. А выбирались мы часто.

— И ты не пытался бежать?

— Как же! Еще как пытался и сбегал раз шесть!

— Так что же?..

Мальчишка поднял в воздух руку и продемонстрировал мне свои пальцы. Я не сразу понял, что несколько из них кривые и плохо гнутся. А еще он приспустил брюки. Я увидел на оголенной белой коже толстые розовые рубцы, рваные и крупные. Ясное дело, раньше я не мог их видеть. Хотя бы потому, что голого Вайнберга я видел только в душе и то совсем плохо — в силу клубящегося пара и собственного хренового зрения. В очках в душе не постоишь.

— За каждый побег он порол меня ремнем до одури, а потом втирал в разорванную кожу крупную соль. Ну или ломал пальцы, — горько улыбнулся парнишка. — Кроме указательных. Их не трогал, нужно стрелять. Он на самом деле старался уберечь меня и защитить, как бы там ни было. Просто он был немного сумасшедшим и все делал по-своему.

— Но здесь-то ты как оказался? Все-таки смылся? — не унимался я.

— Старик откинулся. Он давно начал сдавать, а с два месяца назад двинул кони, попросту не проснувшись. Тогда я и свалил, прихватив две сотни, свои пожитки и дедов грузовик, который сдох за сотню миль до Семнадцатого. Я искал живых, Рудольф. Я так хотел найти родных, что не спал по нескольку суток и все шел и шел по шоссе, каким-то чудом не натыкаясь на ходячих. А потом я пришел сюда. И если бы не ты, то те безрукие и безногие суки набили бы свои брюха теплым свежаком.

— Мне жаль, Билл, — сказал я, потому что не знал, что можно сказать еще.

— Иди нахер со своей жалостью.

Наверное, мне следовало уйти из спальни и оставить его одного, наедине с мыслями, но я поднялся с пола и крепко обнял мальчишку за костлявые плечи, а он не отстранился и даже не вмазал мне как следует за такие фокусы. Вместо этого Билл горько вздохнул и тихо поблагодарил меня, похлопав по плечу. И я знал, что он сделал это не потому, что хотел поскорее отвязаться.

А потом взревел ноутбук.

Хакерские замашки Каспера наконец дали свои плоды.

В Район№17 добирался новый Ловец с позывным Птичка, и я еще не знал, как она зачирикает и какие проблемы на мою голову привезет.

========== Глава 11 ==========

Правило№12: Стебать новичков запрещено. Все мы когда-то спускались на священные земли Семнадцатого впервые.

Правило №19: Никогда не теряй бдительности. Кусая яблоко, помни: даже его сладкая и белоснежная мякоть может оказаться отравленной. Говоря по-человечески, в каждом из нас притаился пиздец, так что не прошляпь его с чужой стороны, будь добр.

К тому времени, когда настал день приезда нового Ловца, мое убежище (и это невероятно) сияло первозданной чистотой и каким-то внеземным, охренеть каким непривычным моему поросячьему взору порядком. Билл сотворил получудо, а, может, и нечто большее, справившись не только со спальней, гостиной и прихожей, но и с душем, уборной и даже кухней, где не продохнуть было от гор посуды и ящиков с провиантом. Я никогда бы не подумал, что на нескольких столах может уместиться СТОЛЬКО посуды. Я до сих пор не верю, что такую гору возможно было отмыть за каких-то полдня.

С моей кружкой, не мывшейся более года, тоже произошло некоторое приключение. Оказывается, под слоем кофейного, абсентового, пивного, коньячного и шнапсового налета скрывалась симпатичная рыжая керамика с абстрактным рисунком. Честно говоря, на моем отмытом столе она смотрелась теперь так же дико, как и какой-нибудь размалеванный клоун со связкой шариков посреди глухого леса или же нашего района.

Чистые тарелки, отдраенные столешницы, сияющий душ и девственно-белый унитаз. Отмытые окна и аккуратные стопки бумаг, заправленная кровать и отрытый под горой вещей диванчик, притаившийся в углу комнаты и благополучно забытый мной черт знает когда. И Билл. Взмыленный, уставший, растрепанный, но до жути счастливый мальчишка, который, боже, даже неплохо готовил, всяко лучше, чем я. Ваш покорный слуга — мастер лепить бутерброды и разливать по чашкам кофе, но заставьте его сварить макароны или пожарить яйца — еда сгорит вместе с кухней ко всем чертям.

Когда мы некоторое время жили с Якудзой, ей тоже приходила в голову идея разобрать мою вакханалию. Наоми с твердым намерением выдраить тут все вооружилась перчатками, ведрами и тряпками, но бросила свою затею уже после попыток отмыть душ. В итоге она назвала меня свиньей и завелась, как ненормальная, кроя матом и гоняя меня мокрой тряпкой по комнатам. Словом, из-за меня она проиграла свой первый бой — бой с оленьим бардаком.

Я думал обо всем этом, когда валялся на своей кровати и смотрел в потолок, чувствуя тепло Билла под боком. Несмотря на отрытый диван, мы остались здесь, на этом гигантском ложе, и хотя засыпали мы целомудренно, по разные стороны, уже несколько раз я просыпался оттого, что обнимал во сне мальчишку. Иногда он и сам подползал ко мне во сне, потому что я вечно нарезал круги по кровати и стаскивал одеяла себе. Благо, Вайнберг, видимо, спал как убитый и ни разу не посмотрел на меня косо. На часах почти восемь утра, а к десяти Ловцы встречаются у посадочной площадки, ибо сегодня наши ряды пополняются новой сорви-головой со слащавеньким позывным Птичка, о которой умница Каспер успел кое-чего нарыть. Мы уже поспорили на пару бутылок отличного бухла: как же выглядит наша птица? Я ставил два литра настоящего немецкого шнапса на то, что «ловчиха» окажется белой женщиной около тридцати лет, комплекции крепкой, жилистой, такой, какая была у Якудзы. То есть, около семидесяти пяти килограмм веса и на 5 дюймов ниже меня. Сама же Якудза предполагала, что Птичка — все еще сопливая тощая девица с бреднями в пергидрольной башке, попавшая сюда «чисто понтануться». Каспер, уже ознакомившийся с биографией новенькой и ее фото, тактично молчал, позволяя нам делать ставки, страдать ерундой и всячески развлекаться.

Ловцы терпеливо выжидали, набрасывая варианты и поминая благим словом Беса.

— Ты снова на задание? — спросил сонно Билл, продирая глаза.

— Вообще-то нет, — признался я, застегивая ремень, чтобы с костлявых бедер не упали джинсы. — Помнишь, я говорил о Птичке? У нас сегодня что-то вроде пополнения, а Закон обязывает встречать нового Ловца с почестями и максимальным радушием, которое мы обычно лепим на кислые рожи.

Мальчишка поднялся в постели и натянул на тощий торс одну из моих относительно «спокойных» маек без блюющих котов, динозавров, диснеевских мультяшек, бандитских рож, бабских бабочек, фаллосов с идиотскими улыбочками и прочего яркого дерьма. Кажется, его немного смутило слово Закон. Что же, неписанный кодекс Ловца мы, в отличие от действующих на территории района правил, почитали и соблюдали. То есть, если согласно кодексу все мы когда-то слушались Беса, встречали новичков, безропотно исполняли приказы Отца и всё такое, то в «жилых резервациях» дебоширили, как хотели, курили в общественных местах, пили прямо на улице и постоянно лупили кого-нибудь, как герои «Заводного апельсина». Помню, как-то отмудохал легавого за то, что он остановил меня за превышение скорости. Сломал ему нос, вывихнул руку и разбил бровь. Бессмертный я, что сказать.

— Тебе не понять, — пожал я плечами и закурил. — Закон, дружочек, такая штука, которая существовала еще до моего рождения.

Билли лишь развел руками и спорить явно не собирался. Он с благодарностью принял сигарету, но пепел мы теперь, будучи цивилизованными людьми из вычищенного убежища, стряхивали в пепельницу, а не туда, куда придется. Мне вдруг подумалось, что пепельница Беса, эта кошачья черепушка, была изумительна.

— Может быть, поедешь со мной? — спросил я. — Познакомишься с ребятами, они давно хотели на тебя посмотреть.

— А Закон? Ведь я не Ловец.

— В правилах нет и слова о таких, как ты. А все то, что не запрещено, стало быть, разрешается. Так что собирайся, дружочек, посмотрим, что за птица попала в наши сети на этот раз.

И мы поехали, отвлеченно болтая о всякой чепухе и слушая, как разрывался голос Элиса Купера в моем кислотно-желтом внедорожнике, летящем по серости заброшенных асфальтовых дорог. Дома, как карточные башенки, уходили в пасмурное небо, а деревья тянули в разные стороны черные и мокрые после ночного дождя ломаные пальцы. Мне даже удалось заметить в зеркало заднего вида, как дорогу перебежал Буйный и тут же нырнул в гигантский мусорный бак, явно оглушив грохотом полквартала, но старина Купер перевыл буйную канонаду этим утром.

— И ты… ты действительно не боишься выходить сюда каждый раз? Зная, что опасность прячется за каждым чертовым углом? — спросил Билл, явно рассмотревший перебежку Буйного вместе со мной. Он смотрел на меня круглыми глазами. Глазами подростка, если хотите. Было что-то теплое в его взгляде, что-то невинно-детское и пахнущее утренним печеньем с молоком, материнской заботой и ее поцелуями на ночь. Словом, всем тем, чего я никогда не знал.

— Боюсь, конечно. Я же не дурак. Но это моя работа — делать вид, что не боюсь. Меня не год и не два готовили к тому, чтобы стать Ловцом. Я многое видел. А страх перестает так ощутимо трепать тебе нервы, когда знаешь, как свернуть ему шею, знаешь ли.

— Они когда-то были людьми…

— Но сейчас они не люди, Билл, — поставил я точку. — Они не помнят собственного имени. Единственное, что они знают наверняка, свежая человечина — шикарная закуска в Семнадцатом. Они не побрезговали тобой, дружок. И, если уж на то пошло, когда это ты сам стал бояться? Ты, шпана, завалившая не одного и не двух таких «людей»?

Билл поджал губы и отвел взгляд. Я понял, что взял лишку. Понял и погладил его плечо, как-то нелепо и скупо извинившись, на что он кивнул и несколько рвано выдохнул, утонув, видимо, в потревоженных воспоминаниях.

Не отрицаю, что я когда-то и сам думал об этом. Думал, что никакой я не Ловец, а самый настоящий убийца, вышибающий мозги тем, кого, по идее, можно было бы вылечить с помощью чудо-лекарства. Отец и ученые всего мира постепенно старались идти к этому, но даже крысы, которым подсадили вирус, на лечение не реагировали от слова совсем. Здесь все иначе. Кто не сожрал — того сожрали, кто не смог убить — того убили. Ко всему прочему, нас вынуждали максимально избегать убийств и ловить особей живьем. И лишь изредка мы с Ловцами выходили в район на зачистку.

Когда мы приехали, Якудза, Каспер и Малыш уже ждали у пустой посадочной площадки. Странно было видеть эту компашку без одного ублюдка в черном, ну да черт бы с ним. Наверняка Бес сейчас возится с дочуркой и чувствует себя более чем прекрасно.

— Только посмотрите, кто тут у нас, — с дружественной хитрецой улыбнулась Якудза, пожимая руку Биллу. — Ты и есть тот знаменитый счастливчик, которого спас наш недалёкий братец по ремеслу?

— Приятно познакомиться, Билл, — склонил голову мальчишка, и ребята грохнули смехом.

— Охуеть, он вежливый! — гоготнула двухметровая детина в сто двадцать килограммов ирландского веса с позывным Малыш, растрепывая рыжую бороду.

— Уж повежливей тебя, — заметил Каспер.

Мы коротали время тем, что перетирали всякую ерунду, напоминая друг другу о ставках на внешность Птички и предполагая, кто же из нас останется в выигрыше. Билл с интересом наблюдал за всем этим. Было видно, что Ловцы его, конечно же, за своего не принимают, но тем не менее относятся к нему со снисхождением и максимальной с их стороны добротой. Скажем так: его не послали, не избили, не обложили матом до третьего колена, и это уже неплохо, заверяю я вас. Бес наверняка уже подбивал бы к мальчишке клинья. Он ни одной задницы не пропускал. И подкатывал он, надо сказать, как сам Бог.

— Так ты тоже хочешь стать Ловцом? — спросил его Каспер.

— Мне бы на ноги встать, и то событие, — честно признался Билл.

Якудза улыбнулась и вытащила из кобуры пистолет — старый, но блестящий и тяжелый. Она всегда держала оружие в безупречном состоянии, будь то снайперская винтовка, армейский нож или один из ее коллекционных кольтов. Перезарядив, она протянула его юному Вайнбергу и показала пальцем на пустую бутылку, одиноко стоящую в метрах сорока от нас — лично я видел только темную точку на еще более темном мокром асфальте.

— Ну-ка, солнышко, попробуй попасть в бутылку с пяти выстрелов, — приятно прищурилась Наоми, милая женщина в которой просыпалась не так уж и часто. Вокруг ее черных японских глаз собрались морщинки. Скоро стукнет сорок, что ж поделать.

И Билл, вытянув перед собой руку, распределив вес на ногу и костыль, поспешно прицелился и нажал на курок.

Ребята присвистнули. Я охренел. Я был уверен, что услышу только выстрел — парень почти не целился и очень неудобно стоял, да и темная бутылка сливалась с посадочной площадкой. Но за грохотом выстрела прозвучал и звонкий взрыв стекла, разлетающегося зелеными ошметками по асфальту. Якудза зааплодировала. Малыш довольно кивнул головой, а Каспер поднял вверх большой палец. Мы не очень-то верили в случившееся и заставили мальчишку расстрелять еще пару импровизированных мишеней в виде пустых банок, пластмассовых стаканчиков, мусорных баков и прочего разномастного дерьма. В конце концов, я вытащил монетку из кармана и поставил ее ребром в метрах пятнадцати от нас.

Монетку разорвало пулей.

За несколько минут выяснилось, что паренек стреляет лучше всех нас вместе взятых. Наверное, он уступил бы только Бесу, который выпускал пули с такой же поразительной точностью, но делал это еще быстрее и обладал потрясающей интуицией настоящего стрелка. Пожалуй, если бы не его перебитая нога, он показал бы и более впечатляющие чудеса, но пока Билл только светился, как медаль, и принимал комплименты Ловцов. Наверное, я бы мог попросить Отца взять его на обучение, как следует зарекомендовать. Наверное. Но лучше бы мне пока даже не думать об этом.

И тут на небе появилась черная точка приближающегося вертолета. Все мы замерли в ожидании, пока точка росла, превращаясь в огромную жестяную банку, пока неказисто и неловко приземлялась, шинкуя воздух лопастями и оглушительно воя. Якудза нехорошо прищурилась, высматривая пока еще незаметную Птичку, и я прекрасно видел этот ее взгляд, не предвещающий ничего доброго. Две женщины в районе. Нихуя хорошего не выйдет, если птице захочется посягнуть на лидерство Наоми. Да она на ней все патлы повыдирает!

Лопасти вертолета сбавляли темп, вращались все медленнее, нарезая пасмурное марево утреннего района тонкими ломтями, как куски парного мяса. Апостол заглушил свой металлический летающий саркофаг и спрыгнул на землю первым, салютуя нам. Якудза точнее всего предположила внешность спустившегося с небес Ловца, выиграв нехилую партию первосортного пойла. За Апостолом, приземляясь на черный мокрый асфальт, слетела эта птица, действительно в каком-то роде пернатая деваха с длинными, крашеными и торчащими волосами соломенного цвета, тощая и хрупкая, как воробушек, с огромными светло-карими глазищами. Коричневая одежда болталась на ней, как мешок из-под цемента. На тощих запястьях целые полчища фенек, на ножках — крохотные сапожки, за спиной — непомерно здоровый рюкзак. Малыш тут же бросился на подмогу, принимая из рук Птички ее мешок, куда при желании можно и труп запихать. Девица облегченно вздохнула и лучезарно улыбнулась, помахивая нам ручкой.

— Двуличная сука, — чуть слышно шепнула Якудза и первой подошла к новенькой, пожимая ее руку и мило улыбаясь.

Вскоре мы уже знакомились и обменивались напускными и шаблонными любезностями. Мишель Рено, двадцатитрехлетняя француженка, отлично общающаяся на чистом английском, успела поработать в довольно жарком Районе №24. Ее специальность, ее хобби и главная страсть — Калеки, и мы даже подивились тому, что именно калечным экспертом слыл пройдоха Бес. Удачи ей, если она попытается переплюнуть Кристиана!

Особенно широко и ласково эта сучка улыбалась Биллу, обнимая его вместо приветствия и стреляя своими подведенными глазками. Я понятия не имел, с какого хрена эту полудохлую дистрофичку перевели в самое пекло, но она явно не нравилась мне, хотя Малыш и Билл, кажется, оценили ее весьма высоко. Каспер как всегда был молчалив и нейтрален по отношению ко всему происходящему. Он прекрасно делал вид, что не знал заранее и имя Мишель, и ее возраст, и внешность, и то, откуда она к нам заявилась. Потрясающий актер, скажу вам. Актер, который сидел на капоте своей машины и загадочно, словно Леонардовская Джоконда, улыбался, наблюдая за развернувшимся цирком.

— Предлагаю через неделю отметить пополнение! — оскалился Малыш, потирая руки. — Все встречаемся у меня, лично ставлю выпивку!

— А молодой человек присоединится к нам? — улыбнулась Птичка, посматривая на Билла. Тот зажато стоял и странно улыбался. Вот дитё, а. Наивный болван!

— Район исполнит все твои желания, куколка, — подмигнул Малыш, и меня перекосило.

И тогда я понял, что есть в этой самой птице что-то действительно подозрительное и нехорошее. Якудза, перебросившаяся со мной взглядом, считала точно так же, щуря глаза и поджимая губы. Только Билл не ждал подвоха, наивно клюнув на флирт этой пергидролизной сучки.

Тупой он, как не знаю что.

Тупой — клянусь богом, в которого не верю.

========== Глава 12 ==========

Правило №312: Привязанность к кому бы то ни было в районе — вещь пагубная и страшная. Избегай ее, друг, и будет тебе счастье.

ЗР (Заметки Рудольфа): Даже когда мне становится крайне херово, на помощь приходит мастурбация — самая безопасная и приятная штука, готовая снять напряг за пару минут.

Я стоял в душе, опираясь левой рукой на стену, чувствовал, как горячая вода упругими струями бьет по коже, как гремит в комнате, как омывает лицо, не позволяя раскрыть глаз, и, закусывая губы, гладил собственный твердеющий член. От пара здесь дышится тяжело, от нарастающего возбуждения еще сложнее, и голова идет кругом. Сердце колотится быстрее.

— Блядь, — выпускаю сквозь сжатые до боли зубы, запрокидываю голову, провожу рукой туда-сюда, медленно и убивающе.

Я чувствую себя прыщавым школьником, мастурбируя в душе, и тоскую по тем временам, когда жил один и занимался этим там, где удобно — в основном, в кресле перед ноутбуком, за просмотром какого-нибудь немецкого классического порно. Мне не хватало звуковых сопровождений, мне было страшно обидно оттого, что Якудза послала меня нахуй, едва я предложил скоротать вечер и помочь друг другу расслабиться, меня убивал факт того, что приходилось лишь шипеть от возбуждения — даже вода вряд ли заглушит гортанный стон.

Рука скользит по мокрому и скользкому члену все быстрее, у меня почти дрожат ноги, и через несколько мгновений я хватаю ртом воздух вместе с горячей водой, а по кафельной плитке стекает молочно-белая полупрозрачная сперма — густой плевок, смываемый струями из душа. Я часто дышал, крепко проклинал последние события и то, что кончил так быстро, точно какой-нибудь подросток. Блядь, да это уму непостижимо! Так завестись из-за того, что Билл улыбался этой блондинистой сучке Мишель!

Перед глазами снова всплыло его улыбающееся лицо, и я саданул кулаком по кафельной стенке. Вот же ж гадство. И с какого дьявола во мне проснулась ревность?

Я включил ледяную воду, заставившую мои зубы отбивать стаккато, но она нихрена не отрезвляла от всего этого дерьма. Мокрые волосы липли к лицу и шее. Я щедро ливанул на губку ментоловый гель и лениво повозил ей по коже. Никакого настроения мыться-бриться не было, хотя сегодня священный для этих дел день недели — понедельник. Птичка бесила меня со дня своего первого визита в Семнадцатый, то есть, уже чертову неделю. Билл, улыбающийся ей, нервировал тоже, хотя в меньшей степени и только в силу своего кретинизма по отношению к вопиюще-очевидному флирту.

С тех пор мы разговаривали совсем немного, и я все чаще ловил себя на том, что жду наступления ночи, когда завалюсь с ним рядом и провалюсь на пару часов в никуда. За пять суток я почти не спал, возился с отчетами и поэтому был еще злее, чем обычно — ненавидел эти кипы бумажек и горы писанины, ведь Отец по-человечески не мог назначить на это дело кого-то кроме меня. Ежемесячно мне приходилось писать подробнейший рапорт о проделанной работе, прилагать ко всей этой ереси кучу файлов, фотографий, записей и тому подобное. Ко всему прочему, встреча с Говоруном прибавила мне лишних двадцать страниц работы. Да гори оно все синим пламенем!

Конечно же я понимал, что ревность — просто край кретинизма. Мы прожили под одной крышей всего месяц, Билл только-только стал пытаться осторожно разрабатывать ногу, и впереди еще много возни с искалеченной конечностью. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрели заказанные мной ребята, как смотрела влюбившаяся Якудза и сам я — некогда втюхавшийся в Йохана подросток. Мы ведь даже друзьями можем назваться с огромной натяжкой, но уж очень льстило мне, что Вайнберг обязан мне жизнью, что именно я нашел его, а не какой-нибудь Бес или Каспер. «Это судьба», — сказал бы я, верь в предначертанное и неизбежное. Но подобная дрянь мало привлекала меня, и пусть приход Билла станет просто приятной случайностью в мою пользу.

Он даже не был моим типажом. Я еще не был в него влюблен, но становилось мерзко от того, что кто-то ему понравился кроме меня. Меня не совсем впечатляли светлые молоденькие мальчики типа него — веснушчатые и большеглазые, больше напоминающие детей, нежели юных взрослых, прошедших через пламя вируса и преследующей смерти. Я был ценителем красоты продажной и дешевой, почитателем этих худых и ломаных тел, прошедших десятки постелей, если не сотни. Таким было просто смотреть в глаза. Таких можно самозабвенно трахать и не думать, что сказать наутро, ведь резонно молча уйти, бросив на постель пачку зеленых. Но что-то в нем было такое, что противоречиво тянуло к себе, заставляя сначала беситься, потом уходить в душ, а после — пристыженно наяривать под шум воды и забрызгивать спермой гнева и отчаяния вылизанные до блеска холодные стены.

И все бы ничего, но сегодня Малыш, наш огненно-рыжий ирландец-шкаф по имени Броган Уолш, закатывает знатную попойку с блекджеком и шлюхами. В общем, ловецкий состав сегодня обмывает пополнение, и, черт подери, Билл у нас почетный гость, так приглянувшийся Птичке-мозгоклюйке. Зная Малыша, ничего адекватного ждать не стоит. Он крайне щедр на выпивку, отличный кальян и дурь по особым праздникам. Да этот амбал наизнанку вывернется, но ни одна живая душа не выползет из его убежища на собственных ногах этой ночью — клянусь. Как всегда ужремся и будем пару дней приходить в себя, хватаясь за головы и сшибая лбом косяки.

Один раз мы даже псилоцибином закинулись. Это такие миловидные грибочки, дающие по шарам первосортными галлюнами спустя минут двадцать-тридцать, как съешь несколько шляпок и ножек. Надо было видеть, как нас тогда вставило. Ямайской ганже (той самой, настоящей, с солнечной Ямайки, пропахшей соленым воздухом Карибского моря) до грибов далековато будет.

Я кое-как выполз из душа и, намотав полотенце на тощие бедра, прошлепал в спальню, потому что забыл взять с собой шмотки. Ничего оригинальнее джинсов с темно-синей рубашкой, болтающейся на мне, как на вешалке, в голову так и не пришло, впрочем, я и не собирался производить впечатление. С Якудзой явно ничего не перепадет. Ни сегодня, ни завтра. Похоже, она слишком озабочена Птичкой, а бабский коллектив — штука тотально разрушительная даже в далеком Семнадцатом Районе. Билл и сам был готов. Я выдал ему светло-голубые джинсы и черную рубашку, которую у меня когда-то бросил Бес. Я даже помню, как мы приехали ко мне, вымокнув под дождем, как уличные собаки. Кристиан, и это удивительно, в тот день приехал за патронами, потому что свои расстрелял, а до визита Апостола оставалось еще несколько дней. В общем, надо сказать, шмотки эти парнишку красили, а его лицо, и без того бледное, аж светилось с черной одеждой.

— Ну, к слову, можно ехать, — сказал я, посматривая на время. Часы показывали почти восемь вечера, а спиваться мы намеревались часов этак с десяти. Малыш далековато живет от моих кварталов.

— Ты уверен, что твои друзья хотят видеть меня там? — с большим сомнением спросил Билл. Странно, но он будто перехотел ехать. Эй, Ромео, тебя, вообще-то, ждет крашеная шаболда. В отличие от меня, тебе секс как раз таки и светит.

— Мои друзья, — подчеркнуто произнес я, поправляя на носу очки, — вряд ли. А вот Птичка горит желанием, так что не откажи этой курице в радости поглазеть на молоденького мальчика.

— Чем она тебя так раздражает? — недоуменно спросил Билл, поднимаясь с трудом, но довольно шустро следуя за мной на своих костылях.

— А, ничем. Просто блондинок не люблю.

На самом деле потому, Билли, что эта сука тебе нравится. Я понятия не имею, что там у нее в душе, какой она на деле человек, но почти уверен, что перед тобой крутит жопой двуличная стерва, которая спит и видит, как бы охмурить такого придурка и от души трахнуться. Как только мы сели в мой внедорожник, я сразу закурил, убивая сигарету в несколько нервных затягов. И думалось мне, я еще много выкурю, прежде чем опьянею достаточно для того, чтобы забить на все и радоваться литрам виски, дыму крепких сигар, проспиртованным разговорам и своим слезам, проливающимся на каждой основательной пьянке.

Броган Уолш, он же Малыш, ошивался в районе уже четыре года и слыл отличным Ловцом, способным схватить любого паршивца, на которого покажет пальцем местный божок Отец. Его убежище являлось типичной холостяцкой хибарой, правда, бронированной. В комнатах царил бардак, и все мы знали, что относительно чистая гостиная — всего-навсего маскарад: все шмотки надежно запихивались на время общей пьянки в шкафы и темные углы. А еще в его апартаментах можно найти настоящий ирландский килт и волынку. Каждый раз, глядя на клетчатую «юбчонку», я представлял в ней огромного рыжебородого ирландца с чудовищно волосатыми ногами. От этих мыслей меня неволей передергивало. Вот Билл смотрелся бы в килте весьма сексапильно. Ох и хотелось же мне ударить себя за эти идиотские фантазии!

Приехали мы последними. Малыш, скалясь во все тридцать два, встречал нас с мальчишкой, открывая дверь, как заботливый и радушный хозяин, кем он, впрочем, и являлся. Якудза непринужденно разговаривала с Птичкой, выряженной в желтую футболочку и коричневые брюки, отчего походила на канарейку. Знал я, что такое непринужденность Наоми. Эта тридцатисемилетняя оторва с чертами лица больше японскими, чем американскими, могла с улыбкой всадить нож в живот, провернув его пару-тройку раз и превратив кишки в кровавое густое месиво. Жаль, что она не сделает этого сейчас. Жаль.

Каспер, прозванный так в силу того, что был абсолютно лысым и крайне бледным, скромно сидел на диванчике и протирал стаканы с маниакальной дотошностью. Клянусь, такие вот мирные дядечки сначала чистят посуду, а потом кому-нибудь мозги на стенку вышибают.

Нас заметили сразу. Якудза обняла, Каспер пожал руку, Птичка поцеловала в щеки, но Биллу уделила несколько мгновений больше. Она пожирала его светло-карими глазами, как огромный рожок сливочного мороженого с миндалем и клубничным джемом — одержимо и слишком очевидно. Это все видели. Но Броган быстро разрулил ситуацию и, не оттягивая момента, начал разливать пиво, чтобы потом уложить нас виски, мартини или еще чем-нибудь из своего бара.

— Так значит, вы, ребятки, здесь типа тертых калачей? — спросила Птичка, потягивая светлое пивко в запотевшей кружке и наматывая на палец локон крашеных лохм. — И кто из вас самый опытный?

— Я, — ответил Каспер, проработавший в общей сложности более пятнадцати лет. Он непринужденно курил и был спокоен, как удав. Ему безразличны практически все вещи на свете, и уж Мишель — в первую очередь. — На моем счету не один год ловли. Но безусловный лидер Семнадцатого, конечно, Бес. Верно, Наоми?

Малыш опрокинул кружку почти залпом и расхохотался, словно какой-нибудь бородач из средневекового фильма — хмельной трактирщик с намечающимся пузом и искрами в глазах.

— Она все равно никогда не признает этого! — усмехнулся Броган. — Ровно как и Олень никогда не признается в том, что впервые переспал в двадцать один!

— Шел бы ты! — шутливо вскинулся я, подливая пива. — Зато тебе и скрывать не надо того, что ты бабник, каких поискать надо! Берегись, Птичка — пощипает Малыш твои перышки на хмельную голову!

Ребята грохнули смехом, расплескав хмельное пенное золото по поверхности низкого столика. Мишель лишь скромно прохихикала, мерзко так, по-крысиному, хотя, думаю, мне кажется так потому, что она меня раздражает. Она курила легкие сигареты и все также крутила волосы, посматривая на тронутого пивом Билли. Билли, в свою очередь, как-то странно поглядывал на нее. Кретин! Дать бы тебе по башке, чтобы не пускал слюни на двуличных ведьм. Я-то таких знал. Все знали. Считайте, что это предрассудок, моя вредность, что угодно, но Мишель меня нихуево так раздражала.

— Ты пришла конкурировать с Бесом, Птичка, — как можно ласковее произнесла Наоми, выдыхая сигаретный дым. — Он настоящий гений, охренительный боец, который стоит десяти. Странный парень, но стрелок от бога.

— А почему его здесь нет?

Якудза скосила на меня взгляд, чуть изогнула уголок пухлых губ. Она, конечно же, знала о моей бисексуальности и не подъебывала по этому поводу, за что я был ей до чертиков благодарен. Святая женщина.

— О, он растит милую дочурку, — отмахнулась она, — решил навестить малышку, подзабив на дела в районе. Что только ради любимых не сделаешь?

— Полностью соглашусь, — проворковала Птичка и вновь откусила от Билла целый шмат своим ненасытным взглядом. Мне хотелось дать ей крепкую затрещину.

Вскоре в ход пошла тяжелая артиллерия, и мы пили виски стопку за стопкой, скуривая горы сигарет и заводя все более и более неадекватные разговоры на пьяную голову. Мальчишку нехило сшибало, он не особо понимал, что происходит, пытаясь слушать наши пропитые бредни. Птичка была самой трезвой, она прижималась тощим бедром к Биллу и иногда шептала ему что-то, пошляцки хихикая. Якудза почти лежала, постанывая и кряхтя, какая она дура, что снова так нажралась. Я, Малыш и Каспер все еще соображали и курили так много, что люстра тонула в дыму, и комнату заливал желто-серый туманный свет.

— И я его кааак херанул! — грохнул Броган, хлопая в гигантские ладоши так, что мы подскочили. — Мозги по стене ползут, кровь из башки льется, а вонь-то какая стоит! Думал, выблюю бифштекс прямо на новые ботинки!

— … Ну мы с Бесом и пошли, — плел я неповоротливым языком с чудовищным акцентом. Надо сказать, половина слов шла на немецком, но ребят это не особо заботило. Тут главное слушать, кивать и вовремя ругаться. — Идем мы, значится, в подвал. Темно, ни хрена не видать! Только слышим — шорохи всякие, ну, эти уроды там гоняют по складу. Поднимаем камеру, а в трубах киса лежит с развороченным пузом. В кишках Говорун. Scheiße!* И, сука, так смотрит, так смотрит — аж дрожь по шкуре бьет. Пиздец, короче.

— Бес вообще толковый парень. Стоящий. Он хоть и стёбнутый малость, но огонь мужик, — повторял раз за разом Каспер и опрокидывал одну стопку за другой. — За малую свою шею скрутит. За нас шею скрутит.

А потом мы все дружно подпрыгнули от стука в дверь и схватились за оружие. Я — за нож, Якудза со стонами подняла на дверь кольт. Малыш, продолжая пить с горла, уже держал в руке бейсбольную биту, усаженную шурупами и гвоздями, а Каспер, самый трезвый из нас, не считая пернатой, вскинул хозяйскую винтовку. Только Птичка, все так же сидя на коленках Билла, непонимающе пялилась на дверь тупым взглядом и хлопала ресницами. Овца.

— Кого бес принес? — гаркнул Броган, нехорошо прищуриваясь.

— Беса, — раздалась знакомая ядовитая усмешка по ту сторону.

И в убежище, пропахшее спиртным и дымом, вошел все тот же черноволосый Бес с винтовкой за спиной и парой кинжалов на портупее, с бутылкой какого-то элитного алкоголя в руках.

— Очень рад знакомству, Птичка, — склонил Кристиан голову и улыбнулся. И только один я знал, что значит его улыбка. — Рад и тебя видеть, юный Билли.

Занимаясь оккультными штучками, наш сатанист-любитель чуял исходящее от людей дерьмецо за версту. И, думалось мне, Птица действительно не принесет за своими плечами в наш район ничего хорошего.

Комментарий к Глава 12

* Scheiße - популярное немецкое ругательство, звучащее как “шайсэ” - дерьмо. Можно услышать во многих фильмах о ВОВ. Обычно таким крепким словцом и поминают эсэсовцы красную армию.

Achtung! *Внимание*

Автор категорически призывает не закидываться псилоцибином и не курить ганжу. От такого дела недолго склеить ласты и вообще - наркоманят только плохие тети и дяди. И ребята из Семнадцатого. Галлюциногены - штука нехорошая. Минздрав предупреждает, курить - здоровью вредить.

Пропаганду же распивания спиртного я не отрицаю. Жизнь слишком грустная, чтобы отказываться от вредных привычек х) Звучит, как тост… Хмм…

========== Глава 13 ==========

Правило №21: Трезвый Ловец — безумный Ловец. Пересекся с пьяным — беги, пока не откажут ноги.

Правило №158: Дерьмо в жизни происходит слишком часто, чтобы обращать на него внимание.

ЗР (Заметки Рудольфа): Так уж вышло, что на очередную порцию дурно пахнущего не отреагировать я не смог.

Я никогда не скрывал того, что вредные привычки — мой конек. Ваш покорный слуга курил, как паровоз, периодически безбожно пил, жил в первосортном гадюшнике (который разобрали совсем недавно, но, уверен, ненадолго), а еще, по особым праздникам или в час траура, как это случилось сегодня, дул ганжу, нюхал кокс или жевал псилоцибин. И, казалось бы, Вы зададите мне вопрос: а что ж за траур у тебя, укуренный и упитый ты наш дружочек?

Что за траур? Отвечу. Причина — мальчишка, который мне понравился точно так же, как и нравился когда-то учившийся на год младше Йохан Фишер, как нравилась рыжая девочка Клара и гром-баба Якудза, не раз оставлявшая на моей наглой морде шикарные синяки. Мальчишка, понравившийся так же некстати и внезапно, как вышеперечисленные объекты моего былого страдальческого и трагического обожания. Билли уже почти час как целовался с Птичкой, перешептывался с ней, лапал тощую задницу и вообще занимался всяческой омерзительной хуетой. Нет, вы только посмотрите на них: эта девица без зазрений совести сидит на его коленках, обнимает за шею, целует взасос — да с таким хлюпающим звуком, что его слышно даже на фоне пьяных бредней Малыша и стонов Якудзы, блюющей неподалеку в какой-то тазик. Не до туалета же бежать…

— Хорошая дурь, — нервно прошептал я, закатывая глаза от удовольствия курения и кипящей злобы. — Сейчас бы выпить чего-нибудь интересного…

Бес, будто бы ждавший этого полуразборчивого шепота, тут же с грохотом опустил перед моим носом бутылку какого-то охренительно дорогого коньяка. Более того — угостил меня шикарной сигарой, которую я даже решил отложить на потом, чтобы выкурить в сознательном состоянии и оценить достоинства ее вкуса, обошедшегося нашему готическому другу в многозначную сумму зеленых хрустящих долларов. Нет, был бы трезвым — послал бы его нахуй. Под ударом бухла и дури я готов наворотить с Бесом любых дел. Знаем, плавали.

Угасившись как следует, мы пили уже намного сдержаннее, смаковали вкус золотисто-коричневого алкоголя, обжигающего глотку высоким градусом и оставляющего фантастический букет терпких трав на языке. Мы разговаривали впятером: Олень, Якудза, Бес, Каспер и Малыш, говорили негромко, о жизни в районе — такие темы поднимались только тогда, когда от выпитых литров ничего не мешало изливать свои страхи. Парочка куда-то смылась, и я очень надеялся, что скачущий на костылях Билл — эта пьяная неадекватная сука — не свернет себе шею. А еще я надеялся, что им обоим просто стало плохо, и они ушли обниматься с белоснежным унитазом. Мне хотелось верить, что это действительно так.

Мы никогда не говорили об этом на трезвую голову, но сегодня, в эту глубокую ночь, в тумане курева и духе перегара пятерка бесстрашных бойцов позволяла себе стать обыкновенными людьми с их страхами и опасениями. Сегодня можно признаться в том, что каждому из нас не хочется умирать. Якудзу ждал ее младший брат, который звонил ей почти каждый день. Кристиана — любящая дочка, которая, оказывается, не имела никакого представления о том, что ее папа, молодой жизнерадостный мужчина, осыпающий ее подарками и топящий в любви и заботе, не в офисах сидит… Не знала она, что ее батенька — прожженный гомик, который вот уже шесть лет топчет Семнадцатый Район и шпигует живых мертвецов килограммами патронов, превращает их в месиво взрывами гранат и потом часами отмывается от крови и гнили, зарабатывая самые грязные, самые тошнотворные деньги, которые только можно добыть в нашем свихнувшемся мире. Она понятия не имела, что ее бесстрашный отец, в бесстрашности которого не сомневались даже мы, страх чувствует как нехрен делать. Я видел, как ломало Беса. Видел, как порой его трясло, как он пил с горла виски, колол очередную инъекцию, потому что был покусан, и как бился в истерике — тридцатилетний вояка. Все мы порой слетали с катушек…

Каспера ждала пожилая мать. Когда-то они жили так бедно, что его мама крутилась на трех работах и почти не спала — все для того, чтобы ее Стив рос счастливым и здоровым мальчуганом, у которого есть и хорошая одежда, и новые книжки в школу, и игрушки, как и у каждого его мальчишки-одноклассника. Стив вырос, стал Ловцом по кличке Каспер. Этот лысый, спокойный и готовый помочь всем и каждому Ловец зарабатывал за месяц столько, сколько его мама не заработала и за всю жизнь. Все деньги он отдавал ей, пытаясь продлить ее жизнь — жизнь пожилой женщины с неизлечимой болезнью. Ради ее счастья Стив убивал за кругленькие суммы, берег свое здоровье и свято врал, рассказывая байки о том, что работает лаборантом и никогда в жизни не видел ни одного монстра.

Малыша всегда ждала старшая сестра и целый выводок рыжих племянников с традиционными ирландскими имечками. Щедрый дядя баловал их, как мог, дарил сестренке то бриллианты, то машины, то домишки на островах и очень даже радовался жизни. Да что там… даже я понимал, что меня ждет отец. Не тот человек с большой буквы, а мой замученный работой папа, который когда-то рыдал, увидев семнадцатилетнего избитого меня и осознав, что пропустил то время, когда все можно было легко исправить.

Я был почти уверен в том, что злость отпустила меня окончательно, что все, в принципе, хорошо, да и не вспомнит Билл наутро, как целовался с Птичкой и тискал ее худую задницу. Я был почти уверен: сейчас мы будем пить и мирно беседовать, пока не рухнем от опьянения. Но судьба, видимо, решила поиздеваться надо мной еще самую крохотную малость. Малость, достаточную для того, чтобы осатанеть и взорваться.

Я едва не поперхнулся коньяком, когда отчетливо услышал сквозь приглушенное бормотание Ловцов, как в одной из соседних комнатах поскрипывает кровать, как Птичка постанывает и что-то лопочет писклявым голоском. Мне всегда казалось, что я довольно разумный парень и никогда не позволю себе сделать что-то такое, о чем буду потом еще долго жалеть, осознавая свой вопиющий кретинизм. Но я ошибался.

— О, твой протеже времени даром не теряет, — устало заметила Якудза, осоловелыми глазами рассматривающая коньячное озерцо на дне бутылки. — Все-таки Мишель сука. Охмурила сопляка и теперь пользуется тем, что он напился.

— Женщины — корень всякого зла, — многозначительно произнес Каспер в сигаретный туман.

— А ревнующие мужики того хуже, — шепнул мне на ухо Бес, накрыв холодной ладонью поясницу. Я ударил его ногой под столом, хотя хотел бы присветить в морду. Меня перетряхнуло, как от удара током. Я не знаю, что было сильнее: бешенство или желание переспать с Кристианом в отместку Биллу.

— А не пойти ли нам поохотиться? — усмехнулся я, отставляя бутылку и щелкая зажигалкой. На удивление, мне даже удавалось довольно твердо стоять на ногах, а перед глазами не троилось, а всего лишь немного плыло.

Якудза икнула и ойкнула. Милое зрелище, не будь она тридцатисемилетней убийцей, способной всадить тебе в шею нож раньше, чем успеешь вспомнить собственное имя.

— Да ты никак рехнулся, дорогой!

— Может, и рехнулся. Но разве мы не делали и более безумных вещей?

Риторический вопрос остался без ответа. Делали, конечно, а потом получали от Отца по полной программе. Вспомнить хотя бы то, как Бес, тот самый, что сидел сейчас рядом со мной и как бы случайно прижимался бедром, однажды заманил две дюжины мертвецов в заминированное здание и разнес его к чертям одним нажатием кнопки, устроив каменно-мясной фейерверк с примесью мозгов, кишок и брызг прогнившей крови. Чудил в свое время и я. Как-то раз на пьяную голову мне приспичило поиздеваться над ходячим… Я поймал его живьем и кромсал долго и нудно — на камеру. Не без удовольствия. Сначала перерезал сухожилия, потом начал лоскутами снимать с него то, что называется кожей. Заканчивал тем, что выламывал ребра. По одному. Отец тактично намекнул мне, что еще одна такая выходка, и с Семнадцатым придется попрощаться. Но сегодня страх вылететь из этого «серебряного рудника» не остановил ни меня, ни ребят.

Через полчаса мы уже носились по улицам, виляя по дороге, палили со всех окон, не жалея патронов, и ржали, как накуренные кони, снося головы преследующим нас Буйным. Их черепушки взрывались, как переспевшие арбузы, разбрызгивая темный смердящий сок и плотную мякоть, украшающую треснувший асфальт ярким фаршем и жизнерадостными брызгами. В динамиках разрывалась музыка, Каспер, будучи самым адекватным из нас, сидел за рулем и каким-то чудом не вписывался капотом в столбы и лавки, а я, Якудза и Малыш вели пальбу, кроша оглушительным грохотом автоматных очередей пустынные улицы и привлекая мертвецов. Абсолютно трезвый Бес не без опаски наблюдал за мной, и я это чувствовал, даже будучи убитым дурью и сивухой. Бес знал, что я боюсь вылететь из Семнадцатого. Он понимал, из-за чего у меня сорвало крышу. Кому, как не ему, понимать, что такое безнадежная страсть к молоденьким мальчишкам?

Взбешенные мертвецы гнались за нами и кидались под колеса. Они прыгали высоко вверх, метра на два, раскидывали в полете руки, словно хотели заобнимать до смерти (смешная фраза, до слез прямо), но падали вниз с пулей между глаз — очередным презентом от меткой Наоми. Я и сам неплохо отстреливал их, снося головы и отрывая конечности. А они, эти превращающиеся в Калек Буйные, ползли за нами, оставляя черный, разящий гнилью и свернувшейся кровью роскошный шлейф.

Каспер гнал, как сумасшедший. На авто красовались шикарные вмятины и внушительные царапины, кровоподтеки, куски рваной плоти. Наверное, мы совсем сошли с ума в Семнадцатом, но нас дико заводила вся эта авантюра, эти выстрелы, их грохот, адский вой и хруст ломаемых костей, глухие звуки ударов. В этот самый момент мне хотелось закричать громко-громко, эмоции и адреналин рвали на части, и мне было мало, до ужаса мало всего, что происходило. Я перезаряжал, стрелял, что-то выкрикивал, стараясь переорать грохот и вой, и не мог не думать о Билле, хотя мне казалось, что в таком месиве будет не до подобных мыслей. Я ужасно злился, представляя его и Птичку на кровати Малыша, я кидался на копья, подпуская мертвецов ближе и убивая их в самый последний момент.

«Ты спятил!», — кричала Якудза, пытаясь достучаться до меня, но Руди витал где-то слишком далеко, чтобы ее слышать. И если раньше Олень топил обиду и злость в выпивке и куреве, то сейчас прилил к этой смеси еще и отчаянное безрассудство.

— Тормози, Стив! — прокричал я, хватая его за плечо, — я хочу разделаться с ними!

— Кретин! Поубиваешь всех нас!

— Заткнись и жми на чертов тормоз!

От резкой остановки мы едва не вылетели из салона, и я тут же выскочил наружу, открывая грохочущую очередь по неполной двадцатке окровавленных преследователей. Они падали, как карточный домик, как полоска домино, шаткая крепость из детских кубиков. Они выли, как ошпаренные собаки, забиваемый скот, сошедшие с ума люди — настоящие поехавшие шизики, кидающиеся на стены в комнатах с белым потолком. Якудза кричала, что я ненормальный, Малыш пытался оттащить меня, Каспер завел внедорожник и готов был в любую секунду соваться с места и укатить как можно дальше от этого чертового места. Бес не выдержал и схватился за ствол.

Мертвецы бросались на меня, а я, не особо осторожничая, чудом избегал их гнилых зубов, хотя мои руки уже успели разодрать отросшими поломанными ногтями. Наверное, они действительно здорово меня покоцали, я едва видел что-то перед собой во мраке, без очков, которые благополучно посеял. И единственное, что вспыхивало перед глазами живой огненной яркостью — оглушительные выстрелы, пулями увязающие во плоти ни живых, ни мертвых. К грохочущему автомату присоединились выстрелы Каспера, Якудзы, Малыша и осатаневшего донельзя Беса. Они страшно ругались и палили во все стороны, тащили меня и с трудом отбивались от непрерывно пополняющихся рядов зомби.

— Ты взбесил их! Блядь, Олень, кончай дурить, мы не выберемся!

— У меня все под контролем!

— Закрой рот, ублюдок! Валим отсюда! — рявкнул Малыш, пуская пулю в голову взбешенного Буйного, кинувшегося на него, как ужаленный черт из адской табакерки. Голова взорвалась, как гелиевый шарик. Бах!

— Отъеб…

И тут я почувствовал, как мою челюсть обожгло таким ударом, что голова крутнулась, а я едва устоял на ногах. Следующий удар сбил меня с ног, и я сполз в чьи-то холодные руки. Сильные, как канаты. Бес не скупился на силу, когда-то требовалось. Не пожалел дури он и сейчас. Во рту чувствовался вкус крови, кажется, у меня даже зуб шатался, и я мгновенно протрезвел и вернулся в реальность. Мне стало дико от увиденного. Вокруг — горы трупов, шевелящиеся Калеки, бегущие Буйные, перестрелка, грохот, огонь и крики, страшный вой, от которого волосы встают дыбом. Каспер срывается с места, Бес, одарив страшным взглядом, швыряет меня в салон, а Малыш запрыгивает практически на ходу, не переставая стрелять. Якудза страшно ругается.

— Ребят, вы чего? — мямлю я, а сам вижу, как дрожат мои разодранные руки. Бес прямо в пути шарится в аптечке, достает ампулу и, набрав шприц, прокалывает мою шею стерильной сверкающей иглой. Я не соображаю. Нихрена не соображаю. А он бинтует мои рваные раны, и в его глазах — страх. Страх и бешенство, за которое я, уверен, еще огребу.

— Ты сумасшедший, — шипит Наоми, впарывая инъекцию себе и Касперу. — Ты просто конченый ублюдок! Что это, блядь, было?! Нас едва не сожрали, Олень!

— Я…

— Еще один такой косяк, Рудольф, и я пишу рапорт Отцу, чтобы Хромого отправили отсюда подальше и побыстрее, — отчеканила она, полуобернувшись и окинув меня таким взглядом, что в животе кишки завязались в узел. — Еще один заскок — и я пришибу Билла лично. Не строй такие морды, Олень. Мы знаем твои пристрастия. Знаем и закрываем на них глаза до тех пор, пока ты дружишь с башкой и не рискуешь чужими шкурами в своих уродских затеях.

— Олень… — Бес говорил так тихо, что слышал его только я. Он был настолько близко, что почти касался моей шеи губами. — Ты наворотил слишком много дел. Закрой рот и не спорь с ней. Она ведь напишет. Я постараюсь все уладить. Только молчи. Ради мальчишки — не раскрывай пасть.

Я молчал. Молчал и ошарашенно смотрел на искаженные злостью лица ребят. Только Каспер был спокоен и уверенно ехал домой, выбирая пустынные улочки и избегая встреч с мертвецами. Если бы мы не находились в салоне, Якудза убила бы меня, решив, что разбитое лицо и шатающийся зуб, презенты Беса, — мало за устроенное мной дерьмо.

И этого было действительно мало, потому что я действительно едва не угрохал лучших Ловцов, которые когда-либо шагали по улицам Семнадцатого.

В этот день я понял, что ревную Билла к Птице. Понял, что ценю ребят и ненавижу себя за собственный дебилизм.

Комментарий к Глава 13

Дорогие мои читатели, я безмерно люблю вас и ценю, но не знаю, насколько регулярно смогу писать и заливать главы. Навалилась сессия на втором образовании, висит курсач, научка и дела житейские)

По возможности буду писать, бросать не собираюсь. Тем более, у меня готово уже 19,5 глав.

========== Глава 14 ==========

Правило №211: Попойки редко когда кончаются чем-то хорошим. Попойки Ловцов заканчиваются тотальным пиздецом.

Правило №162: В этой жизни ты можешь быть сто раз прожжённым атеистом, но отрицать Бога в лице Отца — ересь и святотатство.

Я продрал глаза и простонал избитой собакой, пытаясь рукой нашарить очки на тумбочке. Запотевший прозрачный стакан оставил мокрый след на коже. Он дрогнул, покачнулся и упал на пол, благо, не разлетевшись и не оставив стылую лужу с осколками — этакими абстрактными кусочками морозного льда. Что же, есть аспирин сухим лучше, чем стонать с похмелья, как последняя сука. Я закинул пару таблеток в рот и принялся жевать их с такой миной, будто не аспирин на зубах крошился, а лимонная кислота или корица, а впрочем, и в таблетках приятного мало. В общем, типичное такое похмельное утро. Утро, не предвещающее ничего хорошего, это уж точно.

Конечно, я валялся на своей койке в своем убежище. Конечно, Билл валялся рядом — полураздетый, в засосах и царапинах, не оставляющий надежду на мало-мальскую адекватность и невинность после ночки с птицей высокого полета — с Птичкой. И, конечно же, нельзя и сомневаться, я проспал просто охренеть как много, и я здорово удивлюсь, если кому-то удастся развеять мои свежие догадки на больную голову.

Один мой хороший друг говорил мне, что после пьянки у него присыхает к щеке язык. Образная такая фразочка, но, скажу я вам, сейчас она обрела жизнь. Мало того, что у меня почему-то онемело от боли лицо, так и во рту творилась такая вакханалия, что от самого себя мерзко. От меня воняет потом и перегарищем, как от среднестатистического бомжа, к тому же, я нихрена не помню — только то, что Билл крутил шашни с Птицей и то, как много мы выжрали компанией ненасытных, бездонных и дико жадных до выпивки Ловцов. Да, Билл валялся рядом и выглядел, думаю, не лучше меня. Такой же потрепанный, побитый и помятый — совсем еще мальчишка, от которого несло перегаром вполне зрелых и почитаемых масштабов.

А что самое интересное, все это время, что я здесь лежу и пытаюсь собрать из крошева мыслей хотя бы относительно адекватную картинку, Каспер, мой дорогой друг Каспер, сидит на стуле в углу комнаты с ноутбуком на коленках, серфит в сети, с видом дилетанта пьет минералочку и благосклонно сияет роскошной лысиной — этакий начищенный медный чайник. Наш призрачный товарищ с хакерскими противозаконными пристрастиями как всегда прекрасно чувствует себя после пьянки. Он вполне себе счастлив и доволен жизнью: шарит себе по сайтам, взламывает чьи-нибудь аккаунты и радуется ровному бытию. Он — не я. Он не подыхает с похмелья, не страдает глубокими провалами памяти и, полагаю, не держит на хвосте вереницы выросших из ниоткуда проблем. Этакий местный счастливчик.

— Очухался, братец? — улыбнулся он, даже не поднимая водянистых спокойных глаз. — Ну и спишь же ты! Тебе хоть ядерная война — и ухом не дернешь. Жив?

— Вроде того, — простонал я и откинулся на подушки, растирая виски. — Стив, в двух словах. Что было?

Каспер криво ухмыльнулся и с тихим «Есть контакт!» кажется все же кого-то ломанул, причем довольно удачно. Он протарабанил длиннющими пальцами-паучищами по клавиатуре и успокоился, наконец оторвавшись взглядом от неприятно голубого экрана, окрашивающего его лицо призрачной болезненной бледностью. Он и так у нас не красавец. Однако только я успел понадеяться на то, что ничего совсем уж ужасного не произошло, хакер местного разлива вдруг стал подозрительно серьезным и настораживающе тревожным. Клянусь, у меня холодок за ворот побежал. Жуткое ощущение…

— Хреново все, брат, — вздохнул он. — Дел ты натворил — страшно сказать сколько.

Поймав мой ошарашенный и непонимающий взгляд, Каспер поспешил пролить свет на неприятную (и это мягко говоря) тайну.

— Ты ввязался в драку. И я был бы рад сказать, что ты начистил морду Бесу или мне, никто бы не удивился, да вот кинулся ты на Буйного. На нескольких Буйных. С ножом в руках и пустой обоймой в стволе. Придурок… вляпался ты по самое не хочу!

— Надеюсь, квартал был без доступа спутника?

— Зря надеешься.

— Хуево…

— И еще как! — покачал лысой головой Каспер. — Отец в бешенстве, он уже сделал мне нихреновый выговор и я понятия не имею, что он откаблучит в отношении тебя. Бес уже хлопочет по твою шкуру, но… Ничего хорошего не жди.

Я и не ждал. Только попросил у Стива бутылку минералки и выдул ее одним махом. Давно мне не казался литр воды такой жалкой капелькой. Совсем капелюшечкой — чисто горло смочить. Ну и нарвался я… ну и нашел приключений на тощую задницу — ничего не скажешь! Очень хорошо получится, если Отец просто даст мне пинка и зашлет в какой-нибудь отстойный район вроде Двадцать девятого. Очень хорошо. Ибо чувствую я, что рискую вообще лишиться этой работы и остаться с пустым карманом на пороге бараков.

— Ну, а Билл? — осторожно спросил я.

— Он в лучшем положении. Протрахался всю ночь с Птичкой и теперь валяется без сил, бедняжка. Ну и вопил же ты! Как ревнивая шаболда!

— Не понял…

Каспер противненько оскалился, и его ехидная улыбка сверкнула почти так же ярко, как и роскошная лысина. Тоже мне, друг. Человеку плохо с перепоя, а он подъебки травит, этакая бессовестная сволота.

— Ты обещал размазать ее лицо по стене и повыбивать зубы. Это я дословно цитирую. Черт, Руди, в этот раз ты переплюнул самого себя! Ужрался, как сука, наворотил дел, что не разгребешь и при всем желании, так еще и новенькую запугал своими приступами бисексуальной ревности, а потом вешался на Беса, который послал тебя нахуй с твоими порывами затянуть любовные раны пьяным сексом. И что подумают свои об элитной группе Ловцов? Это же Семнадцатый, братец! Это же чертова золотая жила, идущая по швам от славы отчаянных ловкачей и их великих дел!

— Просто я неудачник, Кас.

— Все мы неудачники, Альтман, — усмехнулся Каспер. — Будь у нас за пазухой хоть капелька удачи и везения, мы бы вообще не стали Ловцами.

Я нашарил рукой пачку сигарет и ругнулся, увидев, что все они мятые — сморщенные дорогущие палочки никотиновой смерти. Чиркнула одна из моих дурацких зажигалок, кончик сигареты тускло загорелся. Струйка дыма рвано вышла из раскрытых дрожащих губ. Я вдруг признался себе в том, что меня тошнит не от похмелья, а от мерзкого ощущения приближающегося апокалипсиса в лице общения с Отцом. Это напомнило мне о том, как я себя чувствовал, когда папа увидел меня раздетым — того толстого прыщавого подростка с ног до головы в синяках, который много лет молчал о побоях и унижениях. И еще хуже то, что тот подросток вымахал во взрослого самостоятельного мужика, томящегося в ожидании знатных пиздюлей.

— Как ребята, Каспер? — просипел я, выдыхая дым и пытаясь продрать заспанные покрасневшие глаза.

— Как обычно, в общем-то. Малыш будто и не пил, я, как видишь, сижу здесь, а Якудза, наверное, все еще блюет, проклиная литры броганского пойла.

— А Бес?

— Вот заладил…

— Я серьезно, Стив!

— Занимается тем же, чем и всегда. Он притащил тебя сюда, Олень. Перебинтовал, закинул на плечо, донес, уложил и с мрачной рожей поехал домой. Сейчас он шарится где-то на западе. Проверяет калечную статистику. Соскучился по своим колясочникам.

Я поднял взгляд на его масляную лысую голову и выжидающе замер, рассматривая рыбьи круглые глазки без ресниц. Ну, давай же! Скажи мне теперь хоть что-то про пернатую бестию, ты же видишь, ты прекрасно знаешь, что я думаю о Хромом!

— Птица? — поднял взгляд рыбьих глаз без ресниц Каспер.

Я закивал, хотя пожалел об этом. В голове как будто захрустело битое стекло.

— Понятия не имею. Но недавно была в сети. Жива, полагаю. Не все с ней чисто.

Стивен протарабанил по клавиатуре — быстро, в темпе ритмичного стаккато. Открывшаяся вкладка осветила его лицо «хакерским» светом. Билл спал без задних ног, и подумав об этом, я захотел засмеяться. Черт, это почти не образная фраза! Я бы проржался… будь в другом состоянии и с проблемами иного характера…

— Я кое-что интересное заметил, — наконец заговорил Стив, постучав по клавишам еще немного. — Пташка наша не простой воробушек. Что-то не то она с малышом Билли мутит, ой не то.

Я тактично молчал и слушал. Говорить, когда свои догадки излагает сам Каспер — страшное кощунство и вообще восьмой смертный грех. Стив знает, что толкует. Он страшно умный мужик.

— Я тут пошустрил у нее в профиле… Это другая сеть, к нашему Семнадцатому отношения не имеет. Не пойми меня неправильно, я не могу работать с тем, о ком ничего не знаю. Вот и ломанул системку. Ну так вот, — он почесал подбородок и цокнул языком, — наша любвеобильная сердцеедка дурит Хромого, кажется. Есть мнение, что эта дамочка не одинока. Наверное, здорово у нее меж ногами зачесалось, раз она прыгнула на твоего протеже.

Будь я трезвее, то, пожалуй, даже задумался бы. Черт его знает. Но башка трещала, как электрошокер, чисто без синих искр, и мне хотелось прекратить этот треск и избавиться мучительного ощущения, тянущего живот. Нет, это не последствия пьянки, точнее, не только они. Это предвкушение неизбежного разговора с Отцом. С разъяренным Отцом. Тем самым, который обещал мне свернуть шею собственными руками, когда так уж вышло, что я снял троицу мальчиков, упился с ними в хлам и устроил пьяную оргию прямо в нашей квартире полтора года назад, а он, уставший ученый муж, вернулся раньше, чем я думал. Ну я бы тоже не в восторге был, увидев папу, абсолютно голого и угашенного, в объятиях точно таких же размалеванных девочек в рваных чулках. Опустим же подробности.

На самом деле сведения о том, что Птичка дурит Билла, не так уж и ошарашили меня. От начала времен женщины были, есть и будут корнем всякого лиха, но мало кто из рода людского так просто отыщет ту, что, во-первых, приезжает в совершенно незнакомое место, кишащее живыми трупами, во-вторых, тянет лапу на пусть и симпатичного, но совсем зеленого мальчишку-калеку без капли харизмы, а в-третьих, прыгает на него, едва узнав имя. Дурак ты, Олень. Самый настоящий дурак. Птичка наверняка уже давно обзавелась официальным бойфрендом, если и не выскочила замуж пару лет назад, а теперь водит вокруг пальца Билли и жаждет сначала как следует натрахаться, а потом разбить втихаря малышу сердце и прилипнуть пиявкой к кому-нибудь другому. Ох, знала бы об этом Якудза! Готов поспорить: на чудной коварной головке Мишель не осталось бы и единого соломенного волоска!

— А ты неспроста это сказал, — заметил я хриплым голосом. Вкупе с лающим акцентом, это звучало, пожалуй, убойно. — Ты вообще ничего просто так не говоришь, сраный ты сфинкс. Тебе жалко его, да? Жалко сопляка, который втрескался в патлатую шаболду?

— Тише, Олень, объект моей жалости все еще в этой комнате.

Я лишь закатил глаза и потер виски. Под тончайшей кожей и сеточкой паутинок-вен гудела боль бодуна. Билл спит, как убитый, и очухается ой как нескоро. Этот кретин впервые так ужрался. Более того, ставлю тысячу зеленых на то, что и трахался он тоже первый раз.

— Ну вообще-то ты, конечно, не ошибся, Руди, — наконец признался Стив, оторвавшись от экрана. — Я не люблю лезть в чужие дела. И не полез бы, если бы не знал, что эта… Птичка… наигравшись с молокососом, примется за остальных. Малышу она понравилась. Он может клюнуть. Знаешь ли, на самом деле ее послал бы только Бес. Сам знаешь, почему. Да и ты бы не отказался нахаляву присунуть девке.

— Да пошел ты…

Он все так же лукаво посматривал на меня своими безликими пустыми глазами выброшенной на берег рыбы и стучал пальцами по клавишам, будто те жили какой-то особенной личной жизнью. Что-то уже сработало в его мозгах. В них вообще если что-то и срабатывало, то непременно нечто гениальное и из ряда вон выходящее.

— Таким вряд ли должны заниматься мужики в сорок два года, но я попробую. У нас в любом случае будут общие пьянки. А как ты знаешь, одна из них должна быть в доме хозяйки.

— Завалим ее в собственном убежище?

— Кретин, — буркнул Каспер. — Конечно же нет! Она еще не в курсе того, что бог техники тут я.

Мне оставалось только страдальчески вздохнуть и позволить Касперу почувствовать себя лишний раз важной шишкой, которой он, собственно, и был.

— Сядем, выпьем. Потом, если мне захочется так заморачиваться, я скажу, что у меня, бедного-несчастного, полетела система. Вот прям перед выходом, какое совпадение! Попрошу хозяйку поделиться со мной материалами. Хотя, зная тебя, держу пари, что мы просто внаглую зайдем и сделаем свое дело. В этот самый момент я вставлю свою малышку-флешку в ее миленький ноутбук, и там… там ее ожидает сюрприз. Я составил кое-какую программку. С ее помощью будут успешно считаны все ее личные переписки и прочая дребедень. Конечно, если леди Мишель не такой же гений, как и я. Мало ли. Пароли, сложные системы безопасности…

Я сидел со сложным лицом лица и прикуривал сигарету. В сизом дыме физиономия Каспера (позывной Страшила ему бы подошел гораздо больше) светилась серо-голубым и выглядела, как полтергейст или другая байка из склепа. С перепоя я не совсем понимал, чего хочет Стив. Мой пропитый немецкий мозг слишком медленно переводил его неприятный английский, оглашающий комнату несколько свистящими звуками.

— Ты ничего не понял, — констатировал он.

— В точку, брат.

— Флешка с ее переписками — шантаж, сынок, — объяснил Каспер. — Мы поставим ей ультиматум: либо она начинает новое представление и бросает потихоньку Билли, слезно обещая не скакать на нас по очереди, либо мы все показываем и Билли, и нашим, и ее хахалю в том числе. Тем более, что я его уже нашел. Ну не молодец ли я?

А я и не ответил. Молодец, конечно, нечего сказать. Мне бы такие авантюры в сорок с кепкой лет проворачивать!

Каспер, к слову, совсем скоро захлопнул крышку ноутбука и, собрав свои пожитки, смылся. Провожать я его не стал — не смог подняться. Или не захотел, не знаю. Был я пиздецки благодарен этому толковому башковитому парню, спасавшему сейчас мою задницу. А почему ставка шла на мой зад? Тоже не знаю. Вы, наверное, сами догадаетесь.

Ведь я, взрослый, казалось бы, мужчина, лежал и дебильно улыбался, вдыхая аромат билловых карамельно-русых стриженных волос — смешавшийся аромат Мишель, сигарет, выпивки и кожи восемнадцатилетнего мальчишки. И хотя впереди маячила катастрофа в лице Отца, хотя я чувствовал, что он погоняет меня по Семнадцатому за ночной концерт, одно я знал точно — если сам Каспер влез в мои дела, значит Птичка уйдет с дороги и скорее всего больше на ней не появится.

========== Глава 15 ==========

Правило №133: Даже Ловцы борются за счастье.

Наверное, сам бородатый засранец с верхушки неба тут знатно похлопотал, но целые сутки, целые полные сутки меня никто не беспокоил — в том числе очухавшийся Билл, хватающийся за голову, глотающий аспирин с минералкой и лежащий пластом на моей царской койке.

Бородатый засранец с верхушки неба дал мне целые сутки, и за этот щедрый, как кусок хлеба для узника Бухенвальда, срок я успел немного прийти в себя. Если сразу после попойки в отражении я видел серо-зеленое чудовище с синячищами под красными глазами, опухшей рожей, чернильной челюстью и взлохмаченными черными патлами на манер Эдварда из знаменитого фильма Тима Бертона, то сейчас там маячил вполне себе приличный молодой человек, если опустить некоторые детали. Гематома с челюсти никуда не ушла — надо сказать, Кристиан здорово постарался, когда приложился кулаком к моему лицу. В общем, я успел побриться и смыть с кожи пот, впитавший запахи пойла и табачного дыма, протухшей крови мертвецов и своей — чистой, но ссохшейся коричневыми корками там, где ее не стер заботливый до тошноты Бес.

Бинты на коже, бледной и полупрозрачной настолько, что под ней отчетливо видны толстые синие вены. Синяя клетчатая рубашка поверх голого тела, на котором, вот уж магия, тоже россыпи синяков и кровоподтеков. Растянутые голубые джинсы, первые попавшиеся, кажется, Богомоловы — без ремня скорее всего сползут на пол. Босые ноги и жажда. Руки потряхивает слабая дрожь похмелья. Чу-дес-но.

Когда мне было настолько плохо, я бесцельно бродил по комнатам и пил горячий горький кофе, делая между крупными жадными глотками глубокие затяжки. От сигарет становилось лучше, от одного только аромата растворимого паршивого кофе в голове стучало не так убойно. Даже как-то скучно шастать по чистому убежищу — ни через завалы перелезть, ни найти что-нибудь интересное на спинке стула или, скажем, в кипах старых, пожелтевших от времени газет, заросших годовой пылью. Я даже не думал о том, что сейчас Каспер просчитывает ходы в своем плане и решает, как наиболее успешно и наименее кровопролитно спасти мое голубое будущее. Я вообще ни о чем не думал. И последние мысли вымыло из головы волной подросткового восторга, когда босые ледяные ноги привели меня в собственную же комнату, где удалось задремать страдальцу Биллу.

Он лежал на боку, лицом к пасмурному свету из окна с вселяющими спокойствие и чувство защищенности решетками. Темная полоса как раз задевала его подбородок и прядь грязных карамельно-русых волос, спутавшихся, как паутина. До ванны он так и не дошел, но мне, в общем-то, было совершенно до фонаря. Я замечал это десятки раз: что-то мальчишеское во взрослеющих, становящихся резкими чертах. Видел что-то особенно привлекательное в дрожащих ресницах и шевелящихся белках глаз под тонкой кожей закрытых век. Едва ли не болезненная худоба, жилистые сухие руки, длинные пальцы, но, конечно, не такие длинные и жуткие, как у Каспера. Он лежал почти раздетым — одни джинсы с не застегнутой пуговицей. Я понятия не имел, куда этот придурок бросил бесову рубашку.

Мурашками покрылась сначала белая кожа, а следом — я. Это случилось как-то само собой, но я поставил кружку на тумбочку и набросил на Билла «колючее» теплое одеяло. Мальчишка, растянувшись в тепле, раскрыл покрасневшие глаза и захлопал ресницами. Он непонимающе посмотрел на меня заспанным и больным похмельем светлым взглядом.

— Ты это чего, Олень? — промямлил он, не совсем воспринимая мои потуги по части забот и сомнительных ухаживаний.

— На тебя смотреть тошно, как собака на морозе зубами клацаешь, — буркнул я и, прихватив кружку, потопал из комнаты, оставив охреневшего мальчишку в гордом одиночестве.

Я, признаться, почти уже стеснялся его присутствия. В общем-то, когда мне доводилось снимать девочек или мальчиков, тут уж красноречия не занимать. Почти начало порнофильма с остроумными фразочками и соблазняющими взглядами, доминирующими жестами. Ну прямо не Олень с Семнадцатого, а какой-нибудь Джонни Синс!

Влюблялся я, конечно, редко, бог миловал, но стоило такому фантастическому казусу произойти, как от казановы не оставалось ровным счетом ничего. Я начинал конкретно тормозить, нести чушь, творить неадекватные вещи и постоянно куда-то убегать. Не верите? Взрослые мужики так не делают? Пиздеж! Когда я только познакомился с Якудзой, мы общались с ней, как два старых знакомых, даже не задумываясь, что сказать и на какую тему. Стоило мне понять, что японо-американка нездорово меня влечет, а при созерцании ее шикарной задницы мое тело бурно реагирует и член стоит по стойке смирно, я начал тупить, как баран. Хотел отвесить комплимент — ляпнул, что с пивом потянет. Думал обнять, а ущипнул за зад и получил по шее. В конце концов, когда мой кретинизм ее разжалобил и Наоми пустила меня к себе в постель, я отпустил какую-то конченую шутку по поводу того, что она вполне годится мне в старшие сестры, если не в матери, и я, в общем-то, не против инцестов.

Короче, мораль сей басни такова: никогда такой хуйни не несите. А если приспичит — берегите яйца. Лично я увернуться не успел и потом минут двадцать валялся на полу, сначала воя, потом ахая и между первым и вторым проклиная Якудзу самыми страшными немецкими ругательствами, которым научился в школе от крутых старшеклассников.

И все было бы прекрасно. И все было бы хорошо. Но тут я услышал до боли знакомый звук и даже сигарету на пол уронил, точнее, то, что от нее осталось — холодный окурок, который я, задумавшись, держал между большим и указательным пальцем уйму времени. Сердце у меня забилось, как у пойманного птенца — вот-вот ребра сломает, выскочит и смоется куда подальше. Нет, серьезно, мне скоро стукнет двадцать шесть, а я трясусь как подросток, которого спалили за дрочкой ну или там с сигаретой, не знаю. Ни так, ни эдак не палили. От тошнотворного предчувствия у меня подвело живот. Будто снова пьяный, честное слово. Конечно же, Отец вызывает. И кому-то, то бишь мне, придет пиздец. Можно и не мечтать о счастье с Биллом, который, к слову, судя по всему гетеросексуал. С Района бы не вытурили…

Я сжал волю, яйца, силы и все такое прочее в кулак и принял вызов. Доигрался, факт. Пришло время огребать за косяки. Лицо того мужика, которого звали Пауль Альтман, было наипаскуднейшим и серым, как старая сморщенная газетка под дождем. Он смотрел на меня так, что мороз по шкуре бежал. Я подрагивающими пальцами (то ли от волнения, то ли от похмелья) вытянул сигарету и нервно закурил. Потом, конечно, до меня дошло, что пересохло в горле, но делать себе кофе, когда лютует сам Отец — ересь и святотатство.

— Я понятия не имею, что произошло, но наш последний Говорун пропал с радара, — пробормотал Отец хриплыми немецкими словами, и я аж охренел от того, что он не начал читать мне нотации. — Еще пару дней назад был, маячил недалеко от старого торгового центра, там, у одинокой обшарпанной многоэтажки, а вчера я стал проверять статистику и ни черта не увидел. Он пропал, хренов фокусник.

— Пап, я думал…

— Думал, сразу начну на тебя орать и обещать, что спущу три шкуры? Скажи спасибо Бесу, которого ты так люто ненавидишь, за то, что остаешься в Районе. Скажи спасибо за то, что я не вышвыриваю твоего этого сопляка раньше, чем он, мать его, начнет сносно ходить! Я не стану капать тебе на мозги, бесполезно, но, Рудольф, ты — кусок идиота!!! — все-таки сорвался Отец и буквально пролаял мне последние слова, краснея, как вареный лобстер.

— Я знаю, пап. Прости. Я знаю.

— Ох и сукин ты сын, — рявкнул он, — лучше бы твоя мать сделала аборт! Неблагодарный поросенок… Да черт с ними, с этими особями, которых вы перевалили… Ты ведь обдолбался, сынок. Обдолбался по полной программе и едва не склеил ноги. Спасибо Кристиану. В чем дело-то?

Я затянулся и отвел взгляд. Даже через веб-камеру не мог ему в глаза смотреть. Чувствовал себя последним кретином и конченым недоумком. Двадцать пять лет, а ума кот наплакал.

— Ни в чем, па, тебе не понять. Неважно.

— Да куда уж мне…

— Но ведь ты неспроста сказал о том, что с радаров пропал Говорун, — идея резко поменять тему мне не казалась такой уж дебильной. Напротив, конфликт, вроде бы, улажен, а Отец всю свою жизнь больше суетился о своих ненаглядных мертвецах.

— Неспроста, — кивнул старший Альтман. Да-да, тот самый дядька в очках, который числился моим родителем.

Он что-то протарабанил у себя по клавиатуре, отхлебнул из кружки и хрипло закашлялся. Сзади мелькнул чей-то лаборантский халат. Очередной бедолага, обязанный с утра до поздней ночи быть на побегушках у злого гения и возиться с банками, стекляшками и пробирками. Печальная история.

— В общем, как хочешь, но Говорун теперь твой, Олень, — сухим голосом прокаркал Отец. — С сегодняшнего дня поиски этого засранца — твоя забота. Ищи, где хочешь и как хочешь. С кем хочешь. Но не тяни. С каждого развед-рейда подробный отчет. Никаких лишних убийств. Никакого произвола. Из района, кстати, ты пока не выйдешь. Я сам решу, когда ты снова получишь право выезжать в отпуск. Мое решение не обсуждается. Бывай… Рудольф.

Он отключился так же резко и неожиданно, как и, собственно, вышел на связь. Я так и сидел, холодной водой облитый, минут десять — ошалевший донельзя, с тлеющей сигаретой во все еще дрожащих пальцах. Наверное, за мое везение в аду с меня спустят три шкуры, ну, а пока я будто нахлебался из бутылки, на этикетке которой жирными огромными буквами написано «Невозможная удача». Я снова вышел сухим из воды. Снова выиграл, хотя, казалось, все пошло коту под хвост и покатилось в тартарары. Маячили разборки с Птичкой, впереди у меня были развеселые вылазки с винтовкой наперевес, я понятия не имел о том, сколько еще мне отмерено прожить в убежище с Биллом, сколько времени на оставшееся лечение потребует его многострадальная нога, но смотреть в будущее я не хотел и, если честно, боялся. Во-первых, неизвестно, как решится дело с пернатой француженкой. Во-вторых, черт его знает, зачем я потащился за Вайнбергом. Скорее всего, он пошлет меня так же, как и все те, к кому я неровно дышал. И останется мне лишь одна радость — снимать шлюх и делать вид, что я бессердечная сука, которая просто любит потрахаться и как следует выпить.

— У тебя проблемы, да?

У меня чертовские проблемы, Билл. Чертовские, если я, убийца по профессии, который, по идее, на каждый шорох реагирует, не заметил, как хромой мальчишка с костылями пробрался через пол-убежища ко мне! Мне хотелось удариться головой о стол, но вместо этого в комнате вспыхнул огонек, и зажглась рыжим огоньком очередная палочка никотиновой смерти — блаженной смерти от ароматного дыма.

— Не все так плохо, наверное, — попробовал отмахнуться я, но получилось на редкость паршиво. Паршиво настолько, что и малолетка не поверил, печально усмехнувшись. — Просто, знаешь, дружок, я самый настоящий кретин. Мне давно не пятнадцать, а все еще тянет напиться до потери пульса, устроить скандал и поехать дебоширить. Придется платить, таковы уж ловецкие законы.

— Прорвешься, Олень, — улыбнулся этот чудо-мальчишка, опустив руки на мои плечи и прижавшись грудью к моей спине. Я замер, застыл как вкопанный, боясь даже сделать вдох. — Ты уже три года выбираешься из передряг Семнадцатого, тебя, черт возьми, уважают наравне с самим Бесом, а когда я вижу Беса, у меня волосы на голове шевелятся. Я бы, наверное, многое отдал, чтобы в двадцать пять быть таким же, как ты. Таким же Ловцом с круглой суммой в кармане, который, будучи пьяным, как матрос, ухитряется перевалить половину зомби квартала. В общем, ты крутой, Альтман. Ты охренительно крутой.

В этот самый момент мне стало настолько по-человечески тепло, настолько хорошо и спокойно, что я закрыл глаза, надеясь продлить этот момент и это чувство. Я вдруг подумал, что если действительно как следует постараться, если реально прогнуться под Отца и поработать с Каспером, то, может быть, есть хотя бы призрачный шанс того, что этот самый хромой пацан с невозможно светлыми и чистыми глазами отвернется от Птички и останется здесь. Со мной. Что случится что-то нереальное, и ему позволят вступить в наши ряды под мою ответственность.

Наверное, я слишком много хотел. Наверное, это было так же смешно, как вера в Зубную Фею или то, что, если загадать желание под падающую звезду, оно обязательно исполнится. Но ведь кто-то же верил! То, что именно я нашел Билла, не может быть простым совпадением. Именно я — не Бес, не Каспер, не Якудза. Нашел раньше, чем его сожрали, а потом смог отбить и даже почти поставил его на ноги. Мне двадцать пять, и мне хочется верить, что мальчишка, держащий руки на моих костлявых плечах, — и есть та падающая звезда. Мне не нужно думать, что загадать. Я знаю, чего хочу и в чем нуждаюсь. Мне бы еще капельку веры и удачи.

И именно поэтому уже через пару дней, полностью оклемавшись и придя в себя, я собрал рюкзак, заправил вырвиглазно-желтый внедорожник и прихватил винтовку. Тогда я взял с собой чистую карту района и красный маркер. Я знал одно: красные кресты будут появляться на ней до тех пор, пока я не выйду на Говоруна. А чем авторитетнее в районе Ловец, тем больше шанс на милость Отца и исполнение своих эгоистичных желаний.

Комментарий к Глава 15

Очень тяжело сейчас с публикациями, но, думаю, в ближайшее время у меня получится вернуться. Я на это очень надеюсь.

Спасибо всем тем, кто еще здесь!

Прим. б.: Автор очень прикипел к этой истории, однако обстоятельства диктуют свои правила (a la сложный семестр и маячащие перед носом экзамены). Бета уверен, что скоро все станет на круги своя и мы продолжим наслаждаться очередным проявлением творчества автора ~

========== Глава 16 ==========

Правило №70: Взялся за гуж — не говори, что не Ловец.

Правило №26: Порой в кругах Ловцов умение быстро шевелить извилинами ценится больше умения стрелять и бегать.

ОПР-11 (Особое правило Рудольфа №11): Мир полон соблазнов и искушений. Воздержись — и Судьба щедро отплатит за благоразумие. К чему эти высокопарные, дьявольски красноречивые дифирамбы? Тогда я не знал, к чему приведет не спущенный курок.

Красный маркер проскрипел по бумаге. Очередной крест. Почему проскрипел? Потому что в такой тишине, какая бывает в пять утра только в Районе№17, слышно даже, как колышутся на легком ветру мои волосы и как идет трещинами старый серый асфальт. Я выдохнул, и изо рта вырвалось облачко пара. Мне даже не хотелось лезть в рюкзак за термосом, в котором кофе, налитый Биллом вчерашним вечером, уже почти остыл и стал даже хуже, чем мог бы в принципе оказаться обычный быстрорастворимый кофе.

Мы быстро простились, я на пальцах объяснил, что теперь должен быть на побегушках у Отца, потому что отличаюсь кретинизмом и ебанутостью. Он, в общем-то, знал только о начале того судьбоносного вечера и запомнил лишь мои истерики и ядовитые плевки в сторону Птички, а потом ушел (ухромал) трахаться с вышеупомянутой и чести видеть то, как я устроил кровавую баню, не удостоился — и слава яйцам. Короче, после разговора с Отцом, попойки и Бесовых тумаков я еще пару дней приходил в себя, а потом собрался и уехал колесить Район в поисках этого урода Говоруна, из-за которого мы с Кристианом едва не подохли в подвалах.

Я уехал в ночь, чтобы не было соблазна пожирать глазами одного юного человека, только вот, правду сказать, все равно о нем думал. Этакая заезженная пластинка или какая-нибудь дурацкая песня, которая понравилась так сильно, что не оторвешься, пока тошнить не начнет. Думалось мне, затошнит еще нескоро. Ну да черт бы с ним.

Я уехал в ночь и остался почти ни с чем. Разве что посетил два злачных места и поставил два креста на чистой карте. Чувствую, их появится здесь не меньше сотни, пока я не наткнусь на Говоруна. Начал я, конечно, с окраин города. Всю ночь шустрил по сухим кукурузным полям, хотя знал, что ничего там не найду. Чисто для спокойной совести там копался, ездил туда-сюда, точнее, почти полз на колесах, освещая ярким желтым светом фар эти бесконечные ряды сухих после зимы кукурузных стволов, а потом ходил пешком, даже не поднимая винтовку и покуривая от зеленой тоски и черной скуки. Чисто фонариком светил и бродил, бродил, пока не понял, что здесь даже полудохлую псину не сыщешь, каких развелось в районах страсть как много. Зараза животных ни в какую не брала, и на том спасибо — ловили бы не только превратившихся в монстров людей, но и заек, кошек, мышек и прочую милую дребедень.

Я бродил там часов пять. Не меньше. Потом для верности посигналил, думал, может, какая тварина ошалевшая на рев выскочит да меня повеселит, но снова получил в ответ гробовую тишь и, плюнув на все, подорвал лимонку. Мне только дай что-нибудь взорвать, честное слово! И когда даже после взрыва я услышал только шелест прошлогодних кукурузных листьев, сохранивших в тихом шершавом шорохе желтый цвет давно одичавших зерен, то завел внедорожник и поехал к заброшенной уйму лет назад ферме. Ходил слушок, что она опустела еще до того, как тот псих заразил многострадальную планету самой сильной, пакостной и действенной заразой. Слух, судя по всему, ошибочным не являлся.

Мне довелось прочесать за три года почти весь Район, спасибо Бесу. Всякий раз, когда мы работали в паре и нам приходилось искать очередную особь для бесконечных опытов Отца, этот крашеный оккультист с идиотским чувством юмора и противными подъёбками тащил меня в какой-нибудь малоизвестный квартал у черта на куличках, так что знал я немало. Но вот на эту ферму не забредал, знал о ней со слов Каспера. Понятия не имею, почему, но она была жуткой даже на фоне того, что творилось вокруг.

Перекошенный домишко, кресло-качалка на боку, полуразрушенный амбар и пара загонов для овец или лошадей, понятия не имею, кого тут держали. Ко́злы и пила, брошенная прямо в бревне, шкуры коров (вернее, то, что от них осталось), развешенные на низеньком заборе, собачий скелет в будке, какие-то ветхие сараи. Была тут и напрочь проржавевшая сельхозтехника, и кузов сгнившего тауруса, и, не поверите, когда я подошел к этой развалюхе, в драном до невозможности салоне валялся ущербного вида банджо с губной гармошкой под бочком. В общем, картинка страшная даже для меня. Было здесь что-то такое, подозрительно напоминающее не простую реальность, а какой-нибудь старый-старый фильм ужасов, где спецэффекты дерьмовые настолько, что кажется, что это и не спецэффекты, а все натуральное, всамделишное и правдивое, как борода Санкт-Николауса, раздающего подарки и розги немецким детишкам в равных пропорциях.

На свой страх и риск я даже пробрался в дом, выбив ногой дверь: ржавый замок с хриплым лязгом сломался и пустил меня в косую, сожранную короедами и временем хибару. Ничего интересного, кроме очень старой библии, пары пластинок с песнями Элвиса Пресли, проигрывателя и нескольких черно-белых фотографий ничем не примечательной и типичной фермерской семейки под пыльным стеклом дурацких рамок, я не нашел. Тут, конечно же, все было чисто. Сомневаюсь, что мертвецы вообще когда-то сюда заходили, но свое дело я сделал и около трех ночи двинул в сам город, чтобы прошвырнуться в центре, там, где и следовало в первую очередь искать Говоруна.

Это и был мой план — раз в две-три недели проверять наименее вероятные места его дислокации и почаще шнырять там, где мертвецы тусуются на постоянной основе. И вот я стою, прислонившись к капоту, грызу карандаш и смотрю на карту с двумя красными крестами и одним кружком, которым я для себя решил помечать места, где вероятность встретиться с моим дорогим просветленным приятелем с подгнившей рожей очень даже велика.

— Вредный потаскун, — промямлил я, не выпуская из зубов карандаш. — Из-за тебя должен морозить задницу и кататься по району. Сука проклятая.

Рассветало все раньше. Время только поползло в сторону шести утра, а морозный воздух вспыхнул лучами восходящего солнца, и самый верх многоэтажки из грязно-серого перекрасился в ярко-оранжевый. Нравилось мне все яркое, и я не представлял, как можно ходить во всем черном как минимум полжизни. Ну, об этом я говорю, подумав о Бесе. Или вот взять Каспера. Он вообще был каким-то бесцветным и страшно нейтральным. Я, конечно, и стоял сейчас в черной куртке и таких же черных высоких ботинках, грыз черный карандаш, но задницу мою обтягивали яркие голубые джинсы, та же задница прислонялась к яркому лимонному внедорожнику, и такого же яркого лимонного цвета на моей шее был шарф, в который я прятал ярко-красный нос. Настоящий Рудольф. Красноносый северный олень, замерзший, как вполне себе обычная дворовая шавка.

Я страдальчески вздохнул и страшно заскучал по горячему душу, хотя сегодня не понедельник и даже не четверг, когда святой долг намываться. Сегодня вторник. Дико хочется выпить огненного кофе, выкурить сигарету в постели, насыпав пепла на одеяло, и позалипать перед экраном, покосить на Билла, изредка мелькающего перед глазами. Но мне снова пришлось сжать все, что только можно, в кулак. Раз уж я приехал в центр, неплохо бы и осмотреть эту симпатичную рыжую многоэтажку. Я закурил, попрыгал на месте в безнадежной попытке согреться и поправил перчатки «без пальцев», хотя толку от них было до смешного мало. Многоэтажка так многоэтажка. Подошвы ботинок загремели по асфальту.

Благо, здесь не было подвала. Со скучающим видом я бродил по этажам и выламывал не выломанные прежде двери, заглядывал туда, куда можно было заглянуть и без такого вандализма. Драная мебель, сухие кровавые брызги и полосы на стенках, замаранные полы — некогда шикарный и пиздецки дорогой паркет — дороже моих почек. Мумифицированные тела кое-где. На шестом этаже мне встретилась очередная невскрытая дверь.

Сделав пару шагов назад, я как следует ударил в нее ногой, и лестничные пролеты дрогнули от грохота. Три года в районе сделали свое дело. За дверью меня ждала мертвая киса. Она была невысокой, футов пять, если не меньше. Калека, конечно же. Судьба неплохо так над ней посмеялась — оторванные по самые плечи руки, жуткая дистрофия. Сплошные кости, прямо пособие по анатомии для ученика среднего звена. Эта красотка явно выживала за счет того, что не доели Буйные. У нее было что-то не то с нижней челюстью и не хватало глаза. От некогда длинных волос осталась пара длиннющих темных прядей, прилипающих к мокрым язвам на морщинистой мертвой коже. Не будь я Ловцом со стажем, то выблевал бы себе ночной бутерброд с перцами чили и колбасой на ноги. Но я — Ловец трехлетней давности. И стоило мне вскинуть винтовку, как моя новая знакомая с диким воем сиганула в разбитое окно, зацепив пару кусков оставшегося стекла и с мокрым шлепком приземлившись где-то внизу.

Я не успел даже спустить курок. Выглянув в окно, я увидел перебитое тело, прилипшее к асфальту гнилой котлетой. Да будет земля тебе пухом, родная моя девочка.

Судя по всему, моя подружка была единственной в этом здании. Оленьей осторожности хватило еще на седьмой и восьмой этажи. С девятого по четырнадцатый, заключительный, я ходил без особой внимательности и, клянусь проклятой душой Германа Геринга, Каспер, выполняющий любое дело так, как положено, убил бы меня за распиздяйство. Он вообще единственный из старой школы прилежных киллеров. Даже Бес, собаку съевший на вылазках, уже давно забил болт на правила и полагался на интуицию и удачу, хотя и ушки на макушке держал чаще, чем ваш покорный рогатый слуга.

К слову, здание сожрало полтора часа моего времени. Я окончательно замерз, еще чуть-чуть — и начну стаккато зубами отбивать. Впрочем, собой я был в целом и общем доволен и теперь стоял заключительные пять-десять минут на крыше, безразлично наблюдая за тем, как солнце топит кварталы в рыжем холодном свете скупой на тепло весны. И было здесь настолько охренительно красиво, что даже потребность дышать забылась. Юркие лучи огненными змеями проникали в каждый просвет, в каждую трещину этого монолитного железобетонного организма по имени Семнадцатый Район. Я любил это место так же сильно, как и ненавидел. Понимал, что, прожив в шкуре Ловца уже три года, никогда не смогу вернуться к нормальной жизни там, где в это время, в седьмом часу утра, заботливые мамы готовили завтраки детям перед школой, непослушные подростки в драных джинсах и футболках с кричащими надписями начинали трезветь и приползали домой, трудоголики брили и без того гладкие синие щеки и завязывали галстуки, а влюбленные парочки практиковали утренний секс.

Там, в той жизни, я, наверное, все еще спал после бурной ночи. А может, вез молодую жену на работу. Или ехал сам. Или гладил спину какого-нибудь совсем еще зеленого мальчишки, страшно похожего на Билла. Мальчишки, который лежал в смятой постели, пропахшей потом, сигаретами, роскошным швейцарским виски и чем-то таким, что мы, немцы, называем Liebe — любовью.

От этих слащаво-девичьих мыслей я даже разозлился и с чувством плюнул вниз. И мне, как и каждому придурку вроде Рудольфа Альтмана, приспичило посмотреть, как полетит. Мой кретинизм чаще ставил мне подножки и давал крепкую затрещину, но вот сейчас, в этот самый момент, протянул руку помощи. Хотя об этом я пока и не знал.

Внизу, совсем рядом с разбитым об асфальт телом мертвой кисуни, шарилась подозрительно знакомая личность — мелкокалиберная тощая коротышка с соломенными лохмами на пустой башке. Мне не нужно было прищуриваться или поправлять очки. Я с высоты четырнадцати этажей видел, что внизу ошивается Птичка.

А еще я знал, что это место — одно из немногих в центре, которое не прослеживается камерами и датчиками. Все и так знали, что Буйных тут хоть подавись. Да и потом, таких многоэтажек дохрена и больше. В общем, наверное, я опустился в тот момент ниже плинтуса. Дальше падать было некуда, мне вдруг стало тошно от самого себя, но руки сами подняли винтовку. Птичка — труп в перспективе. С дырой в черепе и мозгами на стенке. Чудесный фейерверк из крови, мясца и осколков костей. Мне довелось поработать на зачистках, я убивал тех, кто в гораздо большей степени являлся человеком, нежели монстром. Я убивал женщин и детей. Вряд ли мне посчастливится забыть то, как от моей же пули погибла пятилетняя девчонка с рыжими косичками, веселыми веснушками и красными воспаленными глазами, покрытыми язвами руками. Я, блядь, завалил ребенка! Что уж там печалиться о шаболде, которая в принципе конкретно так перешла мне дорогу.

И наверное, если бы не то идиотское совпадение, я бы выстрелил. Спустился вниз, закинул тело в багажник, замел следы и поехал в калечные резервации, чтобы скормить труп мертвецам. Делов-то. У нас, Ловцов, крыша давно уехала и возвращаться не собиралась.

Но Птичку, черт бы ее побрал, выследили.

Моя убитая девочка привлекла запахом дюжину охочих до свежачка зомби. Они приближались медленно. Они, хоть и числились тупыми, прекрасно понимали, что один в поле не воин, особенно когда дело касается таких вот пустоголовых идиоток. Семеро из той дюжины — прыткие и шустрые, развеселые, точно черти, Буйные. В компании голодные Тихони и один Ползун. Француженка с парой пистолетов замерла, как вкопанная, и, клянусь, наверняка намочила от ужаса штаны.

А я, вдруг очухавшись от пьянящего предвкушения одного-единственного выстрела и грязного, но быстрого решения сразу нескольких проблем, полетел вниз, проклиная и себя, и этот день, и сучью девку.

Буйный со снесенной башкой отвесил последний поклон Птичке, распластавшись у ее ног и подергавшись еще пару секунд. Вторым был Тихоня, по какому-то загадочному недоразумению словивший мою пулю между глаз.

========== Глава 17 ==========

Правило №243: Извлекай выгоду отовсюду, где можешь. Если в нормальном человеческом мире это не совсем (совсем не) корректно, то в Районе пренебрежение этим правилом равносильно смертному греху.

Правило №132: Ловец должен быть готов ко всему: и к одиночной работе, и к «коллективной» деятельности.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я много раз советовал себе быть более приятным человеком, но стоило кому-то перейти мне дорогу, как я становился невыносимым. Особенно мерзким я был по отношению к тем, кто мне «должен».

Я пытался стрелять быстро и точно, но это, скажу вам, не так просто, когда хаотичная группа совершенно непредсказуемых и нелогичных ходячих несется на тебя, как садящийся самолет со сломанным шасси. Птичка, видимо, очухавшись от обездвиживающего ужаса, попятилась назад и пыталась отстреливаться от нападающих, но, как оказалось, палила по мишеням она еще хуже, чем дружила со своей пергидрольной башкой, и ее пули летели куда угодно, но только не в тела ходячих, приближающихся так быстро, что становилось не по себе.

Это длилось около минуты, наверное. Может, чуть больше. Иногда так получается, что время идет своим ходом, но ты сам будто растягиваешь его для себя и успеваешь то, чего бы ранее никогда в жизни за такой промежуток не успел. Так вышло и на этот раз: мертвецы двигались быстро, с ревом набрасывались, Буйные даже пытались увиливать от пуль, но каким-то чудом мне удавалось попадать им между глаз до того, как их гнилые зубы и все то, что от них осталось, впивались в тонкие птичьи лапки. Я не думал, что делать и как поступать правильно, меня научили не думать, когда на кону чья-то жизнь, в том числе собственная. Буйная, совсем недавно словившая инфекцию и переставшая пользоваться своими некогда человеческими мозгами, кинулась на Птичку, как бешеный питбуль. Эта мразь, особь лет сорока, жилистая и крупная, как сильная скаковая лошадь, повалила Мишель на асфальт и схватила за горло почти черной рукой — смесь афроамериканского пигмента и начавшегося разложения тканей. Наверное, Птичка закричала бы, но из сдавленного горла слышался только низкий утробный хрип. Наверное, она попыталась бы сбросить с себя эту тяжеленную дуру, но откуда было взяться силам в этом тощем крохотном тельце патлатой дистрофички? Вот и я в душе не ебал, откуда. Второе дыхание у нее явно не открывалось, хотя по законам жанра обязано было.

Я выстрелил, почти не целясь, и кинулся отбиваться от оставшихся, даже не посмотрев, что там с нашей французской подругой. Голова совсем еще крохотного Ползуна лопнула под толстой подошвой моего черного армейского ботинка, и то, во что превратились мозги и куски черепа, брызнуло на темный асфальт красно-бурым фейерверком с лакричными прожилками. Тихоня напоролся на нож, получив тяжелым лезвием в висок, захрипел, помельтешил руками и притих окончательно, распластавшись на дороге, как морская звезда. Пара Буйных застыли на месте.

Они смотрели на меня вполне разумными, голодными хищными глазами. Красные радужки на фоне коричневых белков горели, как искры в зимнем костре. Они тяжело и глубоко дышали, готовы были сорваться на меня и разодрать на части — два совсем молодых мужчины, схожих, как пара капель воды. Будь у меня больше времени, я бы даже предположил, что они близнецы, отыскавшие друг друга даже будучи зараженными чудовищами. Однако они, попыхтев на месте и уже давно сожрав меня глазами, развернулись и с ревом скрылись в сети районных улиц, заросших получившими волю деревьями, горами мусора и ржавыми машинами. И тогда я еще не знал, что увижу их снова, только встреча окажется далеко не теплой…

Один из Тихонь, получивший несколько птичьих пуль в гниющее пузо, свисающее почти до колен, похрюкивал, кашлял кровавыми пузырями и царапал толстыми разодранными пальцами черноту асфальта, оставляя на нем куски кожи, плоти и сгустки черной жидкости. Я застыл над ним и смотрел на то, во что мог превратиться сам. Наверняка сейчас не лучшее время ностальгировать, но что-то нахлынуло, что-то страшное в почти стопроцентной тишине, где хрипело это безобразие и стонала Птичка, придавленная к асфальту теперь уже безоговорочно мертвым телом.

Я смотрел на то, во что мог превратиться сам, и мне стало плохо. Тогда, будучи семнадцатилетним, при росте пять с половиной футов я весил около девяноста пяти килограмм, если не больше, и уже с ощутимым трудом ходил, по возможности стараясь ездить в транспорте. Если бы в один прекрасный день папа не увидел мои побои, если бы не загорелся идеей превратить свиной бифштекс в мужчину, в поджарого гончего пса, я лежал бы сейчас на месте того разжиревшего Тихони. Отец сделал то, во что я давно уже не верил. Он отвалил немалые деньги за операции, диетологов и тренеров. Он сам учил меня тому, что я умею сегодня, и это то, за что я был благодарен Отцу до глубины души.

— Какой же ты уродец, — прищурился я и перезарядил пистолет. — Fettes Schwein! *

Пуля влетела в коленную чашечку. От воя Тихони, уверен, в половине квартала повылетали еще не вылетевшие стекла. Тихоня вдруг стал чрезвычайно подвижным, извивался от боли, как огромный червь, бился на асфальте выброшенной на берег рыбиной, или, я бы сказал, китом. А ведь раньше все свято верили в то, что они не чувствуют боли. Второе простреленное колено вновь опровергало эту догадку. Ходячий визжал. Последняя пуля — квинтэссенция эстетики и убойной силы — пробила череп через заплывший глаз — красный и блестящий, как яркая пластмассовая бусина. Рев этого кабана прекратился так резко, что мне показалось, будто бы тишина оглушила меня. Точно контузило, честное слово. Битой по затылку, да так, чтобы в ушах зазвенело.

И в этой тишине, безупречной и сюрреалистичной, я услышал хрипы и стоны. Я не кинулся с подмогой, знал, кто там страдает, прижатый к асфальту тяжелой вонючей тушей, из которой капала такая же вонючая кровь. Птичка, зареванная девка с разбитой головой и синяками на тощем теле, вымазанная в слезах, соплях и крови, своей и Буйной, дрожала от ужаса и не могла даже руку из-под заваленной ходячей вытащить. Пули вошли ей в голову, превратив содержимое черепной коробки во взбитые сливки, еще бы вишенку сверху бросить. Мишель что-то шептала, шевеля одними губами — беззвучно и безумно. Я наконец вернулся в реальность и стащил с тельца француженки неподъемную тушу на редкость резвой особи. Ну, как стащил. Спихнул ногой, все еще держа в руках заряженный пистолет. Неизвестно, как далеко теперь ошивалась та парочка Буйных девиантов.

— Идти сможешь?

Птичка лишь помотала головой из стороны в сторону и закрыла лицо руками. Ее колотило, как припадочную. Мадемуазель Рено захлебывалась слезами. А как по мне, так лучше бы кровью.

Мне, против доброй воли, но в силу совести записавшемуся в местные супергерои-спасатели, ничего не осталось, кроме как поднять девку на руки и оттащить в свою машину, чтобы хотя бы остановить кровь и отпереть ее к Богомолу, дабы он решал, что с этой идиоткой делать дальше. Она оказалось легкой, как птенчик, что полностью соответствовало ее позывному. Кожа да кости вкупе с окровавленными волосами и феньками на тощих запястьях. Она не переставала реветь даже в машине, хотя по-честному пыталась успокоиться и прийти в себя — до смерти перепуганная двадцатитрехлетняя дурёха, которая, видимо, едва ли не впервые наткнулась на дюжину ходячих разом.

— Давай вытирай свои слезы-сопли, — вздохнул я, протягивая ей фляжку с коньяком, мою заначку, которая никогда не покидала салон внедорожника и своевременно пополнялась на такой вот непредвиденный случай. Мишель сделала пару глотков и тяжело закашлялась, зажмурив свои зареванные покрасневшие глаза. Это вам не вино пить да жевать круассаны, дорогая! Это — Ловецкое спасение от любой напасти: антидепрессант, болеутоляющее и прочее, прочее, прочее.

В общем, это помогло. Через минут пятнадцать Птичка уже курила свои тонкие сигареты, хотя все еще подрагивала всем жалким хрупким тельцем и ошалело зыркала по сторонам стеклянными глазами. Я вколол ей в шею, украшенную темными следами пальцев Буйной, антивирус, и даже откопал в машине большой кусок ваты. Особо серьезных повреждений у этой везучей пернатой не было. Отделалась болячкой на затылке, синяками и хрипящим голоском. В общем, всем бы так посчастливилось пережить встречу с дюжиной озверевших ходячих. Жаль, что так не повезло Биллу, едва не потерявшему ногу. Охренительно жаль.

— Ты мне жизнь спас, — тихо проговорила Мишель, затянувшись.

— Скажи честно, ты, блять, что, первый раз по ходячим стреляла?

Птичка поджала губы, поморщилась от боли. Сигаретный пепел осыпался на ее брюки, уделанные кровью. Да можно было и не говорить — я и сам догадываюсь, что ничего страшнее Ползуна она не видела.

— Я не соврала, когда сказала, что являюсь спецом по Калекам, — проворчала она и глубоко затянулась, выдыхая через нос сизые струи дыма. — Мы в Двадцать Четвертом работали отрядами по семь-десять Ловцов, не меньше. Я была не в курсе, что в Семнадцатом вы и в парах по праздникам работаете. Я, черт возьми, не думала, что на меня кинется сразу дюжина… Понятия не имею, как работать тут дальше…

Я посмотрел на нее, и, надо сказать, не без насмешки и человеческого сочувствия, а потом отхлебнул из фляжки — чисто нервы подлечить и в себя прийти после той кровавой бани, что развернулась в одном из кварталов центра. Теперь все стало понятнее. Птичка оправданно била себя в грудь. Просто она не знала, что на весь Семнадцатый нас всего шестеро, если брать в счет и ее. Не знала, что Отец не желает тратиться на бездарей и платит нам, тем, кто и в одиночку переложит столько, что мама не горюй. Мне бы даже стало ее жалко, не крути она шашни с Биллом, малолетним идиотом, клюнувшим на ее удочку.

— Господи, она чуть не сожрала меня, Олень, — ахнула мадемуазель Рено. — Она собиралась перегрызть мне глотку, прежде чем ты пристрелил ее. Я твой должник.

— Ну это ясен перец, родная, — кивнул я, выпуская дым и поправляя на носу очки. — И я даже знаю, чем ты расплатишься со мной, дорогая Fräulein**.

Мишель вымученно, но не без ноток пошлости улыбнулась, переместила свою когтистую, увешанную феньками лапку со своего бедра на мое. Мне захотелось вдруг сломать ей пару пальцев или отрезать ухо, но я, накрыв ее кисть своей ладонью, вернул руку обратно, противно усмехнувшись. Ох, золотце, единственная женщина, чьи подкаты я игнорировать не могу, носит позывной Якудза и не трясется после встречи не то что с дюжиной, но и с полусотней ходячих!

— Ну нет, Fräulein, меня таким не купишь, — сказал я, и золотистые птичьи глаза этой пернатой ловчихи округлились. — У меня на тебя несколько другие планы, понимаешь ли. Цели благороднее, чем минет на водительском кресле или быстрый секс на заднем. Со мной немного сложнее, чем с молоденькими мальчиками с ветром в голове, такой уж я противный. Но ты меня выслушаешь и сделаешь так, как я скажу. Или, поверь, спектакль получасовой давности повторится, только с правками в сценарии. Олень не выстрелит, а Птичку сожрут. И занавес. Останутся только кровавые полосы на асфальте да пара клоков волос.

— Это угроза? — прищурилась она, насторожившись и встопорщив перышки.

— Это? Нет, ни в коей мере. Разве я могу? Просто бесплатный и точный прогноз на будущее. Вещать меня научил знакомый тебе Бес, а он в этих делах офигительный спец.

Мишель выжидающе на меня смотрела, и в ее светло-карих глазах плескалась черная злоба и плохо скрываемое бешенство. Кажется, женская интуиция ее не оставила, и она понимала, куда я клоню. Поняла, почему я не взял ее в машине и втирал что-то про ветреных юношей.

— Чего тебе от меня надо? Выкладывай уже, — прошипела Птичка.

— Какая нетерпеливая. А впрочем, я не горю желанием сидеть с тобой дольше, чем нужно, — пожал я плечами и достал пистолет, нацелив дуло ей между ног. — Ты, моя радость, скоро соберешь попойку у себя дома. Это Ловецкий Закон, и не исполнять его ты права не имеешь. Но то формальности. В этот самый день я и еще один хороший человек кое-что тебе скажем. Всего пару слов, поверь, даже не станем тянуть и увиливать, как сейчас, оно нам нахуй не нужно. Но ты, родная, нас выслушаешь и услышишь. Ты сделаешь то, что мы скажем, и поверь, это совсем не страшно. Убивать и калечить тебя никто не собирается. И пальцем не тронут, клянусь, блять, богом. Я бы мог сказать тебе ту пару слов и сейчас. Но, боюсь, без должного воздействия ты не поймешь. Ты услышала меня, Птичка?

Мишель кивнула лохматой головкой, и казалось, что вот-вот, и она выклюет мне глаза. Разумеется, она все понимала. Волей-неволей начинаешь соображать, когда на тебя направлен пистолет. Всегда срабатывало.

— Ну, а теперь, если мы так чудно и быстро договорились, я отвезу тебя к местному врачевателю. Оставь мне ключи, машину пригоню к вечеру. Я все-таки джентльмен.

И Птичка сделала все так, как я сказал. Минут за сорок я довез ее до Богомола, который, впрочем, как и всегда, встретил нас с паскудной рожей и не без ругани принял Мишель к себе. Он наскоро ее подлатал: напихал таблеток, чтобы башка не трещала, обработал и зашил рану на разбитом затылке, забинтовал и послал нас куда подальше. И в тот же самый день Олень свое слово сдержал: сначала довез Мишель до птичьего убежища, а потом пригнал к ней ее «пежо», выкрашенный в темно зеленый, совсем новенький и сказочно послушный, но все же не такой родной, как мой ядреный лимонный конь. Так получилось впоследствии, что мне удалось вернуться к себе только к вечеру. Я не спал чертову ночь, шастал по заброшенным фермам и кукурузным полям, устроил бойню, а потом спас девчонку и теперь с трудом на ногах стоял. Весь в крови. Провонявший потом, сигаретами и холодом опустевшего Семнадцатого. Светло-голубые джинсы украшали темные, страшно смердящие пятна и разводы. В лимонном шарфе застряло несколько мелких осколков черепа.

Билл встретил меня около пяти вечера — светлый мальчишка в моих растянутых штанах и мягкой клетчатой рубашке на голое тело. Босоногий. Посеревший сразу, как меня увидел.

— Мать твою, ты где был? — ахнул он, мгновенно стаскивая с меня тяжеленный рюкзак, винтовку и принимая пару пистолетов. — Тебя ранили? Весь в крови!

— Порядок, парень, — отмахнулся я, — кровь чужая.

Не нужно было говорить что-то еще. Без надобности. Достаточно только видеть то, что Билл весь вечер ходил за мной хвостом и не успокоился до тех пор, пока я не вышел из душа полуголым и без ран, пока не завалился спать, ни поев, ни покурив. Достаточно видеть и ни хрена не понимать — а с какой это радости юный жеребец, еще недавно объезжавший Птичку, вдруг стал так печься о моей шкуре, что завалился спать прямо в моей комнате.

Комментарий к Глава 17

*Fettes Schwein — жирная свинья

**Fräulein — используя это обращение, Рудольф лишний раз стебёт Птичку. Во-первых, такое обращение сейчас у немцев почти не встречается, если только в каких-нибудь фильмах о ВОВ или как шутка из разряда русского оклика “сударыня”, “барышня”. Во-вторых,слово “Fräulein” обозначает незамужнюю девушку, а благодаря Касперу, Олень знает, что Мишель Рено связана узами брака.

========== Глава 18 ==========

Правило №134: Даже если ты глубоко ненавидишь Ловца из своего района, никогда не отказывай ему и приходи на выручку. Потом может оказаться, что твой враг №1 протянет руку тогда, когда больше не от кого ждать помощи. Правило действует во всех районах и жилых кварталах.

Правило №6: Отказывать Бесу имеет право только Бес. Черный Бог не прощает обид. Правило действует во всех районах.

Все шло под откос, и я прекрасно это понимал, тут и к гадалке не ходи. Я чувствовал, как минуты, которые я могу прожить с Биллом под одной крышей, тают, как грязный серо-желтый снег на бесконечном шоссе, изъезженном до смерти тяжелыми авто, как надежда выжить в тот момент, когда тебе диагностировали рак последней стадии, а в кармане остался один помятый доллар.

Почему я вдруг стал так пессимистично смотреть на это? Да элементарно, черт возьми. Проще некуда, ответ — под носом. Просто юный Вайнберг уже неделю назад забросил костыли и начал ходить, а вчера, поздним вечером, когда я сидел за ноутбуком и возился с отчетностями для Отца, матерясь себе под нос и расплескивая на недавно вымытый стол кофе, он тихо сказал мне, что готов покинуть Семнадцатый и избавить меня от его общества. Он окончательно отверг мое предложение насчет квартирки. Билл потребовал, чтобы я не прикладывал к его будущему руку и просто позволил уйти в жилые кварталы, а там будь что будет. И без того повезло выкарабкаться с того света, что уж больше просить…

Я снял очки, устало протер глаза и отхлебнул остывшего кофе. Время показывало начало четвертого после полуночи. Что же, здорово я выспался, нечего и сказать. С недавнего времени мы стали спать с мальчишкой раздельно, и он сопел на диване в соседней комнате, замотавшись в одеяло. А я, нарезав пару тысяч кругов по царскому ложу, босыми ногами прошлепал вниз и сел пить холодный кофе перед пустым черным экраном. Пить и вспоминать, как он пришел ко мне и что сказал. Какими глазами смотрел на меня, и какие сомнения крутятся у меня до сих пор в перегруженных мозгах.

Папка с отчетами с глухим стуком грохнулась на пол, и листы разлетелись по всей комнате, как здоровенные снежинки, невесть каким образом влетевшие в бронированное, опутанное проводами убежище — монолит бетона, железа и техники нехилого уровня.

— Да ебал я все это!

Я, матерясь сквозь зубы, слез с кресла и принялся собирать листы, ползая на коленках, как лишенный ног Калека, разве что только не мог словить от калечного эксперта, Беса, пулю в затылок. Я вообще в последнее время был слишком нервным и взвинченным, перевозбужденным и дерганым. Мне постоянно хотелось кого-нибудь избить и ужраться в хлам. Именно поэтому я старался работать в одиночестве и не пересекаться с мальчишкой, рискующим схлопотать ни за что. А еще из последних сил обходил стороной весьма привлекательные бутылки с крепким пойлом. Да не приведи господи, на этот раз старик Пауль точно спустит с меня шкуру!

Все эти разлетевшиеся бумажки — моя недельная работа, которая подходила к концу: подробное описание на восьмидесяти девяти страницах всего того, чем мы с ребятами занимались последний месяц. И отчетности я ненавидел даже больше, чем спуски в подвалы и заброшенные склады, где за каждым углом прятался тот, кто до одури хотел меня сожрать, растащив кишки по периметру, как рождественские гирлянды. Ненавидел больше, чем вылазки с Бесом, потому что касательно него больше выпендривался, нежели действительно раздражался самим его существованием. В конце концов, он был нормальным толковым парнем. Правда, со своими тараканами в крашеной голове, но, впрочем, кто без них?

Билл подошел тихо и опустился рядом, собирая разбросанные по комнате странички. Мы соприкоснулись пальцами — на долю секунды, но сделали вид, что не произошло ровным счетом ничего, хотя у меня по спине пробежал холодок, и резануло сердце. Если бы у меня было больше фантазии, я сказал бы, что между нами проскочила настоящая искра. Он передал мне половину бумажек в руки и поднялся. Я чувствовал, что он стал чаще посматривать на меня, думая, что я не замечаю. Меня же в свое время научили замечать все. Особенно взгляды. Особенно косые. Особенно в спину.

— Ты сильно занят? — спросил он как бы между прочим, и я отрицательно покачал головой, хотя сроки поджимали, а меня ждала нехилая работенка. Все ненавидят отчетности, клянусь!

— В общем, я хотел поговорить, — продолжил он, закурив и поделившись со мной сигаретой. Знаете, он чертовски быстро втянулся в это дело и стал безбожно часто дымить. — Думаю, моя нога в норме, да и Богомол говорит, что лучше уже не станет. Я бы сказал, что не могу больше сидеть у тебя на шее, что устал безвылазно торчать в четырех стенках, но не думаю, что это правда на сто процентов. Короче… — он выдохнул дым мне в спину, пока я поднимал листок, и вымученно охнул. — Если ты не против, отсижу еще немного и исчезну. У тебя же есть возможность как-то связаться с… как его…

— С Апостолом.

— Да, с Апостолом. Думаю, ты все понимаешь, Олень. Так не может продолжаться до бесконечности. Отец мне тут шиковать долго не позволит, ты сам так говорил кому-то.

Вот проныра! Не спал, значит, когда я с Бесом созванивался!

— Понимаю. Понимаю, и, как обещал предложить во второй раз, предлагаю: могу обеспечить тебе безоблачное будущее. С квартирой, деньгами и тем, на что их хватит. А хватит, уж поверь, на многое. С меня ничего не упадет. За один выезд в жилые районы я трачу больше, чем собираюсь прямо сейчас. Подумай над тем, что я только что сказал.

Билл посмотрел на меня — грустно и долго, не без тоскливой улыбки. Если бы я видел чуть больше, то наверняка рассмотрел бы в этом мутном светло-голубом взгляде огромное желание не делать то, что он собирается сделать, и не говорить о том, что он собирается сказать. Если бы я был сильнее, то наверняка смог бы в эту же минуту выдать ему все, что думаю. Выплеснуть свои чувства. Но боялся — и чувств, и его реакции. Сказывалось прошлое Рудольфа Альтмана, которого сначала просто считали ничтожеством, а потом и вовсе не позволили развить отношения, как это сделал Отец, едва узнав о шашнях с Якудзой. Снимать мне шлюх до конца своих дней, ох и снимать…

— Я подумал. Я не могу, Олень. Прости. Кстати, эти сигареты лучше тех. Те горчили.

И мы рассмеялись. Глупо, делая вид, что все нормально. Смех — один из способов тактично, но отчетливо наигранно уйти от темы.

Мне оставалось только вздохнуть и заткнуться, затянувшись сигаретой, когда он ушел мыть за нами гору посуды. На ужин (истинное обжорство) чудо-холодильник преподнес узникам района холодное темное пиво и тушеную с овощами свинину — Билловых рук синтез немецкой кухни и американских гастрономических изысков.

Рука дрогнула, пепел осыпался прямо на белоснежные листы, покрытые бесконечными полосами текста отчета. «Возраст: около двадцати семи лет. Особь мужская. Рост: шесть с половиной футов. Отсутствует левая рука и три пальца на правой. Ноги в норме. Разряд: третий. Наблюдается деформация черепа. Поведение девиантное. Неоднократные попытки каннибализма присутствуют (см.приложение 23, видеозапись 2.44.)».

— Я тебя понял, — потом сказал я ему в спину, когда он вытирал тарелки. Я улыбался. Несмотря даже на то, что хотел надраться до полусмерти или сделать что-то похуже. Несмотря на то, что каждой клеткой тела чувствовал, как мне хуево. — Но я действительно рад, что ты поправился, Билл. Рад твоей компании и тому, что ты жив.

— Я знаю. И вижу, — вздохнул он и ушел.

А я до сих пор не знал, не видел и не понимал, что происходит, пил свой холодный кофе, от которого тошнило, вслушивался в сопение мальчишки из другой комнаты и курил сигареты, от которых тошнило еще больше, чем от кофе.

И потом я подскочил, как ужаленный, потому что сработала сигнализация. В четвертом, блять, часу утра. Остатки кофе пролились на голую грудь. Я вообще-то тут в одних трусах сидел, знаете ли. Вырубив воющую сирену, которая, впрочем, Билла не разбудила, я, прихватив винтовку, набрал на клавиатурке тринадцатизначный пароль и открыл двери.

Там, за пределами обнесенного бетоном, железом и наэлектризованной егозой убежища, стоял черный внедорожник с прицепом, ловящий чистым корпусом блики слабо горящих прожекторов, натыканных на убежище, как вишенки на шварцвальдском торте. Рядом — худая жилистая фигура невысокого мужчины. Начищенные высокие ботинки, узкие джинсы, куртка нараспашку и злющий, как морское чудовище, доберман Рич. Я понятия не имел, на кой-хрен Бес приперся сюда в такое время. Кристиан Эберт улыбался, как сам Дьявол, ехидно щуря ядовито-зеленые глаза.

— Отлично выглядишь, Олень, — прыснул он, поднимая вверх большой палец. — Мне всегда нравились полуобнаженные мальчики с оружием. Безумно сексуально!

— Чего тебе? — фыркнул я, опуская винтовку. Вот знал бы, что это Бес — замотался бы в одеяло или хотя бы штаны надел. Перед ним дефилировать в таком виде — напрашиваться на шутки ниже пояса и пожирающие взгляды. Нет, он никогда не успокоится.

— Вот за это я тебя и люблю, сразу за дело берешься! Просто чудо, а не мальчик!

Я закатил глаза и демонстративно повернулся, открывая дверь в убежище. Он тут же понял мои намерения и перестал пороть херню.

— У меня четырнадцать трупов, Олень. Погрузить поможешь?

И я побрел одеваться в полутьме, потому что если Кристиану отказать можно, то Бесу не отказывает никто. Он здесь Бог, пусть и весьма смертный. Может, как человек он и слыл редкостным дерьмом в моей интерпретации, зато Ловец из него вышел первоклассный, такой, с каким надо считаться. Так что через десять минут мы уже ехали с ним в его внедорожнике, я тянул из термоса обжигающий кофе и чувствовал спиной злые коньячные глазки Ричи. Эберт колесил по черному асфальту, удаляясь от моего убежища.

— Отцу нечем кормить своих каннибалов, попросил меня предоставить несколько экземпляров, — рассказал Бес о том, с какого черта мне предстояло грузить с ним четырнадцать сучьих трупов. — Тут в округе скрывалось порядка двадцати Калек. Совсем плохие, Олень, слабенькие. То безногие, то вообще параличники какие-то. Мучились здорово. Я помог.

Если вы думаете, что в его словах сквозит сарказм, то вы глубоко заблуждаетесь. Волки — санитары леса. Они убивают слабых и больных, регулируют популяцию. Тем же занимался и Крис, правда, в масштабах Района №17. К своему делу он подходил со всей строгостью и ответственностью. Я молчал и изредка кивал, рассматривая черноту за окнами. У меня не было ни малейшего настроения разговаривать с ним, а уж тем более слушать истории о легендарном бесовом милосердии. Скорее бы уже разделаться с работой и уехать домой. Вот напьюсь, помяните мое слово! Может, хоть так смогу уснуть.

— Молчаливый ты какой-то, Рудольф, — спокойно заметил он, пролетая одну улицу за другой. — Отец здорово портит тебе планы на Билла.

— Не суй нос в чужой вопрос, — буркнул я. — Оттяпать могут к чертовой матери.

Бес пожал плечами и переключил скорость. Рич зевнул и растянулся сзади, проскулив от скуки.

— Чего ты боишься, Альтман? У тебя все козыри в кармане, а ты яйца мнешь, как тринадцатилетка прыщавая.

Теперь пожал плечами я и непонимающе на него уставился. Кристиан бросил на меня убитый взгляд и страдальчески вздохнул.

— Хочешь сказать, ты ни разу не замечал, как мальчишка смотрит на тебя?

— Ага. То есть, с Птичкой он трахался чисто по приколу. Случайно «в нее» упал.

— Мишель споила сопляка и запрыгнула на него, Рудольф. Он втрескался в тебя, как школьница, и, если уж на то пошло, видать натурала в себе искал, когда шатал кровати Брогана. Они болезненно себя воспринимают, такие мальчики. Им становится страшно, когда встает не на раскрашенных дамочек, а на таких вот угрюмых ханыг, как ты.

Я закурил и откинулся на кресло, лениво наблюдая за мелькающими в темноте многоэтажками. Похоже, Бес завалил целую кучу Калек совсем недалеко от здания районного правительства. Ну и лихач, а…

— И потом, Олень. Ты ведь из-за него страдаешь, как сука последняя. Скажи ему, что чувствуешь. А вдруг повезет? Если он признается, что без ума от тебя, ты-то найдешь лазейку. Герр Пауль ради своего сынка многое сделает, разве Черный Бог не прав? Ну, а если пошлет — отвезешь его к Апостолу и дело с концом. Это не последний мальчишка, который пришел в Семнадцатый, Рудольф. Но он один из немногих, в кого ты втрескался по самые яйца.

— Почему ты даешь мне советы, Кристиан? — я называл его по имени редко. Назвал сейчас, потому что был до предела серьезен. Потому что сам бы не дошел до того, что сказал мне Черный Бог Семнадцатого.

— Потому что ты мне нравишься, — так же серьезно сказал Бес. — Если начнешь спать с мальчишкой, я буду знать, что у меня нет шансов на тебя, Олень. И тогда я успокоюсь. Пока ты один, я ничего не могу с собой поделать. Прости. Но над моими словами подумай, как следует. Я не первый год имею дело с мужскими страстями, сам знаешь. А вот мы и приехали.

Я вышел из машины, и едва дверь открылась, Рич, гора мускулов, перекатывающихся под черной лоснящейся шкурой, вылетел на улицу. Эберт как ни в чем не бывало указал мне рукой в перчатке без пальцев на разбросанные тела, развалившиеся в ореолах черной, впитавшейся в асфальт едкой крови, наполняющей воздух вонью гнили и металла. Бес (и я прекрасно это понимал, глядя на картину маслом) где-то успел завалить Буйного, как следует нашинковал его, полил какой-то убойно разящей дрянью и вывалил посреди дороги. Голодные до одури Калеки купились на фуршет и начали выползать из своих смрадных убежищ, подвывая и захлебываясь своими вонючими слюнями. Тут-то наш черноволосый герой их и перестрелял. Судя по всему, некоторым перерезал горло, как свиньям. Поверьте, этот человек, который до потери пульса любил свою дочурку и тихими вечерами читал ей сказки, раскрашивал веселые картинки и заплетал косички, не без удовольствия резал на куски ходячих, обливал их бензином и поджигал, проверял болевые пороги, четвертовал, забивал ногами и еще много чего из того, о чем не догадывались ни Ловцы, ни даже Всевидящий Отец. Это доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Эберт этого никогда не скрывал. И, видит бог, уж точно никто не знает, откуда в нем столько садизма.

Мы потратили на погрузку трупов немало времени. Всех их нужно было аккуратно уложить, а прежде собрать по частям. Кое-где Бес перестарался. Большая часть ходячих являлась мужскими особями. И выглядели они, как и говорил Кристиан, до слез жалко. Тощие, безногие, безрукие, слепые. Едва передвигающиеся от слабости до того момента, как словили пули и напоролись на лезвия. Но даже исхудавших донельзя Калек мы с трудом тащили и забрасывали в прицеп, потому что весили они как-то уж парадоксально много.

И только в начале шестого, когда еще не показавшееся холодное солнце зажгло облачное небо, а несколько нахохлившихся ворон раскрыли блестящие бусинки глаз и начали хрипло покрикивать на утренний холод, мы с Бесом, вымазанные в крови, грязи и раскуроченных кишках, сидели на его бампере, по очереди пили из термоса остывающий горький кофе и курили. Ричи резвился с человеческой берцовой костью, носясь вокруг внедорожника большими кругами и радостно рыча. Кристиан прищурил невозможно зеленые ненакрашенные глаза, когда солнце выглянуло из-за горизонта и опалило наши лица. Видимо, и у Беса не все гладко было, раз сегодня он явился с немытой головой и чистым лицом без следов подводки или чем он там еще красит глаза.

Он выдохнул струйку сизого дыма и опустил руку на мои плечи. В прицепе лежали аккуратные штабеля покойников. Как в сказке.

— Спасибо, Олень. Знал, что на тебя можно положиться, — без похабщины улыбнулся Черный Бог. — Без тебя сорвал бы спину, а в моем почтенном возрасте с таким не шутят. Считай, я твой должник.

— К черту долги, Бес. Мы квиты. Я, знаешь ли, хуево чувствовал себя после того, как ты смылся в спонтанный отпуск. Тебя обидеть может каждый, да только избежать жизненно опасных последствий не всем удастся. Так что прости, брат. Все равно парень ты мировой. Подкинешь меня?

— О чем речь?

Когда мы ехали до моего убежища и разговаривали о сторонней чепухе вроде того, что бесов внедорожник жрет поразительно много бензина, я копался в телефоне. И в тот момент, как Бес свернул к моему кварталу, чудо техники завибрировало в руках и противно пиликнуло оповещением. Я забыл, о чем мы говорили. Кристиан пихнул меня в плечо и спросил, в чем дело.

— «Жду вас в четверг. Дополнительная выпивка, курево и хорошее настроение приветствуются. Птичка», — прочитал я сообщение в нашем общем чате и выругался. — Уже послезавтра. А в эту же пятницу прилетает Апостол и забирает Билла.

Бес улыбнулся и остановил внедорожник у моего убежища.

— Тогда хватай быка за рога и действуй, немецкая морда. Мальчишка того стоит.

========== Глава 19 ==========

Правило №401: Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Накопится — не разгребешь. Правило универсально и для нормальной жизни, и для выживания в районах.

Правило № 22: Мужчина не имеет права унизить женщину, а вот Ловец Ловца может, если на то есть весомая причина. Даже если унижаемый бреет ноги, носит бюстгальтеры и пользуется тушью.

Я смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. По серой мути стекали прозрачные капли воды, но я ведь все равно исключительно хреново видел без очков. Мне и неважно видеть, я без того знал, что зеркало отразит меня — бледного, с растрепанными мокрыми волосами, липнущими к лицу, с покрасневшими от бессонницы синими глазами, под которыми пролегли нехорошие больные тени, со сходящей гематомой на челюсти — презентом от Беса.

Сегодня четверг. Тот самый день, в который нужно по полной принимать душ, хотя не с той мерой обязательности, что в понедельник. Сегодня четверг, и Ловцы обмывают пополнение состава в доме Птички, а я даже не брился, несмотря на то, что выглядел пугающе. Я просто смотрел в муть перед глазами, чтобы не сойти с ума, ведь я так и не смог сказать Биллу и пары слов, не то что в чувствах признаться, хотя такие намерения имел еще во вторник. С раннего утра, как только приехал с Бесом после ночной работенки.

Я был настолько взвинчен в то утро, что совсем перехотел спать. Только залетел в душ, раскрыв прежде окна, простоял под льющимся кипятком часа полтора, отмываясь от крови и дикой трупной вони, а потом выжатым лимоном с бессонной квадратной башкой выполз, чтобы нагреть воды и сделать кофе. Как оказалось, Билл с завидным успехом опередил меня. Он был довольно серым, на вид не выспавшимся, но, увидев меня, улыбнулся и поставил на стол кружку ароматного черного эликсира жизни. Еще — тарелку бутербродов с творожным кисловатым сыром и миску консервированных перцев чили, красных, как мои глаза. Сказочная штука с горьким крепким кофе и хорошими сигаретами. О большем ранним утром и мечтать не нужно. И в этот момент я никак не хотел рисковать. Может быть, есть призрачный шанс на взаимность со стороны мальчишки, но перед глазами отчетливо вырисовывалась иная картинка.

Вдруг мне представилось, как я тушу сигарету, делаю маленький глоток кофе и нахожу его небесно-голубой взгляд. Не тот, сочного цвета летнего полуденного неба, а мягкий, велюровый, зимний — как будто перед Рождеством с верхушки вечернего льдистого неба сыпется снег, белоснежные комки воздушной, тающей на коже ваты. Наивный Олень ловит взгляд Вайнберга, смотрит долго, ищет в нем ответ, но не находит ничего. Его рот открывается, губы шевелятся, он говорит. Говорит о том, что влюблен, как четырнадцатилетняя школьница, которая надевает мамины шпильки, впервые красит губы и пробует алкогольный коктейль, уверяя всех наутро, что напилась со стакана и гуляла до утра. Влюблен настолько, что не может ни спать, ни сидеть на месте, ни пить этот хренов кофе, ни курить блядские сигареты, которые ненавидит, но и бросить не в силах, хотя после каждой затяжки саднит горло и болят легкие. Он вообще ничего не может и не хочет — только бы узнать ответ. Положительный ответ. И глаза Билла вдруг становятся не прохладно-голубыми, а взъяренно-ледяными и колючими, как иней на ветках, как метровые сосульки на краю крыши, убивающие зевак, как безжалостный град в летний день, разбивающий лобовые стекла. И Вайнберг в тот же день забирает рюкзак и уходит, бросив глупого Оленя в одиночестве. Уходит искать собственную смерть, только бы этого пидора не видеть. Вот и конец, блять, сказке. Финита ля комедия. Schluss. Auf Wiedersehen, Hirsch! *

Да, желание полностью отпало. Это как возбудиться до предела, а потом представить совокупление ходячих. Сразу опускается бугорок на джинсах.

Не проснулось то желание и во вторничный вечер, когда Билл попросил меня присоединиться к залипанию в экран ноутбука. Мы смотрели «Плохого лейтенанта» с Харви Кейтелем. Он, мягко говоря, прифигевал каждые 20 минут провокационного фильма, иллюстрирующего «изнанку» святой полиции. Разделял его впечатления и я, видевший этот фильм несколько тысяч раз. Удивительная штука. Хотя я чувствовал бедром бедро Билла, хотя потом он уснул в моей кровати, немного перебрав с отличным баварским пивом, я не нашел в себе сил ему признаться ни в тот вечер, ни на следующий день.

Сегодня четверг. И вечером мы будем у Птички, но надо сказать, что мне уже плевать на план Каспера. Зачем Мишель бросать Билла, если тот и сам уедет навсегда на следующий день? План изначально был хорош, а теперь все портило отсутствие времени. Чисто душу отвести и ребят обезопасить: а вдруг мисс «Пергидролевые патлы Семнадцатого» на других начнет прыгать? Хоть что-то хорошее с моим призрачным другом провернем.

Билл вел себя как никогда странно. Вчера он ушел спать часов в семь вечера, но я знал, что он нарезал по дивану круги как минимум до трех ночи. На часах было около двух дня, когда я выполз из душа мокрым лохматым чудовищем, но он все еще спал, тогда как имел привычку подниматься пораньше. А потом, ближе к трем, я растолкал его и, напоив кофе, хотя, видит бог, он ненавидел эту ароматную раскаленную нефть, горчащую на языке, словно плевок самого сатаны, поставил перед фактом: сегодня попойка у Птички.

— Можно, я тут останусь? — вяло спросил он, рассматривая светлую пенку на черной кофейной глади и уныло жуя свой бутерброд.

— С какой это радости?

— Голова раскалывается, — посмотрел он мне в глаза. — Всю ночь кошмары снились.

Я закурил и уставился в окно. Окруженное железобетонной стеной убежище тонуло в свете летнего солнца. Прохладного летнего солнца, прогревающего воздух градусов на восемнадцать, не больше. Ночью совсем холодно. Иногда на капоте моего внедорожника остается иней.

— Могу дать таблетку, — пожал плечами я. — Еще куча осталась из того, что Богомол насовал.

И в этот момент он посмотрел на меня так, что я заткнулся и больше ничего не предлагал. В глубине души я надеялся, что Бес прав, и Билл трахался с Птичкой только потому, что она сама раздвинула перед ним, напившимся до одури, ноги.

Надеялся, что он ее избегает.

Потом я все-таки от него отстал и передал в пользование на ночь ноутбук, пообещав вернуться к утру, если повезет. Мальчишка был не слишком прошаренным в вопросах техники, да и все компрометирующие материалы запаролены так, что не докопаешься хоть тресни. Сам я облачился в какие-то старые потрепанные джинсы, натянул майку с явно перекормленным котом, бандитски ухмыляющимся на черном фоне, и уже на ходу набросил на плечи кожаную косуху, которая ну никак не сочеталась с грязными голубыми кедами, зашнурованными желтыми шнурками. И это хорошо, что уже стемнело, я бы и круглые очки напялил — этакий помолодевший Оззи Осборн.

Ну, а когда я все-таки добрался до убежища Птички, понял, что явился последним. Все мы ездили на отличных внедорожниках, и теперь к ряду верзил добавился и мой лимонный монстр. Мне даже не пришлось просить Мишель впустить меня. Двери открылись, едва я подошел.

— Рада, что ты приехал, — улыбнулась Мишель, и только один я знал, что она играет настоящую комедию. Держу пари, если бы все отвернулись на пять минут, она выцарапала бы мне глаза, как орел со знака Люфтваффе SS.

Она приняла от меня бутылку киршвассера, немецкой вишневой водки. Меня вообще за это страшно уважали. Я ценил немецкое пойло и каждый раз привозил ребятам что-нибудь интересное. То шнапс, то какой-нибудь редкий сорт пива, то вино. На этот раз притаранил кирш, хотя для Птички больше подошла бы соляная кислота.

— А где твой юный друг? — как бы между прочим спросила она, и Бес чуть слышно прыснул, явно подстёбывая словосочетание «юный друг».

— Приболел малость, — сказал я, и француженка явно посочувствовала молодому любовничку, а Черный Бог подмигнул мне своим ядовито-зеленым, густо накрашенным черными тенями глазом.

Они все были здесь. Кристиан как всегда щеголял во всем черном и лениво курил свои тонкие сигареты, мучая пряди распущенных эбеновых волос. Единственной цветной вещью на нем была зеленая веточка папоротника, вышитая на черном шелке рубашки и в точности повторяющая цвет его глаз. Каспер с видом самого честного на свете человека, приехавшего на попойку с благими намерениями, протирал стаканы с маниакальной дотошностью. Он вообще всегда так делал. Мне вдруг стало смешно от этой картинки: сначала лысый взрослый дядя ухаживает за дамой, а потом её же начинает шантажировать, потрясывая флешкой перед носом.

Якудза, перебесившись ненадолго, расставляла на низком столике кучу всяких явно вкусных штучек, наколдованных ручонками Мишель, а Броган откровенно пускал слюни в рыжую бороду, стоило Птичке покрутить хвостиком. Такая вот ловецкая идиллия.

А вскоре мы начали пить, и надо сказать, все шло как-то поразительно хорошо. Мы разгонялись с выпивки хозяйки, довольно быстро осушили бутылочку отличного французского вина, а вскоре переключились на презент Якудзы — чудовищно-зеленый абсент, такой же яркий, как глаза Беса в черных провалах теней и карандаша. Я не собирался напиваться, и это у меня получалось. Впрочем, логично было бы надраться в сопли, чтобы никакая мрачная мыслишка касательно того, что завтра Билл покинет меня, не ёбнула в мозги, и я не начал с серой мордой сверлить глазами пол, а потом бросаться с пистолетом на все, что шевелится и пахнет мертвечиной.

— Что-то мне хреново, — проворчал Каспер и буквально на долю секунды зыркнул на меня, подавая сигнал к началу представления, — пойду подышу.

— Брат, я категорически с тобой, — тут же поднялся я и даже пошатался для общей картинки, хотя не успел опьянеть. Нам некогда было смотреть на охреневшие лица тех, кто знал, КАКОЙ питок Стив. Да он один бы все это выпил и устоял на ногах, клянусь всеми демонами Беса!

Но не на улицу дышать пошел Стив. Он, наплевав на свою чудесную идею о том, что у него полетела система и ему срочно нужны файлики Птички для работы, сначала прополз по коридору, а потом, стоило Мишель прошляпить момент, вильнул в комнату, где еще изначально приметил ноутбук цвета фуксии. Для меня это, конечно, тупо розовый, однако Птичка так не считала, ну да не о фуксии речь. Мы стояли в нескольких шагах от достижения цели, и Каспер не собирался делать эти шаги назад. Он раскрыл ноутбук и сокрушенно ахнул: Мишель не удосужилась даже придумать пароль с собственной датой рождения или именем. Все оказалось настолько просто, что наш компьютерный божок даже расстроился — а он так ждал эпичности и пафоса, присущих разве что фильмам с голливудским размахом!

— Идиотка, — буркнул он, — никакой фантазии. Мозгов, как у воробья. А я тут собирался шевелить извилинами и героически стучать по клавишам…

Мне оставалось лишь согласно кивать головой и поглядывать на прикрытую дверь. Наверняка хозяйка уже через несколько минут забеспокоится о том, где мы. И если ее воробьиных мозгов хватит на то, чтобы заметить закрывшуюся по воле божьей дверь, она непременно заглянет в нее и напорется на предложение, от которого нельзя отказаться. Точнее, в теории конечно можно, но я был уверен, что она не устоит. Каспер слишком умный. Он нажал на самое больное место и намеревался поковыряться в этой незаживающей опасной ране ножичком. Его это забавляло, кажется. В любом случае, «призрачный» гений не сомневался в том, что поступает правильно и тем самым спасает отношения, сложившиеся между Ловцами внутри района. А мы знаем те случаи, когда в районах начиналась резня на пустом месте. Что уж и говорить об угрозе со стороны девки, готовой проскакать на всех мужчинах Семнадцатого и разжечь тотальный скандал.

И мадемуазель Рено не заставила себя ждать, показав при этом, что у нее есть не только птичьи мозги, но и глаза, способные заметить кардинально изменившееся положение двери. Она зашла и визгнуть не успела, как я зажал ей рот и обездвижил, прижав к себе. Ее глазки бегали, как у маленькой крыски из французской подворотни.

— Обеспечь нам возможность поговорить без свидетелей, — шепнул я ей на ухо, — поняла? Не будешь кричать, красавица?

Мишель судорожно закивала и что-то промычала в мою ладонь на французском, очевидно. Правильно. Когда мне было или слишком страшно или слишком хорошо, я чесал на немецком, как будто и знать не знал английского. Я медленно выпустил обладательницу пергидролевых волос и мании трахаться с первым встречным.

Она вышла с шальной улыбкой и оповестила ребят о том, что Каспер, такая бедняжка, оказывается, совсем плохо себя чувствует. Именно поэтому хозяюшка (мир ее дому на долгие годы, десять здоровых сыновей и полный кошелек) позаботится о госте, уложит его в постель, напоит холодной минералочкой да еще и в лобик поцелует — ну что за прелести от сентиментальной француженки! Ей бы только немного времени. Она вернется скоро. Сразу, когда поймет, что гость в полном порядке или на пути к этому. Вы бы видели в этот момент масляную рожу Каспера. Он и без того не красавец, между нами говоря. Похож на Фантомаса, разве что не синий. И с морщинами у хитрющих глаз сорокадвухлетнего мужика, которому очень нравились приключения.

— Что вам нужно? — прошипела Птичка, и я богом клянусь, передо мной стоял ну чисто нахохлившийся воробей. Разъяренный и маленький.

— Вопросы тут задаем мы, милая, — улыбнулся Каспер, потряхивая серой флешкой на шнурочке. — И первый звучит следующим образом: что случится, если твой муж, Антуан Рено, тридцатилетний Ловец из Района №32, вдруг узнает, что ты прыгала на чужом мальчике? Вопрос в общем-то риторический, так что можешь не отвечать.

Птичка брезгливо фыркнула, хотя видно было, что ей не по себе. Однако так просто она не сдавалась. Вот же сучья кровь!

— А что будет, прости за мой вопрос в ответ на твой, риторический, если у тебя нет никаких доказательств, дружок?

Каспер улыбнулся и покрутил флешку на пальце, не сводя светлых, читающих насквозь глаз с пернатой.

— Ничего, — кивнул он. — Конечно же ничего, о чем речь? Но ведь малыш Билл может по чистой случайности увидеть все-все переписки некоей Мишель с законным мужем и расстроиться в несчастной любви. Более того! Импульсивный мальчик может послать французскую шлюшку на все четыре стороны! Они в свои восемнадцать чудеса творят на раз-два.

— Да что мне ваш калека?

— И опять ничего, — тут уже включился я. — Но как минимум трое могут предупредить твоего французика о том, что его благоверная скачет на чужих ребятах. И потом, ты посматриваешь на Малыша, а Малыш тоже может узнать кое-что. А там, глядишь, и камень какой-нибудь на голову свалится, шальная пуля срикошетит. Нож, — я улыбнулся, — между ребер скользнет по недоразумению. Мы такие затейники! Как-то раз знакомый тебе Бес, наш местный Бог, захотел слепить химеру. Он взял руку Буйного, голову Ползуна, нашел бычьи рога, то, что осталось от Калеки, моток проволоки, скотч, супер-клей, пассатижи, паяльник…

— Хватит!

Мы с Каспером переглянулись. Не хихикали, как мальчишки, конечно, но и не улыбаться не могли. Разве что жалко было того Антуана, которому законная женушка наставляла рога как нефиг делать. Надеюсь, эта ночь что-то растормошит в птичьих мозгах, и их обладательница поймет, что прыгать на каждый второй член — не самое лучшее занятие, каким можно заняться в этом аду.

— Хватит, — почти простонала она и села на край кровати, опустив руки. — Чего вам надо?

— Немногого, — развел руками Каспер. — Успокойся и больше не трахайся с нашими. Билл и без того к полудню умотает из Семнадцатого. Но в будущем не провоцируй. И дело с концом.

— Я могу быть уверена в том, что до моего мужа ничего не дойдет?

Стив бросил флешку в карман джинсов и захлопнул ноутбук.

— Абсолютно. Если и сама сдержишь слово. Совет на будущее — не брезгуй паролями.

— И еще, — я поднялся и опустил руку на костлявое птичье плечико, — не забывай то, что недавно мои пули спасли твою шкуру. Это Закон. За жизнь платят твердую цену. Мы не садисты, Мишель. Мы будем выручать тебя каждый раз, когда потребуется, рискнем ради другого Ловца жизнью, так что цени это и не рушь то, что заведено в нашем Районе №17.

И этот воробушек, теперь действительно воробушек, а не орел Люфтваффе SS, готовый выцарапать глаза, шмыгнул носиком и закивал. Она не позволила себе разреветься, но мы прекрасно видели, что пара мокрых дорожек на ее щеках все-таки заблестела. Мы не жалели ее. Пожалуй, даже направили ее на верный путь и обезопасили своих — нынешних и будущих. Потом Мишель привела себя в порядок и вновь радушно заулыбалась. Каспер остался играть свою роль и развалился на кровати с видом покойника, правда, попросил осторожно принести ему пару бутылок, пачку фисташек и тех чудесных канапе с настоящим роскошным французским сыром.

И вечер прошел идеально гладко. Настолько, что даже не верилось в одно страшное завтра: завтра, в котором Билл Вайнберг навсегда покинет Семнадцатый, поднявшись в небо на чудо-вертолете Апостола, на Железной Птице Жизни.

А когда мы выходили из убежища француженки, около половины пятого утра, мимо меня, не остановившись ни на секунду, прошел Бес.

И он был чертовски прав, когда поведал мне одну важную вещь. Он вообще всегда был прав.

— Если ты не скажешь ему сегодня, то уже не скажешь никогда.

Комментарий к Глава 19

* - Конец. До свидания, Олень!

Пока что получается публиковать главы относительно регулярно. Поставьте свечку за мое свободное время, чтобы закончить Район *плак*

========== Глава 20 ==========

Правило №8: Никогда не теряй бдительности. Опасность приходит оттуда, откуда не ждешь.

Правило№63: Ходячие одинаково активны как днем, так и ночью.

ОПР-12 (Особое Правило Рудольфа №12): Бог Семнадцатого — Отец. И слово Его — Закон. Но пусть вырвут язык тому, кто забудет о том, что не меньшим Богом числится в Семнадцатом Богомол.

Он спал, когда я вернулся. Или он только делал вид, что спал. Скомканные простыни, не выключенный тихо шумящий ноутбук, где заканчивался «Бойцовский Клуб»: наш герой-боец уже осознал, что Тайлер Дерден — это он сам, и приставляет пистолет к лицу. Все это красноречиво говорило о том, что ночка выдалась у Билла та еще, и в лучшем случае я растолкаю красноглазый полутруп — взъерошенный и страдающий головной болью, как прожженный алкоголик. Я вернулся только в начале седьмого, потому что отказал себе в лихачестве на дорогах, будучи прилично пьяным. Впрочем, пока добрался, протрезвел. Уж очень мне не хотелось провожать его, шатаясь и мучаясь сушняками.

И, знаете, тут случилось то самое, что, пожалуй, ненавидели все. Когда ты занят делом, которое люто ненавидишь — обязан стоять в очереди, ждешь транспорт, сидишь на скучной лекции или едешь куда-то на другой конец города в бесконечной пробке — время тянется медленно, как застывающая карамель. Ты тянешь ее, а она не поддается, эта теплая приторная медь, которая становится только гуще. Следовательно, от этого тянуть ее не легче, ты начинаешь биться головой о руль, сигналить впереди едущему, материться и нервно курить. Ну или рисовать на полях тетрадки закорючки — все ж лучше, чем засыпать на паре. А вот когда тебе до одури хочется растянуть это чертово время, непослушное, как дикий зверь, замедлить его хоть немного, оно летит, как сумасшедшее, как падающий истребитель, и черта с два ты схватишь его за неуловимый хвост. Можешь сразу опускать руки. Время плюет на тебя с высокой башни и злорадно хохочет.

И вот поэтому я даже не стал сопротивляться. Я знал, что бесконечно на Билла смотреть не получится, а на часах рано или поздно (скорее рано) высветятся нужные красные цифры и дадут пинка под зад. Хотя я любил смотреть на него спящего, совсем еще мальчика с взлохмаченными карамельными волосами и бледной кожей, дрожащими ресницами и голой, мерно поднимающейся грудью, заставил себя уйти из комнаты, прихватив ноутбук. Все-таки до полудня нужно собраться и приехать к посадочной площадке — Апостол вечность ждать не будет, даже учитывая то, что я не раз предупредил его о доставке человека в безопасные жилые кварталы.

В общем, не успел я умыться и прийти в себя, заправить внедорожник и переодеться в чистые, но изрядно помятые вещи, а время показывало уже пятнадцать минут десятого, и Билла пришлось не просто будить, а тормошить и поднимать на ноги, чтобы потом поить крепким кофе. Он встал сразу же, хотя проснулся, очевидно, только в процессе сборов. Сборы, конечно, слово слишком сильное. По сути, он принял душ и по моему настоянию бросил в свой потрепанный рюкзак немного моих шмоток. Он к счастью не знал и не мог знать, что кое-кто вроде меня закинул на дно кредитку с короткой записочкой. Ему еще пригодится мой скромный презент.

— Как все прошло? Мишель не спрашивала обо мне, надеюсь? — серо спросил он, причесывая отросшие мокрые волосы. Душ занял у него минут десять, и на полу остались мокрые следы его ног. В это время я пил кофе с коньяком, причем, кажется, коньяка там было больше. Во-первых, потому что нуждался в опохмеле. Во-вторых, потому что мне было охренеть как плохо от осознания того, что Билл собирает вещи и вот-вот исчезнет. Навсегда.

— Как обычно, — пожал я плечами, — все надрались по потери пульса. Правда, в этот раз без мордобоя и спонтанных убийств, а Якудзу не полоскало. Считай, идеальный вечер. Только Птичка без тебя все-таки раскисла, юный Казанова. Ты здорово обломал ее с вечерним перепихом.

Видит Бог, не хотел я говорить эти мерзости, и меня перекосило от сказанного, но язык снова опередил мозги.

Билл натянул мою черную майку на влажное тело, застегнул ремень на узких бедрах и холодно посмотрел на меня. Уж чего-чего, а вот такой реакции я от него не ожидал. Подумаешь, подколка Оленья! Знал бы он, как стебал меня Бес на досуге!

— Будь я трезвее, она не утащила бы меня, — холодно и обиженно сказал он, не опуская льдистого колючего взгляда. — Я не совсем дурак, чтобы кидаться на все то, что стреляет глазками в мою сторону. Думаешь, у меня правда болела вчера голова? Мог бы и догадаться… Олень.

Я лишь пожал плечами и промямлил что-то на немецком, чувствуя себя виноватым. Конечно, я многое понимал, но молчал, боясь, что он, узнав о моих наклонностях, сбежит еще раньше. Это смешно: я не боялся выходить один против полчища ходячих, но панически страшился простого разговора. Бес был прав. Стоило рассказать все намного раньше. Кто мы такие, чтобы слушать умные советы?..

И тогда я понял: либо сейчас, либо уже никогда, не в этой жизни. Если сейчас я не скажу Биллу все то, что так отчаянно порывался сказать изрядное время, то упущу нечто очень важное. Бес и здесь был прав: это не последний мальчишка, который пришел в Семнадцатый, но он один из немногих, в кого меня угораздило втрескался по самые яйца.

— Билл, послушай меня внимательно, — начал я, подкуривая сигарету. — Я давно должен был сказать тебе это…

— Черт! — мальчишка едва не поперхнулся кофе, когда посмотрел на часы.

До отбытия Апостола осталось не больше сорока минут, за которые нам нужно было окончательно собраться и добраться до посадочной площадки, учитывая тот немаловажный факт, что даже если я буду гнать как сумасшедший, дорога займет больше получаса. Мы вскочили из-за стола, как ужаленные, я на бегу схватил ключи, влетел в кеды, даже не завязывая шнурки, и выжал газ, как только Билл залетел на переднее сиденье вслед за мной. Выжал газ и тысячи тысяч раз обложил себя первосортной руганью за то, что уже упустил свой шанс.

И кажется, другого у меня уже точно не будет.

Мы действительно гнали, как ненормальные, и в динамиках подвывало что-то из регги. Внедорожник серьезно заносило на поворотах, на асфальте оставались черные полосы, наверняка несло жженой резиной — ветер, врывающийся через открытое окно с моей стороны, если чем-то и пах, то только опустевшим городом, бетонной пылью и разлагающимися в подвалах трупами Калек. Мы не говорили, я боялся отвлечься и влететь в одно из многочисленных зданий, выросших стеной на сотни миль Семнадцатого. Билл опасливо смотрел то на меня, то на бешено проносящийся однотипный пейзаж: серые многоэтажки, исписанные выцветшими граффити, переполненные мусорные баки, разросшиеся деревья, разорвавшие ветками паутину бесконечных проводов. Я думал только об одном: как бы вырулить на очередном повороте и успеть к посадочной площадке. Хотя Апостол знал, чем ему предстоит заняться и кого перевезти в жилые кварталы, ждать он не станет, плотный график не позволит. И потому я разогнался ещё, чудом выруливая и приближаясь к ждущему последние минуты вертолету.

— Олень!

Я ждал чего угодно. Столбов, дыр в асфальте, «внезапно» выросших стен многоэтажек. Чего угодно, но не пары знакомых Буйных-близнецов, вылетевших на дорогу, как два абсолютно идентичных черта из дьявольской табакерки. Они не пытались выскочить из-под колес, напротив, Буйные бросились на лобовое стекло, оглушительно воя.

Вой смешался с ревом внедорожника, матом Билла и истошным скрипом шин, оставляющих на асфальте черные полосы, когда я резко дал по тормозам. Лимонный монстр, мчащийся на бешеной скорости, конечно же, не остановился моментально. Прочертив черным по серому, он вылетел на тротуар и вписался в дерево с жутким грохотом. Моей реакции почти ни на что не хватило, подушки безопасности не сработали, после удара о руль глаза залила кровь, и я не успел даже охнуть, как прогнившие, буро-пепельные с чернильными узлами вен руки близнецов потащили меня через открывшуюся дверь на асфальт, чтобы накинуться вдвоем и придавить весом к земле.

Я нихрена не видел. Буйные прижали так, что до пистолета на портупее не дотянуться при всем желании. Я даже не осознавал то, что именно от моего крика закладывает уши — такой крик вы услышите тогда, когда в вашу руку вонзят тупые большие зубы, рвущие кожу и мясо, кроящие вены. Их глаза, красные радужки на фоне коричневых белков, горящие, как искры в зимнем костре, были так близко, что можно рассмотреть черные полопавшиеся капилляры и дрожащие широкие зрачки.

Какая глупая смерть, подумал я. И, что самое страшное, после того, как сожрут меня, Биллу перегрызут горло, а его ошметки растащат по всему Семнадцатому, и на запах свежего мяса восемнадцатилетнего мальчика сбежится вся Калечь района.

А потом раздалось всего два выстрела. Два оглушительных выстрела, перекрывших грохотом мой крик. Через несколько мгновений мне на грудь навалился двойной вес, и одежда моментально пропиталась гнилой кровью ходячих. Прошло еще немного времени, а может, мне это только показалось, но так или иначе я схватил окровавленными губами воздух и пополз по асфальту, что-то бессвязно бормоча, когда тела Буйных с меня стащили.

И только после меня схватили за окровавленную одежду и прижали к себе, хотя я отчаянно брыкался и кричал, что не хочу умирать и что каждая сука, скрывающаяся в тени подворотен, сдохнет от моей пули, как дворовая шавка. Все — на чувственном воющем немецком.

— Рудольф!

Я все еще бился в руках и пытался сбежать. Мой мозг отчаянно сопротивлялся что-либо понимать, пока я не охнул от крепкой пощечины, да такой, что из глаз брызнули слезы.

— У тебя кровь, черт возьми! Успокойся, это же я!

И передо мной — глаза Билла. Нежно-голубые, влажно блестящие и перепуганные до смерти. Он в крови, но чужой — моей и Буйных. Его руки дрожат не меньше моих, это точно, но он стаскивает с себя одну из моих рубашек и перетягивает плечо, потому что из раскуроченного предплечья левой руки хлещет ярко-красная кровь, теплая и скользкая, как фиолетовые кишки из свежевыпотрошенного трупа. Он пытается оттереть мое лицо, что-то судорожно лопочет, хотя я сейчас не понимаю ни слова по-английски. Билл вдруг прижимает меня к себе, прижимает так крепко, что дышать тяжело, и говорит, что я настоящий кретин и недоумок.

— Идиот! — он в ярости. Мальчишка готов меня убить, тем более, сейчас для этого нужно совсем немного. — Не смей бросать меня, слышишь ты, Олень? Не смей, блять, говорю тебе! Не то выстрелю!

Он прижимает к моему животу холодное дуло пистолета, опять грозится, ругается и швыряет его в сторону. Тот скребет по асфальту и останавливается в метре от нас — черным отверстием в пробитый череп Буйного. Точно между глаз. Ювелирная работа, это признал бы даже такой профи, как Бес.

— Я отвезу тебя к Богомолу, он быстро тебя залатает, только не теряй сознание!

— На чем? — мямлю я, посматривая на разбитый внедорожник. А может, мне только кажется, что я что-то говорю. Скорее бессвязно бормочу и тянусь рукой в сторону «сжеванного» деревом лимонного капота. На фоне развернувшейся под пасмурным небом кровавой драмы играют «Три маленькие птички» Боба Марли, что делает картинку еще более апокалипсической.

«Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни»…

Билл хлопает себя по лбу и тут же выхватывает у меня из кармана куртки чудом выживший телефон, шикующий теперь роскошными трещинами по всему экрану. Он моментально набирает Бесу, и тот отвечает после второго гудка, чтобы почти сразу нажать «отбой» и сорваться с посадочной площадки сюда, что займет у него четыре минуты и восемь секунд.

«Не беспокойтесь ни о чем»…

Билл безумно озирается по сторонам, но, кажется, пара Буйных на сегодня стала единственными ходячими гостями квартала. И когда он понимает, что мы в безопасности на ближайшие четыре минуты и восемь секунд, он снимает с себя майку и стирает с моего лица кровь, начавшую сворачиваться. Теперь я вижу его гораздо лучше — перепуганного, часто дышащего, как после марафона. А потом юный Вайнберг еще раз напоминает о том, что Рудольф Альтман — редкостный идиот. Говорит, он придурок и немецкий выродок.

«Ведь каждая мелочь будет в порядке»…

— Только попробуй потерять сознание! Смотри на меня, понял? Все хорошо. Я с тобой. Смотри на меня, Руди, сейчас приедет Бес, и все будет хорошо! Только не теряй сознание! Олень!

Я вроде как утвердительно киваю и сплевываю кровь с осколками зубов себе на подбородок и шею. Прошу его прикурить мне и затягиваюсь, выпуская дым из разбитого носа. И Билл делает глубокую затяжку после меня. Он рвано выдыхает едкое облако на мое лицо.

— Да как я без тебя, Олень?..

Он не отпускает меня из рук. Вытирает заливающую глаза кровь и целует меня, напоминая, что я не посмею его оставить.

А потом прилетает Бес. Кристиан с легкостью затаскивает меня на заднее сиденье и сажает Билла рядом, вкалывает в шею маслянистую зеленую жидкость и крепче затягивает рубашку на плече, попутно качая обезболивающими, но кровь продолжает течь. Шикарный салон бесова авто безнадежно уделан. Черный Бог перепуган не меньше Вайнберга, но, в отличие от него, держит себя в руках. На нас косится чуткий доберман Ричи. Мы едем.

Последнее, что я помню: Билл держит меня за здоровую руку и просит на него смотреть. Мы едем быстро, но не так, как гнали до лобового столкновения с Буйными. Дорога занимает не более двадцати минут. Ветер врывается в окна, музыка не раздается из динамиков, что бывает редко в этой машине. Все это время Кристиан курит. И после Вайнберг несет меня к Богомолу на стол, спину холодит его стерильный металл, в глаза бьет искусственный белый свет, а Бес кружит по убежищу врачевателя, в то время, как мальчишка пытается рассказать о случившемся.

И — тишина. Беспробудная тьма, запах хлорки, крови и ворчание Богомола. Вечно пьяного человека, измученного нашими нескончаемыми болячками.

Комментарий к Глава 20

Занимаюсь рекламой старых шикарных фильмов без смс и регистрации в режиме нон-стоп.

========== Глава 21 ==========

Правило № 150: Бес может решить твои проблемы даже тогда, когда ты боишься об этом попросить.

Сначала стало слышно, как булькает и хрипло тарахтит старый телевизор. По ящику крутили какую-то страшную муть про команчей, обрывочные фразы шипели и фонили, часто прерывались на несколько секунд. Потом стало лучше. Может быть. Приглушенные голоса доносились, словно из-под толщи воды. Шорохи. Или мне казалось. Редкий звон железа о керамику. Больное воображение рисовало «пшик» открытой бутылки пива. Я с трудом разлепил глаза и тут же уплыл. Последнее, что я видел — завихряющийся потолок и мигающий помехами выпуклый экран старого телевизора Богомола.

Когда реальность настигла меня снова, звуков уже не было. Если в прошлый раз под закрытыми веками иногда вспыхивали белые огни дергающейся телевизионной трансляции, а до ушей доносились тихие «подводные» голоса, то на этот раз — глушь и тьма. Беспробудная и обволакивающая, как погребальный саван. Вторая попытка продрать глаза увенчалась сомнительным успехом: хотя все еще плыло и кружилось, будто я был под первосортным кайфом, меня не убило после нескольких секунд. Я попытался встать и понял, что тело меня категорически отказывается слушать.

— Scheiße… — я не мог даже руку поднять, не то что на ноги встать. — Mein Gott…*

Казалось, что если я хотя бы подумаю о том, чтобы встать, то выблюю свои органы прямо на грудь и скоропостижно скончаюсь, дрыгнув ногами. В голове творилась такая вакханалия, которой даже страшное похмелье неровня. Так мне было исключительно паршиво.

— Рудольф! — это был не крик, скорее тихий знакомый шепот. Потом теплые мягкие руки на моей шее, совсем рядом — два блестящих светло-голубых глаза, агатово-черных в темноте. — Ты помнишь меня? Ты хоть что-то помнишь? Как же ты нас всех напугал, сучий немец!

Я снова разомкнул спекшиеся губы и попытался сглотнуть. Вышло хуже некогда. Билл соображал резво, тут же взял стакан воды и помог мне сделать пару глотков, поддерживая под раскалывающуюся голову. Удивительно, но меня не вырвало. Хотя очень хотелось. Наверное, это было видно по перекошенному от отвращения лицу.

— Билл, черт возьми, — промямлил я и вдруг пришел к той истине, что во рту недостает зубов. — Что происходит?

Мальчишка мягко улыбнулся. Конечно же, я помнил. Я не мог забыть. Не его. Когда мне хватило сил самому приподнять голову, сомнений в том, что картина разворачивается в убежище Богомола, не осталось. Тот же залитый коньяком старый диван, тот же полудохлый фикус в керамическом горшке, перемотанном лейкопластырем. Древний телевизор с выпуклым экраном, с которым Джонни Вуд наотрез отказался расставаться, и тошнотный запах лекарств, хлорки, перепачканного кровью белого (давно уже нет) халата и дорогой выпивки. Спящий в кресле хозяин апартаментов и черная фигура Беса, посапывающего на полу в обнимку с таким же черным Ричи.

— Ты вез меня к Апостолу, Олень, — тихо затараторил Билл, держа меня за предплечье. — Ехали очень быстро… Появились Буйные, так мне сказал Кристиан. Мы влетели в дерево… Они вытащили тебя из машины и накинулись… Боб Марли пел, Рудольф…

— А потом? — прохрипел я и сам испугался своего голоса. А у Билла мокро блестели глаза, это было видно, даже учитывая то, что у меня все плыло.

— Я выстрелил. Дважды. По одному на Буйного. И вот мы здесь. Рудольф, я думал, ты не дотянешь… Если бы не Кристиан и Богомол, я даже не знаю, что случилось бы, если бы ты…

Мягко щелкнул выключатель, на потолке загорелись светодиодные лампы, я простонал. Громче чем должен был, наверное. Хотелось моментально заслонить глаза рукой, но ничего не вышло. Оставалось только крепко-крепко зажмуриться, снова простонать от боли и кое-как разлепить зенки, чтобы увидеть, как Богомол отхлебывает из бутылки коньяк, а Бес сонно улыбается, глядя в мою сторону. Преимущественно на мальчишку и то, как он вцепился в мое предплечье. Ричи потянулся и зевнул, обнажив страшную, усеянную большими желтоватыми клыками алую пасть.

— Ну, блядь, вы даете, гонщики, — проворчал Богомол и поправил на красном носу очки. Он прошагал от своего драного кресла к дивану и остановился над нами, сложив на впалой груди узловатые руки пятидесятиоднолетнего мужчины. — Когда ты научишься думать башкой, немецкая погань? Сколько тебе говорить не лихачить? А если бы вот это недоразумение хромоногое не успело пристрелить Буйных? — Билл нахмурил брови и потупил взгляд. — Если бы Беса не было рядом? Пауль бы шкуры с нас спустил!

— Джонни, старик, …

— Не желаю слушать твой фрицевский лай!

Он попыхтел, как ёж, выпил еще. Бес чиркнул зажигалкой и закурил, тут же получил хозяйского леща от Богомола и послушно передал сигарету доку. Тот удовлетворенно затянулся. «Курить — здоровью вредить», — напомнил Джонни, выпуская дым, а в ответ получил «старого алкоголика». В общем-то, они всегда так общались с Кристианом. То ли табак успокоил вредного Богомола, то ли выданная Крису оплеуха, но он придвинул к дивану два стула, и они, черное и белое, безбожно пьющее и безбожно курящее, сели напротив. Билл ютился у меня в ногах и за руку больше не держал, но и взгляда с моего лица (видимо, знатно перебитого) не сводил.

— Ты, дурная голова, на этот раз получил по полной программе, — начал док. — Сломанный нос, несколько выбитых зубов, сотрясение мозга, швы на голове, знатно подъеденная левая рука и пять сломанных ребер. Это не считая многочисленных ушибов и синяков. Это не считая того, что вот этот воробей, — он указал пальцем на Билла, — такой же синий. В общем, наворотил ты, Фриц. Наворотил, как паршивая псина. Как ты только не сдох, ума не приложу!

— Но есть и хорошие новости, — улыбнулся Бес, которому все-таки удалось урвать из пальцев Богомола сигарету и как следует затянуться. Я, было, поднял руку за столь необходимой дозой никотина, но получил решительный отказ. — Отец все видел. От начала и до конца. Он уже звонил мне, обругал сынка на чем свет стоит, но страшно рад твоему везению и тому, что тебя не сожрали. А еще… — он затянулся снова и похлопал добермана Ричарда по умной черной голове, — Пауль готов сделать все возможное и невозможное, чтобы расплатиться с тем, кто спас его бесценное и тупоголовое сокровище. То бишь с Биллом. Но это вам решать.

И он подмигнул, а я все понял даже поплывшими мозгами.

Богомол противно фыркнул и поведал удивительную историю о том, что продержит меня под присмотром от силы суток трое и оправит подальше с глаз долой. Он великодушно позволил Биллу остаться со мной, но уже припахал кучей дел: ему срочно надо было выдраить импровизированную операционную, продезинфицировать кучу инструментов, убрать убежище, постирать одежду, приготовить что-нибудь съедобное и зашить уже, черт возьми, его халат. В общем, Джонни отыгрывался. Беса он отправил домой. Единственное, что успел сказать напоследок Эберт, точнее, не сказать, а шепнуть втайне от хозяина дома и некоторых молодых ушей: «Я рад, что ты не сдох, немецкая морда. И рад, что урвал себе мальчишку. Скажи, когда сделаете это». А потом он смылся и даже не дал повозмущаться и побунтовать.

И сутки — как в тумане. Богомол предупреждал, да так все и получилось: я почти все время спал и открывал глаза лишь для того, чтобы выпить много разноцветных таблеток, горьких и пестреющих на белой билловой ладони. Уколы мне пороли, пока я был в отключке. Тогда же перевязывали руку и проверяли швы. Таким бесполезным Район № 17 меня еще не видел, хотя, кажется, через эту стадию прошли все, даже Каспер, который, к слову, приехал на второй день вместе с Малышом и Якудзой проверить мое состояние. Даже Птичка была с ними — мялась позади, виновато опускала глаза и даже не смотрела на Билла. Мальчишка, кажется, и не заметил ее присутствия. Все то время, что он не выполнял поручения Богомола, сидел рядом со мной и иногда что-то говорил. Незначительное, но чертовски необходимое и обнадеживающее вроде «все будет хорошо», «твои швы не такие уж и уродливые» и «знаешь ли, Богомол отлично вправил тебе нос».

Потом выяснилось, что не все так плохо, как могло бы оказаться. Ворчливый Джонни Вуд, перевязывая на третий день мое поврежденное и искусно сшитое предплечье, признался: мне чертовски повезло. Буйные разорвали ткани, я потерял немало крови, но рука останется рабочей и придет в нормальное состояние довольно скоро при должном уходе. Сломанные ребра, конечно, вынудят меня не так усердствовать с поисками ходячих, да и танцевать твист как Джон Траволта не получится, но в целом я отделался малой кровью. В итоге, больше всего меня донимало сотрясение и сломанный нос. Первое отзывалось почти постоянной тошнотой и головокружением, дикой слабостью и отсутствием всяческого аппетита, второе — опухшим лицом и черными синяками под глазами. Такое проходит недели за две, не в первый раз ломаю, но красавчиком я был тем еще, честное слово. Еще и очки разбил. Последние, между прочим. Гадство редкостное.

И если первые двое суток я покорно лежал, по большей части спал, то на третьи уже начинал потихоньку шевелить мозгами и осознавать, что произошло на самом деле.

Я выжил. Тогда, когда в подобных автомобильных авариях гибли люди, когда потом, если им везло не сдохнуть, ходячие заканчивали дело за пару минут, я все еще дышал, требовал сигареты, жаловался на головную боль и много думал. Думал о том, что Билл рядом — этот светлый мальчишка с детскими глазами и недетским прошлым, взрослым и опасным настоящим. Он нисколько не скрывал того, что откровенно меня опекает. Он по возможности часто подходил, но пристыженно молчал или отмахивался банальными фразочками. Бес быстро фишку просёк — теперь у меня в кармане все шансы на него. Во-первых, Вайнберг сделал шаг. Отчетливый такой шаг, заставляющий облизывать саднящие заживающие губы и потирать виски от навязчивых фантазий. Во-вторых, Отец был готов на все ради того, кто спас мою шкуру. И я уже знал, что именно попрошу у Отца. Знал, что Билл не откажется. Он способный. Далеко не глупый. На редкость меткий и сообразительный, совсем еще юный — всего восемнадцать. Год — и парень не уступит в прошаренности даже Якудзе. Год — и мы с ним нехило сработаемся.

Я смотрел на то, как за зарешеченным окном шел ночной ливень. Конечно, «смотрел» — слово сильное. Нихрена я не видел, признаюсь. Но слышал. Слышал, как холодные капли барабанили по стеклу и представлял, как вода размывает землю, как мокро хлюпает грязь, завывает ветер и ходячие, не успевшие укрыть свои шкуры в каком-нибудь подвале, раздраженно фырчат на погоду, скалясь и пытаясь отхватить друг от друга здоровенный вонючий кусок гниющего мяса. Да чтоб они им подавились…

Я слышал, как негромко храпит в соседней комнате Богомол. Как тикают настенные часы, «дотикавшие» до двух ночи — черной, как волосы Кристиана. Слышал собственное дыхание, скрип дивана, если пошевелиться, ворчание холодильника и автоклава, где стерилизовались хирургические инструменты, при виде которых у людей обычно кружилась голова, а сердце билось чаще.

А еще до ушей донеслись осторожные шаги. В темноте, разбавленной только неярким светом из операционной, шел Билл, перенявший мои любимые привычки — не спать, хлестать кофе и курить. В одной руке он держал чашку кофе, в другой — тлеющую сигарету, горящую в ночи красным. Я похлопал по месту рядом с собой, хотя он присел бы и без приглашений. Правда, на стоящий возле дивана стул. Мне хотелось, чтобы он оказался поближе, пока есть такая возможность.

— Я сварил кофе, решил тебе предложить, — прошептал Билл. — Богомол, вообще-то, против, но не думаю, что кто-то умирал от пары глотков. Попробуешь?

Он еще спрашивал! Я просиял поярче той молнии, что ударила где-то в центре Района и изжарила, как баварскую сардельку, шатающегося под ливнем Буйного. Я не без его помощи сел, опершись на спинку дивана, и сделал глоток. Хотя разбитые губы протестующе заныли, мне морально хорошо стало от того, что огненная, черная и ароматная жидкость льется мне в глотку и согревает совсем сжавшийся желудок. Мальчишка пристроился рядом, едва прикасаясь бедром к моему бедру. Я был решительно против такого ребячества и подался ближе, почти укладываясь на него. Билл сглотнул.

— Черт возьми, парень, ты спас мне жизнь во второй раз, — произнес я шепеляво, смакуя вкус. Богомол отказался заниматься моими зубами. Все-таки, он хирург, а не стоматолог. Выглядело это и звучало до жути комично и нелепо. — Кажется, вечность не пил кофе. Этот мерзкий старик поит меня своим гребаным чаем! Уж лучше бы налил виски…

Вайнберг усмехнулся и тоже выпил, после чего затянулся и выпустил дым мне в щеку. Я поднял на него взгляд. Видел не то чтобы хорошо, но достаточно.

— Когда ты застрелил Буйных, Билл, — прошептал я, — ты поцеловал меня не просто так? Как ты понял, что я не придушу тебя за подобные выходки? Или ты просто не думал?

Мальчишка поставил чашку на стул и опустил освободившуюся руку на мое перебинтованное предплечье. На удивление, больно не было. Или все это всего лишь сила богомоловых обезболивающих. Вайнберг явно смутился.

— Бес сказал, — признался он. Я на время потерял дар речи и способности нормально мыслить. — Ты часто пропадал где-то, а он знал. Кристиан почти всегда все знает. Я курил на улице, ждал тебя. Только-только светало, и тут — он. Подъехал на своем черном авто, молча прошел во двор убежища, открыл бутылку темного пива и рассказал. Немногое. Но этого было достаточно для того, чтобы я сделал то, что сделал. Я не жалею.

— Дай закурить.

— Но… — было, возразил он.

— От затяжки, ровно как и от двух глотков кофе, еще никто не умирал.

Но Билл, вместо того, чтобы протянуть мне сигарету, наклонился ниже и нашел в темноте мои губы. Он целовался так осторожно, будто бы прекрасно чувствовал, какие ощущения я испытываю. Это было почти по-детски: пробующе-мягко, одними губами, и так недолго. Когда он отстранился и позволил мне затянуться, на языке ощущался отчетливый привкус крови из рваных десен и разбитых губ.

— Если я предложу тебе стать Ловцом, ты согласишься, Билл?

Вайнберг затушил сигарету и облизнул губы. Он погладил меня по обросшей черной щетиной щеке и посмотрел в глаза — со всей серьезностью, которая только была ему присуща.

— Я соглашусь, даже если ты предложишь мне застрелиться.

— А вот этому, — вздохнул я, ероша его отросшие карамельно-русые волосы, — уж точно не бывать, мой юный дружок.

Если вы вдруг спросите, в какой момент Билл Вайнберг стал Хромым Биллом, Ловцом из Семнадцатого, то я скажу: в этот самый момент. И именно на этом моменте добрый кусок рассказа о том, как мы с моим протеже покоряли кишащие живыми мертвецами кварталы, занимались непотребствами, пили до чертей и строили хитроумные планы, подошел к логическому завершению.

Я отпиваю горький кофе, глубоко затягиваюсь и откидываюсь на спинку кресла. За окнами завывает ледяной зимний ветер, и мелкокалиберная снежная крупа бьет в бронированное стекло под железным скелетом решеток.

— Эй, кончай дрыхнуть, — тормошу я полусонного парня в моем халате, который дремлет рядом на царских размеров кровати, — что было потом, mein Schatz? **

— А потом, — мямлит Билл недовольно, — герр Пауль забрал тебя на реабилитацию. До осени. Ты придумал этому дурацкое кодовое название «Штутгартское пленение».

— Длинная же история получается! — вздохнул я. Но если вам хоть немного интересно, чем же все кончилось, то прошу — откройте бутылочку холодного пива и устройтесь поудобнее. — Я ведь и правда вернулся только в конце октября…

Комментарий к Глава 21

* — Дерьмо… Бог мой…

** — мое сокровище. Весьма обиходное обращение у немцев, стоящих «в отношениях».

========== Глава 22 ==========

Правило №1: Первое правило Района — никогда не поворачиваться к нему спиной. Шальная пуля всегда может прилететь в затылок. И речь совсем не об огнестрельном оружии.

ЗР (Заметки Рудольфа): Если человек горит желанием во что бы то ни стало выжить, он делает для этого все необходимое. В том числе быстро реагирует и замечает детали. В том числе не отказывается даже от помощи подозрительных личностей. И даже переступает через себя.

Порыв холодного ветра поднял с почерневшего разбитого асфальта порох опавших листьев и швырнул его на пару красных кед с развязанными шнурками, обреченно волочащимися по земле. Что-то среднее между снежной крупой и мелким дождем брызнуло на старую парку с искусственным мехом, едва я спрыгнул на землю. Апостол поднялся в черное, затянутое густыми грузными тучами небо и почти моментально исчез. Силуэт рядом с ним, машущий на прощание рукой, также растворился в хмари набирающей силу непогоды. О визите Апостола на чудо-птице из железа никто не знал. О моем — тоже. Отец очень позаботился. Пронизывающий ветер моментально пробрался под легкую парку и болтающуюся на теле белую майку, и кожа пошла мурашками. Я понятия не имел, какое нынче небо над Семнадцатым. Я уже давно ничего не слышал о своем районе.

— Нахуй, — сказал я тогда и закинул на плечо спортивную сумку с пожитками, тыча дулом пистолета в висок мачехи. — Нахуй такую заботу, пап. И тебя тоже — нахуй. Auf Wiedersehen.*

Это было немного (очень) дико: уехать из Района №17 в июне и вернуться спустя почти полгода — в конце холодного и промозглого октября, еще более противного, чем он обычно бывает. Я даже не узнавал свое отражение в лужах, покрывшихся по краям острым кружевом первых заморозков. Там, в грязной сумеречной мути, расплывался жилистый доходяга-пес со стриженными, теперь уже не прилизанными черными волосами: бледный, как покойник, и почти полностью сдавшийся еще буквально пару дней назад. В больших очках, с жуткими, чудовищными синяками под глазами, в скучных шмотках — одни только грязные красные кеды горят приветом из кислотного прошлого проныры-Оленя. 17:22 — такое время высветилось, когда я разблокировал телефон. Новый. Без номеров ребят из Семнадцатого. И, разумеется, без номера Билла.

Я остался без автомобиля. Впереди более шести часов блужданий к убежищу. На мне легкая куртка и кеды, из оружия — один-единственный пистолет и пять обойм патронов. Спортивная сумка через плечо с какими-то жалкими пожитками вроде утащенных с отцовского стола бумажек, мотков проволоки, гнутых гвоздей, обойм, половинки семейной фотографии и растянутой майки, которую у меня так часто брал Билл и в которой меня притащили в Штутгарт. Она до сих пор пахла Вайнбергом, или же мне просто это мерещилось. В общем, я вернулся другим. Двадцатишестилетним, отрезанным от общества сломленным изгоем.

Порыв ветра с отвращением швырнул мне в лицо месиво дождя и снега, я застегнул парку под горло, натянул капюшон на стриженую голову, сунул пистолет за пазуху и зашагал к убежищу. Хотелось верить, что Билл, мой маяк в беспросветном пиздеце всего того, что случилось, все еще там, а если и нет — сложную систему охраны сломают мои мозги и пара отмычек из гвоздей и проволоки. На крайний случай я просто просижу под воротами собственного убежища столько, сколько потребуется. Кто-нибудь придет. Кто-нибудь обязательно мне поможет.

Никто и не думал, что так получится. Я сам, перебитый и подыхающий после крепкого сотрясения, не мог даже предположить, что после ободряющих слов Беса о снисходительности Отца в убежище Богомола вломятся семеро вооруженных быков. Бес тут же схватился за винтовку, Ричи ощерил черно-алую пасть с желтой россыпью жутких клыков, Джонни Вуд завертел в руках скальпель, а Билл, мальчишка, сидящий рядом со мной, мгновенно опустил палец на курок и прошипел отчетливое «стоять». Но никто не успел выстрелить. Даже Кристиан, великолепный Черный Бог Семнадцатого, шагу не сделал, как из-за широких спин верзил вышел Пауль Альтман и пара врачей в белоснежных халатиках, голубых намордниках, с носилками и транквилизаторами до кучи. Черно-седой хозяин Семнадцатого, сорокасемилетний мужчина в теле старика, спокойно смотрел на происходящее уставшими синими глазами сквозь толстые линзы. Он поднял руку, и все опустили оружие. Даже Ричи, рыча и скалясь, сел. И Билл, выцедивший сквозь зубы злое «блядь», разрядил пистолет, высыпав пули на пол.

— Я забираю сына, — заговорил Отец на чистом английском. — Семнадцатый угробит наследника моего дела даже раньше, чем его собственный кретинизм. Я вложил в тебя слишком много сил и денег, Альтман, чтобы ты занимался ребячеством и гнал себя в могилу. Выносите его. Если кто-то из вас сдвинется с места, получит пулю в лоб. Ничего личного, ребята. Продолжайте работать. А ты, Бес, берешь Хромого под свою опеку. Сделай из него приличного Ловца, если уж он такой хваленый стрелок. Не огорчи меня.

Конечно же, Отец знал, что я буду категорически против его планов по мою душу. Конечно же, я, даже будучи полудохлым, сломал одному из тех хмырей в белоснежных халатах нос и вбил очки в переносицу. Парень тут же осел на пол и прижал руки к лицу. Сквозь симпатичную голубую повязку и плотно сжатые пальцы в резиновых перчатках на вымытый с хлоркой линолеум хлынула красная, радующая глаз кровь. Но буквально через несколько мгновений второй такой же стерильный ханыга впорол транквилизатором по моему буйству, а те вооруженные быки раскидали ребят, как шар для боулинга раскидывает кегли — быстро и с грохотом. Богомола вырубили с одного удара. Беса били долго, судя по тому, что я слышал, когда меня, уже обездвиженного, выносили вперед ногами. И, наверное, больше всех держался Билл, до последнего пытавшийся прорваться ко мне. Потом я узнал, что эта желторотая птаха сломала челюсть одному из верзил. Другому — с ноги похерила три ребра, а третьему, до того, как Вайнберга приложили затылком о стену, прописала по яйцам.

И потом — темнота и тишина. Очнулся я только спустя сутки в знакомой комнате, где прошли мои детские и школьные годы. Тело почти не слушалось. Мерно капала система, впившаяся в вену серебристой иглой, и от этого рука казалась трупно-холодной. В моей комнате, залитой светом, оживленной щебетанием птиц за окном, смехом местных мальчишек и немецким чёсом уличных бабок, кормящих булками жирных голубей, воняло лекарствами. На стенках висели старые плакаты. В шкафу, я уверен, лежали те же шмотки великанского размера, а на письменном столе, исцарапанном ржавым канцелярским ножом, стояла деревянная рамка. На фотографии улыбались шестилетний пухлый Рудик в коротких гитлеровских штанишках, двадцативосьмилетний Пауль Альман с первой проседью на черных висках и прекрасная, как день, вечно юная Гретта Штромберг, моя мама, для которой это фото было последним перед чудовищной аварией. Ее смерть была такой же страшной, как и быстрой. Потерявший управление автобус влетел в ее легковушку, оставив на асфальте сплющенный шмат железа и пластика. Маму собирали по кускам, соскребали с асфальта и хоронили в закрытом гробу. Ее — некогда такую красивую немку с роскошными каштановыми косами, смеющимися синими глазами и самыми теплыми руками на свете.

Наверняка и в потайном ящике стола до сих пор валялись школьные тетрадки и старый сборник Байрона, меж страницами которого лежали фотографии тех немногих, в кого я был до смерти влюблен. Лучше бы там завалялась пачка сигарет и коробок спичек.

— Черт возьми, Билл, — прохрипел я тогда, чувствуя, что загнан в угол, — кажется, я потерял тебя, парень. Мой бедный юный Билл.

Естественно, меня никуда не выпускали без охраны, когда спустя месяц я пришел в себя. Вправленный Богомолом нос все равно остался кривым, ребра удачно срастались, синяки сошли с лица, а выбитые зубы мне вставили — не отличишь от настоящих и при всем желании. Новые очки, порции таблеток — побольше, чем еды на тарелке, отлично залеченная рука, еще немного, и полностью восстановится. Только шрам останется. Почти такой же, как у Вайнберга на голени.

Моя жизнь была бы приятнее, не ходи за спиной в режиме нон-стоп парочка мордоворотов. Намного приятнее…

Я любил бродить по родному городу. В общем-то, прогулки по зеленому летнему Штутгарту были единственным, что меня не доводило до бешенства и бесконечных вспышек такой агрессии, что отцовским врачам приходилось качать мой организм седативными препаратами, а порой и вовсе вырубать. Я успел подраться бессчетное количество раз за эти пять месяцев штутгартского пленения, и надо только предполагать, сколько людей ушло от отца со сломанными носами, разбитыми лицами и вывихнутыми руками. Они, конечно, были совсем не виноваты в том, что Оленя держали в клетке. Но душу-то хотелось отвести. Олень рвался в лес всем своим большим оленьим сердцем.

Меня в Штутгарте даже угадывали иногда. Жизнь именитых Ловцов, особенно героев-аборигенов вроде знакомого вам Рудольфа, была на слуху. Местные мальчишки, гоняющиеся на велосипедах, то и дело останавливались и наперебой кричали: «Schau! Es ist der Hirsch!».** Старые ведьмы, которые сидели тут и пять, и десять лет назад, огорченно качали головами, скрипели вставными челюстями и, охая от артритных приветов, причитали, что Рудольф, тот милый скромный мальчик герра Пауля, стал каким-то тощим, болезненным и злым. А мне хотелось отойти от них на мои любимые шестьсот метров и каждой всадить по пуле меж глаз. Мне уже без особой разницы: человека убить или ходячий труп. Вредили они в последнее время одинаково. Теперь я ненавидел весь мир. Я ненавидел Отца. Я ненавидел самого себя.

Попытки сбежать казались фантастикой, когда Отец не приближался и говорил со мной только в присутствии вооруженных прихвостней, а в часы его отбытия меня пасли 24/7 двухметровые быки. Почти полгода какие-то незнакомые люди день и ночь следили за тем, чтобы я по часам ел и спал, брился каждое утро, причесывал волосы, надевал свежие рубашки и выходил к семейному завтраку, обеду и ужину. Мне строго запрещалось пить и, тем более, курить. Почти каждое утро я цедил кофе с ненавистными сливками, съедал один тост или булку и спокойно сидел за столом с Паулем и его пассией Карлой — тихой женщиной с некрасивыми руками и неприятным голосом, но, как оказалось, большим и нежным сердцем. Ведь именно она, Карла Груббер, помогла мне оказаться здесь снова. В Семнадцатом Районе, который я по праву звал домом. Настоящим домом. Это и был мой Vaterland.***

Сначала она мне не нравилась, эта сорокадвухлетняя богатенькая немка, посвятившая жизнь изучению ходячих в той же степени, что и мой папенька. Мы виделись с ней еще до моего заточения в Штутгарте, знакомы были, хотя не обменялись за все встречи и парой фраз. Я до сих пор не знаю, почему именно она стала отзывать охрану во время нашего с ней общего времяпровождения. Не знаю, как выпытала у меня, кто я и что такое. В какой-то момент мне показалось, что ей можно доверять. Что Карла, Frau Carla, как я ее уважительно звал, не станет пересказывать отцу все то, что слышит и видит. Что она хорошая женщина.

В один из вечеров мы пили с ней баварское пиво, которым она угостила оленью душу втайне от Отца и его свиты. Не знаю, что во мне надломилось тогда, что треснуло в сердце, но фрау Карла до утра слушала мою исповедь. К шести часам, на рассвете, моя мачеха знала о том, сколько я убил. Кто из убитых оказался детьми, кто женщинами. Олень поведал ей о том, что в Районе есть славные ребята: надежная Якудза, гений Каспер, Малыш Броган, нежно любящий дочку жуткий маньяк Кристиан Эберт с позывным Бес и кличкой Черный Бог. Олень поведал ей и о Богомоле, пьющем, как сволочь, и об Апостоле, даже о Птичке. И, конечно, о восемнадцатилетнем щегле Билле Вайнберге — Хромом стрелке Билле. О том, как его едва не сожрали, как он всего лишился — семьи, дома и возможности ходить. О том, что Птичка едва не разрушила все. О том, что Олень, этот самый Рудольф, втрескался в Хромого, как девчонка. В конце я выронил стакан пива и рыдал, дрожа всем телом, у нее на коленях. От бессилия и страха. От того, что отец отнял у меня все: работу, друзей, Семнадцатый Район и Билла. Это был вечер за неделю до того, как я сбежал, приставив фрау Карле дуло к виску и взяв ее в заложники. Никто не знал о том, что план моего побега придумала именно она. Никто не знал, да она и не призналась, что Апостол вернул ее в целости и сохранности, едва я ступил на омытую кровью землю Семнадцатого. С тех пор, к слову, с отцом мы не разговаривали до самой его смерти от сердечного приступа в возрасте шестидесяти семи лет. Тогда, в октябре, он сдался и махнул на сына рукой. Все также он платил ему за работу, принимал отчеты по почте, переправлял через поставщиков необходимое. Но отныне он говорил только через Кристиана.

Я шел и стучал зубами: вставленными после аварии и теми, что остались от подаренных природой. От ледяной крупы, смешанной с дождем, парка промокла почти насквозь, и я даже не стану говорить о том, что стало с тонкими кедами и моими ногами. Потоки холодной воды заливали лицо и очки, стекали по шее, сочились в майку и лапали грудь. Приходилось идти почти на ощупь, не теряя при этом осторожности: даже в такую адскую непогоду мертвецы не спят. Они толпятся под козырьками и в подвалах, жрут друг друга и воют в вонючих переулках. Они скачут по кварталам и рвут Калек на части, зорко следят за Ползунами и ценой своей второй сомнительной жизни берегут одного-единственного на весь Семнадцатый Говоруна — того самого, что мы однажды нашли с Бесом. Район не спит никогда. И первое правило Района — не поворачиваться к нему спиной.

Мне оставалось только брести. В таких темпах получится добраться до убежища уже через полтора-два часа, хотя сейчас на часах «натикало» начало одиннадцатого. Хорошо бы дойти и обнаружить, что убежище не пустует. Хорошо бы просто выжить. Даже я не могу прилично стрелять в черноте ночи сквозь месиво снега и дождя.

— И что ты делал в тот день? — спросил я Билла, который, к слову, снова задремал на моей кровати, укутавшись в халат и поджав ноги. — Билл, блин, не спи! Я рассказываю!

— А, черт! Альтман! Ты видел, какой час? — проворчал Вайнберг, протирая глаза и пытаясь прийти в себя. Кажется, ему уже поднадоела моя идея рассказать ту длинную историю Семнадцатого. Одну из многих, произошедших в этом адском районе.

— Четыре утра, mein Schatz, — промурлыкал я, и Билл вымученно вздохнул, но сел в постели и потянулся. За окнами все так же, как и пару часов назад, хлестала вьюга. — Давай, ты лучше меня расскажешь, чем занимался в тот день, когда я вернулся!

— Тем же, чем и пять месяцев до этого дня, — сказал он. — Охотился с Бесом, конечно. Но рассказывай им сам. Знаешь же все, как собственную историю… Только не сильно приукрашивай.

— О, ни в коем случае!

И он не ошибался. Я знал.

Комментарий к Глава 22

* — до свидания

** — смотрите, это Олень!

*** — отчизна

========== Глава 23 ==========

Правило № 4: Хороший следопыт ценится в Районе не меньше отличного стрелка. Порой, умение быстро выследить поганца существенно облегчает ловецкие будни.

Правило № 27: Одно из важнейших условий выживаемости в Районе — безупречное знание его территории. Не можешь дойти до нужной точки без фонарика и карты — заказывай гроб и отпевание.

Билл хорошо помнил тот холодный октябрьский день, когда я вернулся домой — продрогший, как уличный пес, промокший до последней нитки, едва стоящий на дрожащих ногах и до смерти уставший. Вернулся таким, каким меня еще не видели — почти сломленным двадцатишестилетним Ловцом, просидевшим более пяти месяцев в плену у собственного отца в Штутгарте: отрезанным от привычной жизни, друзей, работы и, что было важнее, Хромого Билла.

Тогда погода испортилась еще около четырех утра: затянутое черными грузными тучами октябрьское небо, навалившееся на Семнадцатый, вдруг не выдержало и разревелось мелким ледяным дождем, ударившим по разбитому асфальту, опустевшим высоткам и опавшей бурой листве, шуршащей, как старый полиэтилен. Они выбрались из убежищ в половину пятого, как и договаривались: измученный головной болью Хромой Билл со снайперкой, жутко не выспавшийся, мрачный, тихий, и Кристиан Эберт, Черный Бог, приехавший за напарником задолго до того, как то непроглядное октябрьское небо начало светлеть.

— Куда сегодня? — спросил Билл, затягиваясь утренней сигаретой и отпивая из термоса обжигающий кофе без сахара, который ненавидел, но пил изо дня в день, убивая себя воспоминаниями и огненной горечью.

— На Дьяволов Пятачок, — ответил Бес, мча по мокрым дорогам и мурлыча под нос какую-то песенку. Он был в отличном настроении (или делал вид, что это так), как и каждый раз, когда забирал с собой моего Хромого, чтобы провести минуты, часы и целые сутки под открытым небом Семнадцатого — хмурого и нелюдимого в этом году, как никогда раньше.

— Но мы были там всего три дня назад, разве нет?

Кристиан отбросил с лица прядь волос и поправил на шее зеленый шарф, почти такой же яркий, как и его ядовитые всевидящие глаза. Этот шарф появился у него примерно за месяц до моего возвращения, когда в Семнадцатый пришли первые холода ранней осени. Он не снимал его все это время, часто вдыхал его аромат, который, конечно же, ему только мерещился, потому что даже за неделю любая тряпка в этом месте пропахнет сыростью октябрьских переулков, тлеющей листвой и зараженной кровью живых мертвецов. Бес не сомневался, что шарф до сих пор пахнет нежной кожей ручек того человека, который его связал. Это был подарок Люции Эберт.

— Мне снился очень странный сон, — наконец заговорил Черный Бог В Зеленом Шарфе, отпивая кофе после Вайнберга. — Там был Олень. Он грозился застрелить какую-то женщину, прижимал к ее виску пистолет и много ругался на немецком. Ни слова не понял, хоть убей! Такое впечатление, будто он взял заложницу и захватил вертолет Апостола… Несуразица какая-то, в общем. Но, — он посмотрел на поджавшего губы Билла, которого глубоко ранило каждое слово о вашем покорном слуге, — Дьяволов Пятачок — это то место, где мы с ним впервые встретились. Думаю, мы можем съездить и поохотиться там. На удачу. Он вернется, дружок Билл. Этот проныра выходил сухим из воды и в более хреновых ситуациях.

— Ты говоришь об этом шестой месяц, — мрачно напомнил Вайнберг.

— Но надо же верить в лучшее, не так ли?

Они рванули дальше. В темноте, разбавленной желтым светом фар, и под мурчание Беса, делающего вид, что он действительно столь оптимистичен и совсем не переживает за мою шкуру, что уверен: я вернусь совсем скоро. Будто не скучает по тому, кого до сих пор любит даже несмотря на многообещающий факт: в Районе появился новичок. Несмотря на то, что опекал Хромого Билла, вздыхающего обо мне уже столько месяцев, как он потом признался.

Он помнил, как встретился со мной впервые. Почти четыре года назад он, двадцатисемилетний Бес, бродил по Дьяволову Пятачку и искал свежие следы Калек, поразивших своим уродством даже непрошибаемого Отца. Он был в отличном настроении, что-то тихонько напевал себе под нос, считал дни до встречи с подрастающей дочерью, как вдруг услышал тихие шаги где-то за обшарпанной высоткой — одной из десятков тысяч себе подобных зданий, убитых временем, дождями, ходячими и бесконечными взрывами и перестрелками.

Бес никогда не был простаком. Он мгновенно отреагировал на посторонний звук, ожидая увидеть притаившегося Буйного, вскинул оружие и взял преследователя на прицел. Дел-то! Навести пистолет, нажать на курок и выслать экспансивную пулю в голову, чтобы превратить и без того полуразложившиеся мозги в фреш из крови, осколков черепа и его содержимого. Но из-за высотки вышел не Буйный. Даже не Тихоня, не заветный Говорун — мечта любого уважающего себя Ловца-профессионала. Из-за высотки вышел я. Молодой худощавый уродец в кислотной майке, джинсах в обтяжку и красных кедах. В очках, с торчащими в стороны стриженными черными волосами и синими-синими глазами — оленьими, настороженными и внимательными. С поднятым заряженным кольтом и той пафосной фразой: «Я не знаю, кто ты, но если мы встретились в Районе, то брось оружие, и давай пожмем друг другу руки».

Так мы и познакомились, став в последующем хорошими извечными напарниками, друзьями чуть похуже и совсем несостоявшимися любовниками: Черный Бог и сын Всесильного Отца, хозяина Района.

Бес вздохнул и заглушил двигатель. «Ничего ты не знаешь, Билл, — подумал он с сожалением. — Я жду Рудольфа не меньше, чем ты. Я тоже скучаю. И тоже не сплю по ночам».

Ричи вылетел из машины и побежал по Пятачку, вынюхивая собственные следы трехдневной давности. Билл сплюнул под ноги, натянул на голову капюшон, защищающий от пронзительно ледяного дождя, и, закинув за плечо снайперскую винтовку, перезарядил пистолет. Кристиан Эберт вновь сделал вид, что вполне счастлив, и зашагал впереди, освещая дорогу карманным фонариком. И они вновь вышли на охоту. Натасканный Бесом за пять с лишним месяцев Билл теперь не сильно уступал товарищам по оружию и ремеслу. Он со знанием дела прикрывал спину напарника и внимательно следил за территорией, замечая любое движение и различая ночные шорохи чуть менее отчетливо, чем злой, как сатана, доберман. Хромой и сейчас делал то, что у него получалось почти так же хорошо, как и стрельба: контролировал ситуацию, искал следы и полагался на интуицию охотника. Он сильно изменился, о чем я тогда еще не знал. Из серой мышки Бес надрессировал приличного убийцу со своими замашками и вдруг родившейся харизмой.

— Что думаешь, Билл? — спросил тихо Кристиан, указывая на капли крови, почти неразличимые на мокрой земле, усыпанной листьями.

Хромой остановился. Присмотрелся. Прошел пару метров вперед, не забывая об опасности быть сожранным за любой упущенный момент. Он недоверчиво помял в пальцах окровавленный листок клена и вернулся к напарнику, приказавшему Ричи сидеть рядом и не топтать и без того плохо различимые следы.

— Калека, — равнодушно пожал плечами парень. — Калека, и в этом нет никаких сомнений. У него перебита правая нога, он сильно хромает. Видишь, — он указал на едва различимые в темноте следы, — как припадает на здоровую? Земля вмята сильнее. Но он шел, не торопясь, а Буйный мчался бы и падал в грязь на скорости. Он, конечно, ранен, но не серьезно. Его кровь свежая. Может, он прошел тут около часа назад. Дождь моросит не так давно, Крис. Я легко смогу выследить его, но надо бы поторопиться. Сдается мне, эта чертова вода будет лить еще долго… Иди за мной.

Бес ухмыльнулся, убрал липнущие к лицу мокрые волосы и пустил Билла вперед, махнув рукой. А я бы им в этот момент страшно гордился. Мой мальчик совсем вырос!

Бес не сомневался в его способностях. Даже немного завидовал, потому что читал следы, даже отчетливые, с большим трудом. Ему нравилось наставлять мальчишку, хотя каждый раз, когда он видел его, вспоминал обо мне. Но нужно было жить дальше, и они жили — нагруженные бесконечной работой и проблемами Ловцы Района №17.

А спустя полтора часа они и правда нашли Калеку на окраине Дьяволова Пятачка. Безумное чудовище с перебитой ногой, как и говорил мой Хромой Стрелок Билл, пряталось в перепачканном свежей кровью ветхом мусоре, жалобно поскуливало, драло ногтями землю, мучаясь от боли, и сверлило их разъяренными глазами, в которых отчетливо читался и страх. Оно забилось в угол, заваленный полиэтиленовыми пакетами с давно сгнившим содержимым, пустыми стеклянными бутылками и жестяными банками. Чудовище вдруг устрашающе ощерило пасть, лишенную половины зубов, захрипело, напружинилось, готовое прыгнуть, и прыгнуло — страшно, быстро и неожиданно. В эту же секунду раздался выстрел. Потом — звук лопнувшего черепа, грохот свалившейся в грязь и мусор туши и рефлекторное рычание уже окончательно мертвого тела. Дождь заморосил сильнее, к нему примешалась ледяная крошка. Билл равнодушно убрал пистолет и пнул ногой тушу.

Примерно после полудня они, не особо осторожничая, сидели в заброшенной беседке, уничтожали бутерброды с теперь уже теплым кофе, много курили и чистили ножи от крови, прилипших кусков ткани и рыжего, воняющего гнилью жира. Бес не удержался и не без помощи Билла вскрыл Калеку, подвесив его вниз головой на толстом суку и вывалив содержимое его пуза под ноги. Уже в который раз он нашел среди внутренностей — сердца, легких, желудка, печени и прочего — необъяснимые новообразования, о которых Отец почему-то тактично молчал. За последние годы ходячие все больше мутировали. Эберт работал в Семнадцатом более шести лет, но такие вещи видел на своей практике впервые, и это сильно его беспокоило.

— Я знаю, что это я во всем виноват. В том, что Рудольфа забрали, — тихо сказал Билл, полируя лезвие ножа. — Может быть, он и до меня чудачил, но с тех пор, как спас мне жизнь, стал дурить чаще.

Бес поднял ядовито-зеленый взгляд и выдохнул облако пропахшего табаком и ментолом дыма. По крыше беседки тихо шуршали крошечные льдинки, осыпающиеся с серого неба бесконечным потоком.

— Он столько натерпелся из-за меня, Крис! Он столько сделал!.. — Билл говорил быстро и сбивчиво. Его руки часто дрожали. — Рудольф знал, как рискует, но все равно взял на себя ответственность и оставил меня у себя. Он столько пил. Все эти ссоры с Птичкой — из-за меня. Бесконечный риск, поиски Говоруна в одиночку… Из-за меня. Я не находил себе места и кружил по дому сутками, когда его подолгу не было. Я помню каждую царапину на нем. Помню аварию, будто это было вчера. Не забыл, как умирал от страха, когда на него набросились Буйные, когда он истекал кровью у меня на руках… А потом его забрали. И никто не мог ничего сделать. Мы все огребли тогда. Пауль прижал нас. Из-за меня.

И Кристиан Эберт, бросив нож на облезший столик, обнял Хромого так, как обнимал Люцию Эберт, когда ей было страшно спать ночью. Как обнимал свою мать, когда она рыдала и умывалась кровью из разбитого отцовским кулаком носа — тихая слабая женщина, умершая десять лет назад от сердечного приступа прямо на улице, перед магазином, с пакетом молока и булкой в сумке. Бес никогда бы не позволил себе большее в отношении Билла. Он знал, что однажды я вернусь. Он пообещал себе, что защитит мальчишку всеми силами и сделает из него того человека, который сможет дать отпор любому чудовищу, воющему в лабиринтах бесконечных улиц Семнадцатого. И я буду всю жизнь платить ему за это свой Ловецкий долг.

— Не убивай себя, парень. Просто извинись перед ним, если считаешь нужным. Поверь, сейчас он винит себя не меньше. Он вернется. Иначе он не Рудольф Альтман. Иначе он не Олень.

И закончили они только к ночи, когда погода стала еще хуже, по асфальту ползла грязная мешанина снега и воды, а ходячие выли громче, истошнее и протяжнее, чем выли зимними ночами отощавшие волки, не успевшие зализать свежие раны. Билл не мог знать, что Бес окажется прав, и я действительно вернусь. В самых смелых мыслях предположить не мог, что в тот момент, когда он отмывался от пота, грязи и крови Калеки, я был уже совсем близко — в пятнадцати минутах ходьбы от собственного убежища, монолита бетона, проводов и егозы.

Я шел и стучал зубами: вставленными после аварии и теми, что остались от подаренных природой. От ледяной крупы, смешанной с дождем, парка уже давно промокла насквозь, и я даже не стану говорить о том, что стало с тонкими кедами и моими ногами. Потоки холодной воды заливали лицо и очки, стекали по шее, лапали грудь. Я не чувствовал собственного тела, только брел и брел в кромешной тьме почти на ощупь, а потом — на точку желтого света из-под железных решеток бронированных окон.

Это казалось почти невероятным, но за часы блужданий в черном аду я не встретил ни единой души: живой или не совсем. В такое ненастье ходячие редко выползали из укрытий, они становились вялыми, медлительными, но многим не хватало места в подвалах, заброшках, на старых складах и в канализационных трубах. Многие, уверен, бродили недалеко в этот самый момент, не теряли зверства, даже будучи вялыми, и всегда готовы были сожрать какого-нибудь неаккуратного счастливца, ни хрена не видевшего в темноте и почти не надеющегося на паршивый пистолет в руке. И все же мне удалось пройти сквозь Семнадцатый: от посадочной площадки через лабиринты улиц, тесноту захламленных переулков, Дьяволов Пятачок, изъезженный совсем недавно, прямо к собственному замку из бетона, проводов, егозы и антенн. И хотя от одной мысли о встрече с Биллом спустя почти полгода мне становилось еще хуже, чем от голода, холода и слабости, я встал перед воротами, зарядил пистолет и сделал всего один выстрел в дверь, броней превратившую пулю в бесформенный комок свинца.

В этот самый момент сигнализация взвыла так, что у меня едва не заложило уши.

Это продолжалось секунд двадцать, но мне казалось, будто прошло не меньше блядских двадцати минут. Знакомая тень мелькнула в окне, вой стих так же внезапно, как и начался, послышалось клацанье многочисленных замков, грохот перекладины и затем — низкий скрип тяжелой двери.

Он вышел полураздетым: одни старые джинсы, мешковатые и потертые.

Он держал в руке мой повидавший виды кольт и готов был выпустить мне в голову одну решающую, смертоносную пулю, которая без труда войдет между глаз, пробьет череп и вылетит вместе с брызгами крови и мозгов.

Но он не нажал на курок, не выстрелил.

Билл выронил кольт. Сорвался с места, бросаясь мне на шею и тут же намокая под ледяным дождем, льющимся с черного октябрьского неба. Не знаю, как я смог обнять его так крепко, что оторвал от земли, хотя рук уже давно не чувствовал и дрожал от усталости и холода. Не знаю, что стекало у меня по щекам. Наверное, капли воды, только я не знал, почему они оказались теплыми и солеными. Не знаю, почему у меня так сумасшедше стучало сердце. Не помню, как Билл втащил меня в убежище, но вряд ли забуду, как он приводил меня в чувство. Как отмывал, согревая, в теплой воде, когда я с трудом стоял на ногах, растирал кожу полотенцем докрасна, прикасался ко мне горячими руками и отпаивал огненным кофе. Как прикурил мне сигарету и сказал, что ждал меня. Как укутал в теплое одеяло, напоил аспирином, уложил в постель и упал рядом, прижимаясь всем телом и пряча лицо мне в шею.

— Я думал, уже не увижу тебя, Рудольф, — сказал он чуть слышно. — Я боялся, что ты погиб. Что тебя уже бессмысленно ждать.

Тогда я обнял его, прижимая к себе — теплого, пахнущего гелем для душа, свежим кофе и сигаретами. Поцеловал так, как давно хотел поцеловать: глубоко, долго и по-настоящему, до искр перед закрытыми глазами, до боли в легких, до покрасневших губ.

— Я вернулся, — шепнул я парню, тяжело дышащему мне в щеку. — И будь уверен, черта с два меня кто-то сможет оттащить от тебя ближайшие пару вечностей. Ich kann ohne dich nicht, mein Schatz.*

Комментарий к Глава 23

* — я без тебя не могу, сокровище мое

========== Глава 24 ==========

Правило № 40: Исключительно важное умение каждого Ловца — кустарный промысел. Умеешь ковать мучительную смерть из подручных средств — добро пожаловать в Семнадцатый, новоявленный Бог.

ЗР (Заметки Рудольфа): Район менял каждого из нас. Кого-то больше, кого-то меньше. Говорят, Каспер почти не изменился за годы работы в Семнадцатом. Билл стал другим человеком всего за несколько месяцев. Район слопал восемнадцатилетнего мальчишку-желторотика с потрохами, чтобы выплюнуть в кишащие покойниками кварталы жестокого профи.

Я спал сном покойника почти двое суток, и Билл, надо думать, всерьез опасался за мое состояние, периодически нащупывая пульс и прикладывая руку к горячему влажному лбу. После приключений под потоками снежной крупы и ледяного дождя я, тот самый придурок в кедах и легких шмотках, чистое безумие, сбежавшее из старой дурки, конечно же, заболел. Но даже несмотря на то, что меня лихорадило, что ломило все тело, а в мозгах после побега и встречи с Биллом творилось дикое месиво, точно пил я не просыхая, мне не приснился ни один сон. Перед глазами вихрилась лишь беспробудная ночь и всполохи болезненного жара, бьющего по затылку.

Хочу заметить, что уже утром следующего дня все знали о моем возвращении в Семнадцатый Район. Нет, вы не подумайте, Хромой и словом бы не обмолвился, молчать он умеет. Ему было не до этого: уставший парень едва на ногах стоял, держась лишь на литрах кофе и неистощимом энтузиазме. Но по счастливой случайности ближе к рассвету к убежищу подкатил прекрасно знакомый вам автомобиль, из него вышел (вы все верно угадали) Черный Бог, а следом, принюхиваясь, клыкастое чудовище Ричард. Стрелок не мог молчать и объяснил, почему выходит полуголым и несобранным и не может пойти в утренний рейд, хотя у них был уговор. А трепло Кристиан, эта патлатая сплетница, просияв ярче начищенной медали, тут же принялся строчить ребятам о том, что Олень, такая везучая сука, мало того, что не сдох, так уже отсыпается в собственной койке, наблюдая десятый сон. Неудивительно также и то, что Крис напросился в убежище, чтобы собственными глазами увидеть меня — спящего в одеялах Оленя, приблудившегося в родные стены. Он не удержался. Через несколько минут Якудза, Птичка, Каспер, Малыш и даже, возможно, Пацифист видели фотографию оккупировавшего постель Ловца. Я еще расскажу о Пацифисте. Об этой квинтэссенции титанического безразличия и холодного расчета, меняющихся в мгновение ока на приступы такой дикости и жестокости, что сам Бес поджимал губы и уходил в сторону, отводя взгляд. Всем своим существом он напоминал нам русскую рулетку. Никогда не знаешь, мозги тебе вышибет на стенку ярким дымящимся месивом или от щелчка нервно глаз дернется. Поверьте, есть о чем перетереть. Господин-биполярочка еще не раз заявит о себе в этой истории.

Забавно об этом вспоминать. Но я действительно вернулся, хотя уже не думал, что выберусь из Штутгарта. Уж точно не таким образом — приставив дуло пистолета к виску мачехи и выкрикивая черную брань в адрес собственного отца и его многорылой рати в доспехах личной охраны. Однако же я здесь: раскрываю глаза, первые минуты не понимая, где нахожусь и почему в моей комнате нарисовался кто-то помимо меня. Через какое-то время все встает на места. Конечно же, я дома, а тот «кто-то» — Билл, уснувший в кресле под вечер и обросший так, что выгоревшие за лето волосы собраны в нелепый хвостик на затылке. Все такой же веснушчатый. Все такой же расслабленный во сне. Такой же худой и поджарый, как гончий пес.

Я тихонько выполз из кровати, чувствуя озноб и головную боль. Бывало и хуже, поверьте. После того, как я очнулся у Богомола без половины зубов, с переломанными ребрами и сотрясением, простуда смешит сильнее, чем искрометный юморок Джимми Карра.

Убежище сияло дотошной чистотой. В ночь, когда я вернулся, мне было абсолютно по барабану, как и что здесь выглядело: ноги дрожали от усталости, зуб на зуб не попадал после нескольких часов под ледяным дождем, а в глазах настойчиво плыло. И теперь, когда я увидел, как преобразилась комната, где ваш Олень обычно строчил отчеты Отцу, копался со статистикой и прожигал сутки за ноутбуком, выкуривая бесконечно много сигарет и качая организм литрами кофе, понял: Билл изменился. К зарешеченному окну, за которым сгущались пасмурные холодные сумерки октября, он приставил большой стол, заваленный разобранным оружием и бумагами. Пепел и окурки едва не высыпались из жестяной банки, на краю стола — недопитая кружка кофе, на стене — под сотню листочков, исписанных билловой рукой. Я подошел ближе и присвистнул: похоже, мальчишка теперь не уступал мне в знаниях о населении района и на досуге колдовал над оружием. А еще, и это поразило меня покрепче убойно смодифицированной снайперки у стола, он искал следы Говоруна и клеймил начатую мною карту красными крестами. Бес превращал наивного простачка, глотающего апрельские слезы, в отмороженного убийцу. Отмороженный убийца спал сном младенца в кресле и кутался в плед. Если как следует присмотреться, вы увидите, что под его ногтями темнеют полумесяцы забившегося пороха. Если как следует принюхаться, то вы обязательно поймете: здесь пахнет бензином, а это значит, что малец бодяжил напалм.

Я приходил в себя, сгоняя продолжительный, мутящий сознание сон прохладной водой в лицо. Сбривал отросшую донельзя черную щетину, менял штутгартские шмотки на голубую джинсу и кислотную майку, болтающуюся на теле, как на вешалке. Я закинулся аспирином, забрал остатки холодного кофе со стола Билла (не пропадать же добру, в самом деле), лениво и не без наслаждения закурил, разместившись на кухне и едва приоткрыв окно, впуская в комнату холод, запах дождя, сырой земли и постапокалиптической осени. Слышно, как ледяные капли шуршали по крыше, хлюпали в набравшихся серых лужах, стучали по ржавой жести водостока. Где-то далеко, милях в пяти отсюда, выли подбитыми собаками мертвецы. Тихо работал холодильник, тикали настольные часы. Блядь, я ведь действительно дома.

Он появился так внезапно, что сигаретный пепел осыпался на пол, а сам я ощутимо дернулся, когда Билл бросил мне на плечи клетчатую фланелевую рубашку. Парень шлепал босыми ногами по полу, укутавшись в плед на манер индейца в сарапе. Волосы выбились из хвостика, лохматились и тускло сияли в приглушенном пасмурном свете. Он мягко и сонно улыбался. И в каждой его черте сквозила усталость. В покрасневших глазах. В синяках под ними. В едва дрожащих пальцах — вы увидите это, если вас учили замечать каждую мелочь. Обязательно увидите, если хоть раз были на уроках Отца.

— Тебя лихорадило двое суток, а ты распахиваешь окна и щеголяешь полуголым, — усмехнулся Билл, ставя турку на слабый огонь. — Правду говорят, что если как Ловец ты профи, то в жизни раздолбай исключительный. Оденься, — добавил он. — Садись за стол. Сообразим что-нибудь. Едва на ногах держишься, а это вообще-то числилось моим приоритетом.

Я послушно надел рубашку, мягкую и пахнущую порошком, и упал на стул, протянув ноги. Хромой в пледе, с сигаретой в руке, растрепанный и зевающий, романтично сонный, затаённо опасный, варил кофе, и комната наполнялась густым ароматом молотых зерен. Он грохнул сковородой о плиту, начал шаманить омлет. Интересно, в рейды он выходил с таким же непринужденным лицом? Убийства доставляют такое же удовольствие, как и варка кофе с пледом на плечах? Что он чувствует, когда руки становятся скользкими от крови, а на ноги вываливаются дымящиеся черно-фиолетовые кишки? А если ему придется однажды убить только-только заразившегося человека, в его душе дрогнет хоть что-то?

— Ты изменился, — заметил я, выдыхая дым. — Куда делся мой беспомощный протеже?

— Ушел в Ловцы, — усмехнулся Вайнберг, налил в чашку кофе и поставил перед моим носом дымящуюся чудными ароматами тарелку. — Давай, ешь.

Это оказалось гораздо лучше, чем трапезы в «теплом» кругу семьи. Обычно герр Пауль делал вид, будто меня не было, фрау Карла с раздражающей манерностью стучала ножом и вилкой по фарфору посуды, а в спину мне смотрела пара-тройка папиных быков с волынами в кобуре. Их и за кольцо в носу дергать не надо — по первому приказу скрутят меня не то что за попытку заехать отцу между глаз, но и за неугодную его душеньке фразу. В один из завтраков я высказался: меня нервирует, когда даже есть я должен под присмотром каких-то уродов. Профессиональная привычка — непереносимость косых взглядов. Сразу убивать тянет. На этот выпад Пауль только махнул рукой, и уже через пять минут я сидел в собственной комнате. Через пару месяцев жизни в Штутгарте я уже не возникал по поводу того, что меня круглосуточно пасли, но сладкий кофе со сливками, намасленные тосты, бессчетные брецели и прочая съестная хренотень, подаваемая изо дня в день, стояла поперек горла.

— Как ты смог? — спросил Билл, стоя за моей спиной. — Как ухитрился сбежать от герра Пауля? Когда его мордовороты раскидали ребят и санитары утащили тебя на носилках, кое-кто уже ставил крест на твоем возвращении. Так как? Черт возьми, как тебе удалось добраться до Семнадцатого и остаться в живых?

— Это длинная история, mein Schatz, — отвечаю, отпивая обжигающий губы кофе. — Поэтому бери все это добро и пошли наверх. Надеюсь, ты помнишь, что нет стола лучше, чем моя кровать?

Он устало засмеялся, затушил сигарету, вмяв окурок в пепельницу, и прихватил с собой турку, источающую дивные ароматы. Мне вдруг стало страшно интересно, а не пахнет ли кофе его кожа — светлая и усыпанная веснушками.

— Я не забыл, Альтман. Я помню все.

И я действительно рассказал ему все, что случилось со мной в Штутгарте. Прикончив бутерброды и вылакав на двоих турку кофе, мы развалились в подушках на кровати, а на улице все так же шпарил холодный дождик, размывая землю, и опускалась промозглая октябрьская ночь. Билл лежал головой на моем животе и внимательно слушал, изредка задавая вопросы. В приглушенном, едва наполняющем комнату блеклом свете, в холодной тишине я как никогда ощущал близость его присутствия, от которой так отвык за это время и, по правде говоря, не успел привыкнуть еще до Штутгарта.

— И теперь, — выдыхаю дым, смотрю в мрак потолочный, — я пришел за Говоруном. Этот подонок здорово попортил мне жизнь, чтобы ставить крест на планах о его голове. Я отказываюсь от Отца, от права собственности на его лаборатории, от наследства. Мне это нахуй не сдалось, Билл. Я закончу свое дело в Семнадцатом и сбегу подальше. Говорят, самое месиво сейчас в Мексике. Климат ходячим там уж очень нравится. Всегда мечтал станцевать на трупах в сомбреро под бутылочку текилы.

Билл все так же лежал на мне и смотрел в стену, бесконечно долго рассматривая ее аскетичную пустоту. Он слушал. Слушал внимательно. Мне казалось, что он разделял мои идеи. А может, он просто сбился с мысли и думал: что за херню несет этот отбитый?

— Но, — добавил я, — буду рад, если ты составишь компанию. Не знаю, что из тебя выковал Черный Бог. Но предполагаю, что все увиденное мной здесь не напоказ. Имею в виду оружие и карты. Все те штучки, которым даже я применения не знаю. Горы макулатуры. Эти шифры. Чего ты добился? Что ты поставишь против Семнадцатого?

— Я кое-чему учусь, — ответил парень уклончиво. — Втягиваюсь потихоньку.

— А если честно?

— Я убил очень много ходячих, — посмотрел он мне в глаза холодно и жестко. Мальчишка из жалобно скулящего, брошенного на улицу щенка вымахал в опасного пса — монстра местных кварталов. Только дернись не так, встань на пути — ощерит ярко-алую пасть, разорвет глотку и выдернет трахею, с которой поиграет да выбросит за ненадобностью. — И мне начинает это нравиться. Неделю назад мы набрели на Ползуна с мамашей-Буйной. Бес сказал: давай. Покажи мне, мальчик, чему тебя научил Черный Бог Семнадцатого. Покажи мне, что такое хозяева района!.. Ты ведь понимаешь, что даже самая резвая Буйная не может за тобой угнаться, когда у нее перерезают сухожилия. Что если выломать ей нижнюю челюсть, она не укусит. А если привязать ее собственными кишками к дереву, то даже не пошевелится. Только будет долго умирать. Трое суток. Потом ее сожрали. Протянула бы дольше. Ты ведь понимаешь, что даже эта безмозглая тварь — мать. И ты должен понимать, как реагирует мать на то, что ее ребенка, кроху Ползуна, режут на лоскуты. Это ты хотел услышать? Историй у меня много, Бес говорит, потенциал у меня фантастический. Говорит, что ты вот не такой. Не настолько двинутый.

— Билл…

— Хромой Билл. Стрелок Билл. Так меня теперь зовут. Я не жалуюсь здесь, Олень. Я говорю тебе, что я такое. Ты сам просил. Дьявол…

Умеет ли пес, вышколенный на крови и смерти, быть ласковым? Ластиться, как нежное преданное существо, тянуться к рукам и смотреть в глаза с теплотой и чувством? Может ли обвешанное оружием чудовище в теле восемнадцатилетнего парня вновь стать той квинтэссенцией солнца и душевности? Кто знает… А может ли вспомнить о человечности, трепете и ласке тот, кто моется в крови не первый год? Кто вырезал столько, что сам Иосиф Виссарионович Сталин, тоталитарный господин союза нерушимого республик свободных, склонил бы голову. Могу ли я быть с ним по-настоящему? Это ведь совсем другое. Не пьяное безумие с Бесом, не дикие шашни с Якудзой, не съём мальчика, который о тебе больше и не вспомнит никогда в жизни.

— Чему еще тебя научил Кристиан? — спрашиваю, рассматривая его глаза — светло-голубые и чистые.

— К чему ты клонишь?

— К тому, на чем мы остановились перед Штутгартом, Билл. Ты все еще хочешь остаться здесь? Имею в виду, не просто в Семнадцатом, а со мной. Прости за акцент. После Германии стало еще хуже, чем было. Надеюсь, ты понял.

— Я не буду ничего говорить, — вздохнул Билл.

Когда кто-то, кто страшно тебе нравится, говорит подобные слова, обыкновенно внутри что-то мерзко переворачивается. Я же отчетливо ощутил, как будто мне в живот влетела пуля с крестообразным распилом. Такая пуля, если все сделать с умом, влетает внутрь, разлетается на четыре части и наружу тащит за собой настоящее месиво кишок, крови и раздробленного позвоночника при грамотном попадании. Дыра останется — спаси, Господи. Использование разрывных пуль запрещено, однако грех не заняться кустарным производством таких чудес. В общем, я знаю, о чем говорю, так что примерно это (прямое попадание в живот) и почувствовал, когда Билл сказал: «Я не буду ничего говорить».

— Я не совсем понял…

Разрывная пуля летит в мой череп и разносит его на тысячи чернильно-красных осколков, когда Хромой вместо объяснений вздыхает, смотрит на меня сквозь толщу полумрака и, поднимаясь, прижимается к моим губам своими — сухими, теплыми и отдающими сигаретным дымом крепких кэмелов. Его, кажется, это совсем не смущает: то, что я сначала сижу в ступоре, прислушиваясь к гулким ударам сердца в клетке ребер, потом что-то бессвязно чешу на немецком, сгребаю его руками и прижимаю к себе, позволяя продолжать. Ему абсолютно до фонаря, что у меня почти моментально встает: он только обнимает меня за шею и вылизывает губы, ластится, как большая кошка, смотрит мне в глаза и слушает ту немецкую бурду, из которой не понимает ни слова. Свободной рукой он гладит линию скулы, шею, ключицы, грудь и — ниже, туда, ТАМ, где шпарит шквальный поток пуль, отдающих в мозг монотонным воем точно из-под толщи воды. Он смотрит мне в глаза и как бы говорит нечто из оперы «Да-да, Олень, Бес говорил мне об ЭТОМ, но чтобы ты знал: я бы и без него додумался».

Он изменился. Прошлый Билл дал бы задний ход и придумал тысячи отговорок, как делал это раньше. Щегол посматривал на Оленя, как потом рассказал Кристиан, да только шаг навстречу сделать не решился. А теперь, и это действительно происходит, он доводит меня до сердечных приступов, целуя глубоко и до одури, и гладит ширинку джинсов. Все случается настолько быстро и спонтанно, как будто ты бросаешь пару бутылок коктейля Молотова в стену здания, и оно моментально вспыхивает. Огонь переползает молниеносной черной мамбой на соседний парк, одичавшую зелень некогда окультуренных деревьев, и вот уже полыхает целый квартал. Так и мы не заметили, как мамба кинулась, ремни щелкнули, джинсы сползли. Черт его знает, как так выходит обычно, но его губы — на моей груди, язык оставляет мокрые, холодеющие за доли секунд пятна, а рука быстро скользит по напряженному, как высоковольтные провода, члену. Моя рука в точности там же, что и его. Ласкает Стрелка Билла, рвет с истерзанных губ стоны — тихие, сквозь зубы.

Это быстрее, чем бросок кобры. Это смертоноснее броска кобры. Экспансивная пуля в висок — холодная роза, разворачивающаяся в черепе, и фейерверк брызг. Яркий и горячий.

Он лежит рядом, часто дышит, смотрит на свою руку — мокрую и мутно блестящую. Я могу заняться тем же, но не вижу в этом особого смысла.

И мы уже не задаем друг другу вопросов. Все понятно и без болтовни, и от этого мерзкие ощущения, возникающие обычно при прошивке тела свинцом, бесследно проходят. Свинец сейчас остался только в ватных ногах и затуманенных мыслях. Приятно затуманенных.

А потом он говорит:

— Ты обязательно должен увидеть Пацифиста в деле. Рядом с ним Бес — розовый пони.

И всю предстоящую неделю я ломаю голову, что же это за такой интригующий зверь с миролюбивым прозвищем.

Комментарий к Глава 24

Нахлынуло. Написано. Надеюсь, не буду пропадать.

========== Глава 25 ==========

Правило№49: Никогда не поворачивайся спиной к тем, кому не доверяешь, и кто может задушить тебя голыми руками. Хочешь жить — дружи с сильными.

ОПР-21 (Особое Правило Рудольфа №21): Бойся того, кого боится Бес.

На улице сгущается осенняя промозглая ночь и шарит по оголенным участкам тела — рукам, шее и лицу — холодом, срывающим с губ облака пара.

Билл шныряет где-то неподалеку. Стрелок Билл, простите. Хромой. Так вот, он ищет следы и сверяется с картами, осторожно бродит по переулкам, заглядывая в обшарпанные здания, чернеющие во тьме густой, как патока, октябрьской ночи. Когда он входит внутрь, его поглощает тьма многоэтажки с убитой проводкой, или же он сам сливается с мраком, превращаясь в нематериального призрака с весьма материальным и реалистичным оружием. Только попробуй встревожить его вдумчивые поиски мертвецов — возьмет на прицел и выстрелит раньше, чем ты успеешь что-то там невнятно вякнуть.

А я стою, судорожно сглатываю клейкую слюну и стараюсь медленно дышать. Знаете, по незамысловатой схемке: выдыхаешь и считаешь про себя, чтобы успокоиться. Однако хочу категорически заметить, что нихрена это не помогает, когда возле твоего затылка гарцует бейсбольная бита, наряженная по подобию рождественской елки колючей проволокой и шурупами в палец длиной.

Сзади стоит кто-то внушительно огромный. Кто-то, кто дышит мне в спину медленно и спокойно, как громадный бык, перед которым пока не замаячила красная тряпка матадора. Он ничего не говорит, как будто решает: раскроить ему черепушку битой сейчас или потом. В грязном бархате ночи Семнадцатого я даже тени его не вижу, но точно знаю, чувствую, что это настоящий титан, колосс, с которым грех не осторожничать. И хотя я вооружен, закрепленная за спиной винтовка мало чем сейчас поможет. И хотя здесь холодно, как в клетке Люцифера, как в лабиринтах папиных лабораторий, по виску ползет соленая капля пота, а сердце учащенно бьется даже несмотря на все эти штучки с дыхательными упражнениями, которым нас так много учили.

Я считаю до десяти. Слушаю в груди гулкие удары сердца. Ищу Билла глазами, а этот маньяк все еще не появляется — наверняка побрел по коридорам очередной многоэтажки. Я медленно поднимаю руки, так, как бывает только в сценах с замедленной съемкой, а конец биты уже примеряется к моему черепу. Ближе — дальше, ближе — дальше. Настолько ближе, что я чувствую кожей холод ржавой проволоки. Настолько дальше, что на секунду думаешь: минует, пронесет.

Я судорожно сглатываю и раскрываю рот. Хочу сказать, что произошла ошибка, что я не ходячий, а вполне себе здоровый славный парень, и вообще это почти мой район, и знаком мне, как пять пальцев за три-то года, да и спутать меня с кем-то довольно сложно. В итоге получается:

— Я местный.

Чья-то громадная рука опускается мне на плечо, и отчетливо ощущается, как подгибаются под этой тяжестью колени.

Колосс поворачивает меня к себе, и я наконец-то вижу его во тьме — настоящего зверя. С бейсбольной битой в руке, пугающей ржавчиной шурупов и змеиными изгибами проволоки, с пистолетом на портупее, с очками ночного видения, болтающимися на армейском рюкзаке, он возвышается на голову. Двухметровый монстр смотрит на меня тяжело и безразлично, черные глаза блестят в ночном мраке разыгравшейся во всю прыть осени. Под таким взглядом ты моментально становишься меньше, меньше настолько, что даже Ползун начинает смотреть на тебя свысока. Он и правда огромный. Малыш рядом с ним не внушает такого ужаса своей комплекцией. Бес вряд ли дотянет росточком хотя бы до груди безымянного титана.

Он никак не ниже шести с половиной футов. Я более чем уверен, что и весом зверь тянет на весь центнер. Широкоплечий, осанистый, крепкий, как железобетонная стена. Ударь — сломаешь руку. На нем старая армейская форма под плащом цвета хаки, повидавшие огонь и воду высокие ботинки, донельзя потрепанные перчатки, что видно даже в темноте. И это суровое, очерченное резкими и глубокими тенями лицо, заросшее недельной щетиной… На жуткие черные глаза падают волнистые прядки жуковых волос. Наконец он низко произносит:

— Смотри на свет.

Странный акцент. Но я смотрю.

Он светит мне в глаз фонариком и смотрит, как реагирует зрачок. Если вы еще не поняли, в чем суть, то зрачки ходячих не реагируют на свет. Они всегда суженные, эти крохотные черные точечки на грязном фоне белка, точно долбят покойнички первосортный героин с утра до ночи. Безымянный недоверчиво щурится и убирает фонарик в один из многочисленных нагрудных карманов. Только сейчас я осознаю, что он не брезгует бронежилетом. На поясе висят веселой гирляндой «лимонки».

Бита упирается мне в грудь. Капля пота ползет по виску.

— Позывной, — медленно произносит незнакомец. — Назови свой позывной, — он выделяет каждое слово, кажется, что думает над каждым слогом, буквой, звуком.

И мне хочется рявкнуть в ответ, что вообще-то я тут завсегдатай, что это едва ли не мой персональный райончик с блэкджеком и шлюхами, выдавливаю только невнятное, с немецким выговором:

— Олень.

Титан недоверчиво взвешивает биту в руке, хотя я более чем уверен, что он не чувствует ее веса от слова совсем. И как только «разговорчивый» герр тянется в один из нагрудных карманов, достает оттуда подозрительно знакомую склянку с подписью «транквилизатор», а с моих губ срывается тихое «mein Gott»*, слышится щелчок снятой с предохранителя винтовки.

— Остынь, Пацифист, — холодно произносит Билл, равнодушно целясь в спину нависшего надо мной колосса. — Оставь свои штучки и отойди. Он из наших.

Пацифист с той же невозмутимой физиономией одним движением убирает транквилизатор в кармашек, отходит на шаг, разворачивается на месте.

— Еще раз будешь в меня целиться, разобью череп, Хромой. Даже если ты меня во сне подстрелишь, проснись и извинись.**

И, не сказав больше ни слова, Пацифист огромными тяжелыми шагами уходит, растворяясь в провонявшей гнилью ночи Семнадцатого. А я, вытирая мокрый от пота лоб, сыплю отборной бранью и закуриваю. В это время Билл преспокойно перезаряжает винтовку, начиняя магазин патронами, и периодически на меня посматривает.

— Ничего сказать не хочешь?! — лаю на Хромого. — С какого такого хрена лысого этот бык не знает меня? Еще пара секунд, и счищал бы мои мозги с асфальта!

— Считай это демонстрацией силы, — разводит руками парень, — он прекрасно знал, кто мы такие, но каждому грозился раскроить башку. Они подрались с Бесом в первый же день вылазки. Это нормально.

Мне вдруг вспомнилось, КАК может ударить Бес и что сделать в рукопашном бою. Я сплюнул на асфальт, достал новую сигарету, прикурил, после затяжки бросил, смял, вытащил новую. Руки ощутимо дрожали, и это бесило даже больше, чем «теплое» знакомство с Пацифистом.

— Да нихуя это не нормально! Кто притащил сюда этого ёбнутого? Что известно Касперу? Он же, мать его, гений! Наверняка нарыл что-то!

Билл странно улыбнулся и закинул на спину винтовку, выпрямившись рядом со мной. Он был донельзя спокоен и только иногда посматривал в черноту, где растворился самый загадочный, самый противоречивый и странный Ловец, когда-либо топтавший Семнадцатый. Той осенью даже Каспер знал о нем совсем чуть-чуть, хотя и понимал, что мешает ему узнать гораздо больше. Из всех нас только одному человеку удалось вывернуть душу Нортона Веласко, сорокадвухлетнего испано-американца жесткой военной выправки и спокойного характера, холодного рассудка, помутненного «дорайонной» профессией и личной трагедией. Но обо всем этом вы уж точно узнаете потом. А пока довольствуйтесь тем, что прямо сейчас вам скажет восемнадцатилетний хозяин Семнадцатого с позывным Хромой.

— Пацифист прибыл два месяца назад так же, как и все вы — по личному распоряжению Отца и собственному желанию. Каспер не стал ничего говорить. Единственное, что мы знаем — Нортон как-то связан с КОИН.

Мне оставалось только присвистнуть. КОИН, «Карательная Организация, Исполняющая Наказания», вещь гораздо более страшная, чем все прокуратуры, суды, колонии, изоляторы и тюрьмы жилых районов в совокупности. Каратели из этой богадельни — люди жестокие и подкованные в любом пыточном ремесле. Они следили за порядком в районах, безжалостно судили и так же безжалостно исполняли приговор в отношении тех счастливчиков, что натворили дел. Да, я уже говорил вам о том, что мы в Семнадцатом живем по выдуманному кодексу. Мы зверствуем и превышаем полномочия, крафтим запрещенный напалм и разрывные пули, долбим наркотики. Однако стоит нам сделать что-то из ряда вон выходящее: выдать врачебно-лабораторную тайну, связаться с поставками биоматериала на черный рынок, убить Ловца или, того хуже, содействовать инженерикам, создающим и выращивающим все новые и новые виды мутировавших мертвецов — тебя ждет трибунал КОИНа и смертный приговор в 99,9% случаев.

Так, пару лет назад двинул кони печально известный Сивый, молоденький садюга, взявшийся валить Ловцов по пяти окрестным районам. Он убивал с такой дотошной фантазией и мастерством, что КОИН почти полгода не мог закрыть дело Сивого, потому что держал подозрения исключительно на стаю Буйных. Когда парня застукали в подвале собственной лаборатории за препарированием тела напарника, с ног до головы в крови и ошметках, моментально скрутили, впихнули под конвоем в вертолет и доставили прямиком на заседание трибунала, где после двенадцатичасового суда и «легких» пыток Сивого расстреляли и скормили ходячим.

Поэтому я и понял, что Пацифист, какую бы там должность он ни занимал в прошлом, является: а) человеком опасным и непредсказуемым; б) ходячей тайной, что не расколется даже под самыми изощренными пытками. Понятия не имею, что он забыл в Семнадцатом и почему ушел с места (КОИНовцам шикарно платили и обеспечивали не хуже нашего при меньшем риске), но теперь он здесь. Сам факт нахождения Нортона на территории района заставлял ёжиться и оглядываться по сторонам: никак битой череп размозжит.

— Так значит, ставим крест и тут? — поднимает на меня глаза Билл, вырывая из раздумий касательно герра Веласко.

— Ставим, — киваю, и красный маркер скрипит по участку карты. Здесь нет и следа Говоруна. — А теперь прыгай в машину и давай-ка проверим, все ли тихо на кукурузных полях. Пустые фермерские виллы и ночные шорохи пугают меня меньше, чем этот парень.

Хромой только пожал плечами и, как договаривались, прыгнул вперед, прикладываясь к термосу с кофе. Всю дорогу он рассказывал о том, как Бес нарвался на драку с Пацифистом и отхватил по первое число.

Это вообще не должно было произойти. Традиционный ритуал — первая вылазка. Отец сообщает Бесу о том, что на рассматриваемый момент все ребята по уши в дерьме: лопатят то, что не успели завершить за месяц. Умница-Кристиан давно с планом расквитался, вот и пришлось ему топать в развед-рейд с Нортом, только-только прибывшим в район и совсем не ориентирующимся в окрестностях. Они садятся в авто Черного Бога, водитель из кожи вон лезет, чтобы разговорить князя тишины, проигрывает один раунд за другим, решает уступить этот бой. Доберман прижимает уши и злобно зыркает на вооруженную махину в армейском камуфляже. Казалось бы, проблемы нет: здоровяк просто не хочет идти на контакт и демонстративно пялится в окошко, слушая бесовы проповеди о местных достопримечательностях.

Дело простое: выехать на юго-запад Семнадцатого и посмотреть, все ли чисто там, где не установлены камеры. Этакая первая проба Пацифиста. Поиски ответа на вопрос о том, чего он стоит в настоящем бою, если такой завяжется.

Он и завязался. Только изначально не с ходячими, нет.

Бес действительно нарвался, если это можно так назвать. Язык у него, как помело…

— Эй, Нортон, скажешь хоть что-нибудь? — скалится Кристиан и, увидев в семидесяти метрах от авто ковыляющего Калеку, достает из кобуры пистолет. — Смотри, как страдает. Не хочешь помочь малышу? Первоклассные медицинские услуги! Я в этом деле квалифицированный специалист.

— Задание, — ворчит Веласко. — Мы приехали посмотреть. Отец дал приказ.

— Ой, не нуди! — смеется Черный Бог и вращает оружие на пальце. — А то и правда подумаю, что ты неспроста Пацифистом зовешься. Здесь нет камер, можно развлечься. Смотри!

И Бес выпускает одну пулю. Всего одну, за долю секунды, но та прошивает Калеке здоровое колено, и старые заброшки дрожат от сверхъестественно-дикого воя. Пацифист молниеносно выбивает пистолет из руки ухмыляющегося, сияющего краше чемпионского кубка Кристиана. Не повышая голос, цедит сквозь зубы:

— Что ты творишь?

Бес только шире улыбается и, отбрасывая с белого лица волнистую прядь, опускает руку на пояс Пацифиста. Он бы за плечи обнял, если б дотянулся.

— Дорогой друг, не нервничай! Если так хочешь, я могу добить паршивца одним выстрелом!

— Не прикасайся ко мне, — произносит Веласко, отходя на шаг. — Они сбегутся на этот вой. Они приближаются.

И в этот момент Кристиан допускает колоссальную ошибку. Ошибку, не уступающую по масштабам внушительным габаритам Пацифиста. С привычным «не дуйся» этот патлатый кретин шлепает титана по заднице и наивно смеется, как пьяная выпускница.

Через мгновение Бес лежит на асфальте и хватается за разбитый нос и лопнувшие от удара губы. Он вскакивает на ноги, хватается за нож, с размаху, подлетев, пытается порезать Нортону лицо, но ахает от боли, когда получает по руке, слышит холодный скрежет выпавшего металла по асфальту и стонет, потому что его руки вывернуты, а сам он обездвижен. По какой-то счастливой случайности доберман заперт в машине. Он разрывается от лая и бьется в стекло.

Проходит еще секунда.

Пацифист бьет Кристиана коленом в солнечное сплетение и укладывает задыхающееся, не стоящее на ногах тело за своей спиной. Взвешивает в руке биту, увитую проволокой и увенчанную шурупами — терновый венец Семнадцатого района. И этот распятый самой жизнью Бог, тихо выдыхая, за неполные полторы минуты забивает пятерых Буйных. Когда Бес рассказывал то, что видел собственными глазами, его руки дрожали.

Квинтэссенция равнодушия словно взбесилась. Пацифист убивал с такой чудовищной яростью, с такой жестокостью, что в жилах стыла кровь. Он не валил Буйных с ног, чтобы чуть позже пристрелить. Он вбивал их в асфальт, и черепа лопались с сочным звуком выстрелов пробок шампанского. Через те полторы минуты Нортон лишь что-то шептал себе под нос и звонко постукивал концом биты лужу вонючей гнилой крови.

А потом на его лицо вернулась маска равнодушия. Изгаженная кровью и ошметками мозгов маска. Он преспокойно затащил Беса в машину, попросил успокоить пса и подвезти до убежища.

С тех пор Кристиан, работая в команде с Пацифистом, молчал и вел себя тихо. Он действительно боялся Нортона Веласко.

— Обычно он кажется нормальным, но тогда, с Крисом, был редкостным психом, — закончил историю Билл. — У него серьезные задвиги. Ни разу с ним не работал, но, черт, я этому рад.

Я только выпускаю дым, вскидываю винтовку и захожу на кукурузное поле, шелестящее сухой листвой. Не знаю, чего ждать от Пацифиста. Но если он схватил за яйца даже Беса, с ним, определенно, стоит считаться и отдать должное. Он первый человек на моей памяти, сумевший приструнить Черного Бога.

Комментарий к Глава 25

* Мой Бог

** Цитата мистера Белого из фильма Квентина Тарантино “Бешеные псы”.

========== Глава 26 ==========

Правило № 247: В Районе №17 жетоны не носят. Чужой жетон может достаться тебе только в случае, если Ловец убивает другого Ловца на законных основаниях (осуществляя правосудие, спасая жизнь напарника).

Правило №130: Не переходи дорогу Пацифисту.

Я проснулся ожидаемо рано, после нескольких часов сна, но неожиданно один. Один на огромной постели, заботливо укрытый мятым одеялом — лежащий на животе и полностью раздетый. Лампа выключена, хотя она горела, когда мы укладывались спать, снова прилипая друг к другу влажными от пота телами. С тумбочки исчезла забитая окурками пепельница, кружки в кофейных разводах и испачканное спермой полотенце. Билл исчез, и место, где он лежал, давно уже остыло. Даже в складках простыни не ощущается его былое присутствие.

Тогда, ранним вечером или глубокой ночью, неважно, он выглядел даже младше своих восемнадцати — совсем еще мальчишка, чьи выгоревшие после одинокого душного лета ресницы беспокойно дрожали во сне. Он лежал на мне, не шевелясь, безмятежно сопел в грудь и иногда хмурил брови: когда непослушные волосы лезли в глаза или когда ему что-то снилось, а снились ему только кошмары. Кошмары жуткие, как сама жизнь в Районе №17.

Хромой кажется донельзя расслабленным и в той же степени безобидным, но это только кажется, потому что под его ногтями всегда чернеет порох, а губы обветренны от бесконечных скитаний по Семнадцатому. Я смотрел на него и в тот самый момент не сомневался, что таких ребят по утрам заботливые мамаши будят в колледж, всовывают в руки контейнер с обедом и, смиренно переживая акт протеста молодости, чмокают в макушку склонившее голову чадо, давно уже переросшее родителей. Чадо тощее, нескладное и пышущее бунтом, первым сексом по пьянке, как бы случайной марочкой кислоты и бессонной ночью после вписки. Такие, как Билл, не должны быть в районе. Таким, как он, пухлогубым мальчикам с небесными глазами дикого ангела, здесь делать абсолютно, аб-со-лют-но нечего.

Еще пару часов назад я обнимал его свободной рукой и поправлял сползшее одеяло, обнажающее веснушчатую спину с алым пятнышком точно между лопаток — крыльев неоперившегося птенца, хотя мне хотелось не просто накрыть его, а отгородить от Семнадцатого, надежно спрятать от Беса, Пацифиста, Отца и тысячи тысяч Буйных, Калек и Ползунов. Уже тогда я знал: рано или поздно случится что-то страшное, он пострадает и будет страдать долго, вина останется лежать на мне, а порочный круг уже не разорвать, и всему дерьму, о котором я не успел еще поведать, только предстоит произойти. Билл не должен был лежать на моей груди и видеть десятый сон после сигарет, алкоголя и ленивых предрассветных ласк, но все-таки он здесь, в моем монолитном убежище из холодного бетона и звонкого железа, продвинутой техники и традиционной сети колючей проволоки под напряжением. Отмывшийся от крови, сложивший оружие, отполировавший изгаженный нож и раздевшийся передо мной догола с уверенным взглядом, жгучим, как халапеньо, — порочный ангел, переживший ад на земле и вдруг решивший в нем остаться: а ну как понравится.

Он быстро вошел во вкус и не ломался, как обычно ломались похожие на него принципиальные ребята и девчата. Билл не видел ничего сверхъестественного в том, чтобы выйти из душа в одном полотенце на блестящих от влаги плечах, прошлепать в спальню и упасть сверху, целуя до эффектов псилоцибинового трипа и шаря горячими шершавыми ладонями по моему телу. Ему было плевать, абсолютно и совершенно плевать на то, как он поступает и нормально ли это в принципе. Ему нравилось целоваться и путаться сломанными некогда пальцами в волосах, лениво перекатываться в постели, смотреть мне в глаза и искать в них что-то такое, о чем лично я явно не догадывался, да и не хотел.

Мы не трахались по-настоящему, так, как я любил, когда коротал время в жилых районах с круглым счетом на банковской карте и увесистым кошельком. Мне не претило спать с напрочь незнакомыми мужчинами и женщинами, кататься по кровати от заката до рассвета, чтобы наутро уйти, не сказав ни слова, а лишь бросив тугую пачку денег на постель. Было все равно. Но с ним — иначе. Я будто боялся сломать в нем что-то еще и лишь сильнее утащить в мою жизнь, идущую по швам от бесконечной мерзости в лице беспорядочного секса, наркотиков, убийств и алкоголя. Он действительно стал для меня чем-то вроде религии, а порочить святыню — грех и кощунство.

Поэтому все складывалось иначе. Он действительно любил искушенные медленные ласки, его хватало ненадолго, но по многу раз. В конце, когда мы оба валились от усталости, я отсасывал ему, глотал сперму, чистую эссенцию его жизни, и позволял довести до оргазма уже себя. Быстро. Как фугасный взрыв или бросок смертоносной кобры. Так было и сегодня. Я страдальчески вздохнул, надел очки и, отыскав старые джинсы с бледными пятнами так и не отстиравшейся крови ходячих, поплелся вниз, в одно из немногочисленных мест, где можно найти Хромого Стрелка Билла.

Он и правда был у оккупированного им же стола, над которым белой россыпью в черной росписи пестрели десятки листов с бессчетными пометками, нанесенными Билловой рукой. В его ногах валялась карта Района, заклейменная красными крестами тех мест, откуда Говорун успел сбежать до того, как ловецкие носы учуяли горячий след. Билл спал, откинувшись на стуле, и его испачканная порохом рука безвольно свисала почти до пола, тогда как вторая лежала поперек впалого голого живота. Горка окурков и панихидного пепла. Наполовину полный стакан все еще теплого кофе. Кусачки, шляпки от гвоздей, металлическая стружка и шарики дроби. Пустые гильзы. Пули с крестообразным распилом. Мальчишка творил страшные вещи, которых я творить, к сожалению или счастью, не умел.

Я взял горсть дроби, и антрацитовые шарики мутно заблестели на бледной ладони в приглушенном свете лампы. Билл был безмятежен до того, что в жилах стыла кровь. Веснушчатый паренек, худой, как узник Аушвиц-Биркенау*, с пухлыми обветренными губами и мягкими чертами лица, за пару минут до того, как уснул, набивал гильзы чистой смертью, которая оставляла после себя эстетичное месиво костей и тканей. Его сияющие нежным теплом пули, попадая в голову, взрывали череп, как переспелый арбуз.

Может, он и ластился ко мне несколько часов назад, как кошка, может, и мурчал от удовольствия, хватал губами воздух, алел, как пубертатный девственник, но сейчас…

— Билл?

Он распахнул глаза и подлетел на стуле, как шарахнутый током. Дробь из раскрытой дрогнувшей ладони разлетелась по полу с тихим грохотом. Если бы в его руке был нож, то я скорее всего лишился бы глаз. Хромой никогда не терял бдительности. Даже в том дождливом апреле, когда, истекая кровью, едва не порезал мне лицо.

— Прости, — отвел он взгляд. — Я задремал…

— Что ты здесь делаешь?

Билл тяжело вздохнул, потер глаза, опустился на пол и принялся собирать крохотные тяжелые шарики. Отросшие волосы упали на лицо, и он не стал вновь заправлять их за уши, как часто делал. Его изуродованные старыми переломами пальцы парадоксально ловко собирали дробь и будто жили своей отдельной жизнью.

— Мне снова снились кошмары, — нехотя, но честно признался наконец Хромой. — Снова та пятница, та самая блядская пятница, когда мамина подруга влетела к нам в дом, доедая чью-то руку, и перевернула мебель. Олень, я был ведь еще совсем мальчишкой. Я такие штуки только по телевизору видел… а тут она душит мою мать до тех пор, пока отец не вышибает ей мозги из старой дедовой двустволки…

— Билл…

— Ее лопнувшая черепушка изгадила всю стену. От потолка до пола. А мать с лезущими из орбит глазами хваталась за горло и низко хрипела… Так хрипят только Буйные, когда им перережешь глотку. Когда кровь только начинает литься. Я пробовал, Руди, я знаю. Точно знаю.

Я хватаю его за плечи, бросая чертову дробь куда подальше, разворачиваю к себе и встряхиваю.

— Черт возьми, перестань, Хромой! Ты здесь. И я рядом, если что. Это в прошлом, Билл, и история никогда не повторяется. Все, что утверждают об обратном, безбожно пиздят тебе в лицо!

— Мы играли в индейцев, — невозмутимо продолжает Билл, глядя мне в глаза, но его губы дрожат. — Мой дед был Черным Гризли, а я — Маленьким Лисом. Один скальп мертвеца — одно очко. За выход нужно собрать пять. Не собрал — тебе ломают палец или порют, чтобы втереть в раны крупную соль…

Я обнимаю его, вновь пытаясь всей своей немецкой душонкой отгородить от Семнадцатого, надежно спрятать от Беса, Пацифиста, Отца и тысячи тысяч Буйных, Калек и Ползунов. А Хромой Стрелок, нет, восемнадцатилетний мальчишка Билл Вайнберг, трясется от ужаса в моих руках, как когда-то дрожал я, до потери пульса пугаясь чудовища, живущего под ванной и хватающего маленьких детишек за лодыжки… Но, блядь, как же низко сравнивать ужас Билла с детскими кошмарами. У тебя могло жить бессчетное количество монстров в ванной и под кроватью, в шкафу, на чердаке и в темном углу, в кладовой, подвале, отцовском гараже, в воображении, в пустом переулке. И ни одно, ни одно из них не выходило за пределы разумного: не кусалось, не хватало за пятки, даже поймать не пыталось. А вот его, лишившегося всего парнишку, чудовище настигло. Настигло и сожрало полноги.

Он успокаивается быстро, хотя все еще вжимается лицом мне в грудь и держит за руку. Выдыхает рвано, вытирает глаза, находит шершавыми губами мои губы, припадает, как к пересыхающему источнику, и отпечатывает крепкий поцелуй. На вкус он как горечь потери, холод пережитого ночного кошмара и осенний ветер уходящего к белому сну Семнадцатого. Это чистый вкус Билла. Это сам он. Плоть и кровь.

Хромой скашивает взгляд на часы. Пять утра. Пять утра, два Ловца на усыпанном дробью полу, покрасневшие глаза. У Вайнберга от слез. У меня — от вечной бессонницы.

— Хватит. К черту это дело. Пойдем в душ, — поднимается Билл и тянет меня за собой. — Бес будет здесь через час. На западе творится что-то странное…

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, включая воду, и упругие струи кипятка громко шуршат по дну.

— Я не видел те следы, но… — Вайнберг сбрасывает джинсы, переступает через них и поднимает на меня свои небесно-голубые глаза, глаза ангела, топчущего ад, — но клянусь бессмертной душой моей матери: в Семнадцатом появились чужаки. Живые чужаки.

Мы быстро собираемся. Я забрасываю за спину набитый ловецкими штучками рюкзак, лью в огненный кофе коньяк, раскладываю по карманам датчики и пару отмычек. Вешаю на пояс несколько лимонок. Билл равнодушно завязывает отросшие волосы в хвостик на затылке, прихватывает с десяток разрывных пуль, закрепляет в портупее отрытый в моем хламе старый, тяжелый, но до первобытного ужаса точный парабеллум с массивной рукоятью. За его спиной — модифицированная им же снайперка. В армейских ботинках он уже спрятал нож. Пару месяцев назад он стал фиксировать истерзанную ногу эластичным бинтом, и это было единственным светлым пятном в его грязно-серой одежде (пока бинт не перепачкался до черноты), которая позволяет ему не маячить на фоне Семнадцатого такой кричащей пестротой цвета сорокой, как я. И с таким Биллом я не могу не считаться. Он уже давно не уступает среднестатистическим Ловцам. И если до профи уровня Беса ему еще стрелять и стрелять, то любого новичка он разнесет играючи.

Бес ждал нас, сидя на капоте черного авто. Рич внимательно следил за каждым нашим движением, посматривая с переднего сиденья. Даже отсюда видно, как горят в утренних мглистых сумерках его злые настороженные глаза. Мускулистое чудовище украшает кожаный ошейник с серебристыми шипами.

В распущенных волнистых волосах Кристиана серебром на угле горят первые снежинки поздней осени Района №17. Его зеленые глаза — алкогольные капли абсента на дне бутылки — подкрашены и кажутся только ярче. На ногтях черный облупившийся лак. Он улыбается, как молодой и смертельно опасный демон. Настоящий Астарот. На его шее все тот же зеленый шарф, связанный милейшей леди Люцией Эберт. Хотя малышка является бесценной дочерью именитого Ловца, о котором мало кто не слышал, я бьюсь об заклад, что Кристиан никогда не позволит ей пойти по своим стопам.

— Прыгайте, господа, — ухмыльнулся Бес. — Но помните, что мой Ричард всегда сидит впереди.

Мы гнали на запад, к самым пустынным и мертвым окраинам Семнадцатого Района, где встретить ходячих не так-то просто. Мы гнали, и неприятные воспоминания всплывали в памяти, как черно-белые кадры из немого кино с Чарли Чаплином: именно на западных территориях района я впервые встретил Билла, едва не съеденного живьем обезумевшими голодными мертвецами, и те мгновения: крик, боль, кровь, выстрелы, тело без сознания — монохромными беззвучными картинками неслись перед глазами. А еще я думал о том, как едва не погиб сам и не утащил парня с собой на тот свет, когда разбил ненаглядный лимонный внедорожник, влетев в дерево и отхватив от Буйных Близнецов. Желтого коня помяло настолько чудовищно, что даже Малыш, дока по части возни с автомобилями, развел руками и посоветовал прикупить нового монстра какого-нибудь безумного цвета. Вот поэтому мы и ехали с Бесом, ощущая жуткую атмосферку из-за нервничающего Ричи. Вайнберг был мрачнее тучи и тише немого. Он помнил эти места и то, что в них произошло. Помнил, и я уверен, что его нога отзывалась тупой болью.

— Пару дней назад, — начал Кристиан Эберт, безошибочно петляя по Семнадцатому в направлении западных кварталов, — я выбрался сюда с внеплановым развед-рейдом в маленькой тайне от твоего, герр Рудольф, благочестивого папашки. Он, кстати, неплохо поживает. Хотя видит Бог, закинет его в гроб шалящее сердечко и работа.

Тогда я еще не знал, что Бес до жути точно предсказал финал Пауля Альтмана.

Мы пронеслись мимо старой свалки, и краем глаза я заметил, как из вороха мусора к небу взмыла полусгнившая, одеревеневшая на морозе рука живого мертвеца. Как в сказке.

— Так вот… ничего сверхъестественного, конечно. Местечко там на редкость тухлое, это вам не Дьяволов Пятачок, где шагу без ублюдков не ступить. Всего один Калека, да до того жалкий, до того немощный, что без слез не взглянешь: глаза нет, весь перебитый, ноги выше колена сожраны, тащится он, бедненький, ерзает по асфальту, культями дрыгает, кровищей мажет…

— Блядь, Бес, кончай. Давай короче, — фыркнул я. — Без вот этих вот твоих извращений.

— Как скажешь, — пожал плечами Черный Бог и закурил свои тонкие бабские сигареты. В салоне разило табаком и ментолом, хотя он приоткрыл окно, чтобы не травить дымом свою верную четвероногую машину смерти в шипастом ошейнике. — Следы. Я нашел странные, мать их, следы. Знаете, уже какой год вижу истоптанные покойниками дорожки. Вполне могу заподозрить неладное. Мертвецы так не ходят. Даже похожие на людей Буйные. И хотя дороги припорошило снегом, я уверен, наш малыш Билл что-нибудь обязательно найдет.

Я фыркнул снова и нервно закурил, косясь на Беса. Он прекрасно знал, как меня бесит факт того, что Хромому приходилось часто составлять ему компанию в вылазках, ибо не найдется в нашем Семнадцатом того, что читает следы лучше Вайнберга. Но кто он такой, чтобы отказать себе в возможности довести меня до библейского бешенства? Сами понимаете.

— Это все? — наконец заговорил Билл. — Если там действительно есть что-то странное, я попробую это распознать. Снега выпало совсем мало, глубокие следы наверняка читаются, но… Но ведь ты не только поэтому тащишь нас к черту на куличики по сумеркам в шесть утра.

— Проницательный мальчик. Твой рогатый дружок такими талантами не блещет.

— Заткнись, а? — закатываю глаза и растираю виски, в которых отбойным молоточком стучит боль бессонных ночей.

Бес пропускает это мимо ушей и все так же ухмыляется, довольно щуря свои абсентовые глаза. Мы все еще мчимся по мрачным дорогам в густоте предзимних сумерек, и на их пепельном фоне мелкий снежок пестрит белизной в медленном полете еще ярче.

— Это не простые следы, дорогие мои собратья по ремеслу, кровью окропленному, трупами выложенному, порохом пропахшему, — он заканчивает эту проповедь как раз вовремя. Я уже готов ударить его по патлатой голове, и, уверен, Билл разделяет мои высокие чувства. — Все бы ничего. Но насколько необычна та поступь в западных краях, раз заинтересовала самого Пацифиста?

Мы с Биллом переглянулись, и даже Ричи замер всем своим мускулистым корпусом.

— Нортон тоже что-то подозревает… — тихо сказал Черный Бог. — Он странный. Он пугает меня. Пацифист учуял неладное, я следил за ним какое-то время. Не больше часа, но этого достаточно, чтобы понять: его беспокоит то, что он увидел. Но гораздо больше, чем явно человеческие следы, Нортон Веласко и его бездушность меня пугает то, что он обронил. Обронил и не заметил — железка упала аккурат в снег.

Бес достает из нагрудного кармана сияющий металлом солдатский жетончик. Жетончик, на котором отнюдь не «Нортон Веласко» отчеканено…

Буквы на холодном прямоугольнике складываются в позывной «Фосген».

И тут я начинаю понимать, разделяя опасения Эберта, что фосгеновский жетон на груди Пацифиста кажется самую малость «чужим» и подозрительным…

Комментарий к Глава 26

* - Аушвиц-Биркенау - немецкое название концентрационного лагеря Освенцим в Польше.

Я НЕ пропагандирую употребление наркотиков в любом их виде, ровно как и курение с алкоголем. Помни, уважаемый читатель: трипы, рак легких и похмелье — штука страшная.

Точно также я НЕ идеализирую кустарное производство оружия, хотя процесс набивания гильз металлической стружкой, дробью, шляпками гвоздей отнюдь не плод моей фантазии.

Помни, дорогой читатель, изготовленный в домашних условиях самопал, обрез и другое мракобесие данной категории если и выстрелит, то разорвет пальцы по меньшей мере (а может, и личико снесёт, дело тонкое). Также незаконное изготовление оружия преследуется уголовным законодательством РФ (ст.223), а использование разрывных и экспансивных пуль запрещено международными нормами права. Ловцы были бы деструктивным элементом современного общества.

Но я пропагандирую свой паблос, куда пишу много интересной (на мой взгляд) всячины. Willkommen, как бы сказал Рудольф:

https://vk.com/club173244956

========== Глава 27 ==========

Achtung!!! Данная глава отличается особой жестокостью и содержит эпизодическое изображение некрофилии! Всем гражданам с утонченной душой и слабым сердцем адресую просьбу воздержаться от чтения!

Гекс.

Правило № 333: Никогда не выходи на дурно пахнущее дело в одиночку. Всегда должен быть тот, кто прикроет спину.

ЗР (Заметки Рудольфа): В тихом омуте Билл водится.

— Подожди-ка, — пытаюсь я справиться со шквалом мыслей в черепушке и напряженно растираю виски, копаясь в собственных мозгах и вылавливая оттуда один из многих знакомых позывных. — Бес… Ты ведь понимаешь, что у тебя в руках? Интуиция мне подсказывает, что дело мокрое, да и пахнет на редкость хреново. Очень уж похоже на масштабную поебень. Поебень КОИНоцев.

Кристиан задумчиво рассматривает поблескивающий холодом в пасмурном свете жетон, растирает его пальцами, как будто согревая, прощупывает глубоко отпечатавшееся «Фосген». Железка поцарапанная и изношенная. Она долго служила своему хозяину, а потом и в кармане Пацифиста наверняка не один день провалялась. Я точно слышал о чем-то таком. Слышал, но решительно не понимал, в чем связь между армейской побрякушкой и нашим «разговорчивым» титаном. Дело-то было небезызвестное.

— Я не дурак и дело Фосгена помню, — кивнул Эберт и остановил авто прямо перед полуразрушенной трехэтажкой — скромным карликом-унтерменшем на фоне покосившихся бетонных арийцев-громадин, чьи серые лица выщерблены снегом, дождем и беспощадным временем. — Когда это было? Года два назад? Около того, пожалуй. Громкая история. Такое нечасто встретишь. Даже у нас.

Черный Бог, поправив зеленый шарф и закинув за спину увесистый рюкзак, пошел вперед — по темным следам неугомонного добермана Ричи, вальяжно топающего по снежному полю и принюхивающегося к оттенкам запахов мокрым черным носом. Билл брел вровень с Эбертом, чуть заметно осматриваясь по сторонам и не расставаясь с заряженным парабеллумом. Я шел замыкающим, отставая не более чем на пару шагов. Тонкий слой снега едва слышно поскрипывал под рельефными подошвами трех пар тяжелых армейских ботинок.

Конечно, мало кто не знал о той шумихе двухлетней давности, когда КОИН «малость» (как обычно, впрочем) перестарался и здорово подпортил свою и без того заметно хромающую на обе ноги репутацию. Когда районы содрогнулись от ужаса, обрушившегося на них еще более неожиданно, чем набравшие прыть Буйные, Каратели быстро взяли быка за причинное место и отправились искать поганца, устроившего настоящую кровавую баню и перебившего за пару месяцев семнадцать Ловцов. Как это часто бывало, полусожранные тела поначалу приписывали мертвецам. Растерзанные куски мяса, эти черно-красные шницели с прослоечкой, не слишком привлекали внимание наших оперативных карательных структур. Не слишком… Вообще-то, Ловцы и сегодня довольно часто прощаются с жизнью, особенно неопытные салаги или те показушники, что припёрлись сюда чисто с оружием поскакать да экстремальные видео поснимать. Ну, знаете, самки на шею вешаются, деньги в карман капают (льются), понты через край плещутся и все такое. Так вот, о чем это я… Когда через три недели после первого убийства КОИНовцы насчитали одиннадцать тел, возникли небезосновательные подозрения: в таких масштабах ходячие наших валят эпохально редко.

Фосген оказался крайним, так уж случилось. Этот молодой Ловец, пускавший смертоносный газ в закрытые помещения, забитые живыми мертвецами, слыл чистым уникумом с недюжинными талантами и смекалистой головой. Так уж вышло, что место преступления и накопившиеся подозрения очень нехорошо совпали. Нехорошо настолько, что Фосгена живо повязали, осудили с закрытыми глазами и расстреляли, чтобы после скормить покойничкам из подземных лабораторий наших светил науки. КОИНовцы далеко не сразу поняли, что шлепнули не того парня.

— Что-то здесь нечисто, — хмыкнул Бес, нахмурив брови. Снег, падая на его белое лицо, таял и оставлял влажные пятна. Как будто бы этот садист умел плакать. Вот уж глупости, честное слово! Скорее выхухоли в зоопарке начнут кабаре танцевать. — Окей, пускай наш «Пацифик» был КОИНовцем. Но он не мог забрать себе этот жетон так просто. Таковы правила. Железка может достаться Ловцу только в случае, если он пришьет другого на законных основаниях.

— Так ты думаешь, Веласко, будучи КОИНовцем, не мог исполнить приговор и пустить пулю в лоб Фосгена? — вклинился в разговор Билл, прикуривая. — Тогда жетон в его кармане лежал по понятным причинам. Не вижу смысла ломать голову, Крис.

Бес вдруг поднял руку в воздух, подавая сигнал к тишине, замер на пару секунд, напружинился, неуютно поежился. Было заметно, как он напрягся всем корпусом, и каждая его мышца налилась свинцом. Он скосил взгляд вбок, но, постояв и не заметив ровным счетом ничего, пожал плечами и выдохнул. Если Ричи спокоен, как удав, опасности нет. По моей спине пробежали мурашки. Билл крепче сжал парабеллум.

Эберт дал добро идти дальше, но каждый его шаг отдавал настороженностью.

— Не в этом дело, детка, — пояснил Черный Бог. — Фосгена завалил Экзекутор, и это официальный факт. Есть у меня пара знакомых ребят в КОИН, да и разбирательство вышло на редкость шумным, мало кто не в курсе. Пацифист там, несмотря на ажиотаж, не маячил.

— И чем все закончилось?

— КОИН повязали Морфия. Тот во всем послушно сознался и вполне адекватно принял приговор военного трибунала, — ответил я, вспоминая, как об этом мне рассказывал Отец, маяча серой немецкой мордой в светящемся экране ноутбука, как киношный Фантомас. От одной мысли о том, что подобный Морфию унтерменш мог сделать ТАКОЕ с Биллом, с моим, на секундочку, Биллом, по шкуре пробежал мороз. — Маньяк отлавливал ребят, качал обезболом вперемешку с алкоголем и насиловал, полосуя тела ножом. Дотрахивал Морфий уже холодный труп. Иногда даже несвежий, уж как повезет. Потом вывозил то, что оставалось от Ловцов, на окраины и скармливал ходячим — благо, тех звать не приходится, сами скачут на запах мяса, как Птичка на мужиков, — Билла перекосило, а мне стало мерзко от того, что я пизданул такую хренотень, не подумав. — Здесь с утилизацией просто. Ему вынесли смертный приговор. Исполнили не без удовольствия, полагаю. Клянусь Богом, не ебу, каким хреном тут примешан Пацифист.

И вдруг все пошло совсем не по плану. В тот самый момент, когда пуля, просвистев в воздухе, вскользь прошла через куртку и раскроила руку. Ту самую покусанную полгода назад руку.

Бес вскрикнул. Билл страшно ругался.

Выстрел раздался как гром средь ясного неба. В половину седьмого утра. Разрезав глухую тишину западных окраин и вырвав из меня сдавленный крик вперемешку с отборной немецкой руганью. Если бы не Билл, сбивший меня в снег долей секунды раньше и отправивший из парабеллума ответную пулю, явно достигшую цели и врезавшуюся в чьи-то теплые сочные мозги, никто бы уже не закричал. Особенно я, если вы все правильно поняли.

Руке стало тепло, скользко и мокро.

Через мгновение мы уже мчались, сломя голову, в укрытие, рискуя быть если не сожранными живьем ходячими, то прошитыми свинцом, как мишени на тренировочном полигоне. Кровь рисовала темно-алые узоры на тонком слое снега, быстро-быстро капая из рассеченного вскользь предплечья. Рич летел в многоэтажное здание, порядком истрепанное погодой и временем, Бес пустил нас вперед — прихрамывающего Билла и ошалевшего от внезапного ранения меня — а сам размахивал стволом, прикрывая спины и намереваясь пристрелить каждого, кому придет в голову шальная мысль нашпиговать нас пулями, как гуся яблоками и специями.

Однако выстрелы так и не раздались. По крайней мере, не сейчас. Видимо, Билл и вправду уложил одного из стрелков, что и дало нам фору в пару минут, за которые мы успели добежать до высотки, выбить дверь и влететь на уровень седьмого этажа, спрятавшись за толстую броню бетонной стены. Бес, тяжело дыша, кинулся ко мне. Билл был быстрее: он успел вспороть рукав куртки, убедиться, что пуля не застряла в мышцах, и разорвать на себе майку, чтобы перетянуть рану и хоть немного остановить кровь. В его глазах стоял неподдельный ужас. Вместе с ним — холодная решимость и желание кого-нибудь пристрелить. В такие моменты нежная голубизна его взгляда холодела, как февральская пурга в далекой Воркуте, искрилась льдистой яростью и фреоновым морозом. Он крепко сжал мои окровавленные пальцы. Коротко поцеловал их, глядя мне в глаза, и на его губах осталась теплая блестящая краснота — безупречная шелковая вуаль. Я вдруг подумал, что больше всего на свете хочу его: прямо сейчас и прямо здесь. По-настоящему. Клянусь, я был готов сам лечь под него!.. Внизу живота болезненно заныло. Даже более болезненно, чем в рваных мышцах.

— Сучий потрох! — взорвался Бес, от души ударив несчастную табуретку в полупустой комнате — то ли от самой ситуации, то ли от того, что Билл все еще держал мою руку. Табуретка, грохнув, влетела в стену и развалилась с жизнерадостным грохотом. — Блядский Веласко! Это он их привел!

— Halt die Fotze, Höllenbrut, * — прохрипел я, сжимая перетянутую рану, — будешь так орать — они найдут нас быстрее, чем это вообще возможно…

Кристиан фыркнул, тряхнул головой и показал мне средний палец, хотя я глубоко сомневался в том, что он понял меня. Тем временем, кровь моментально пропитала повязку и теперь лишь ярче окрасила мои дрожащие пальцы в радостно-красный, блестящий, как корпус новенького итальяшки Феррари, цвет. Билл, в отличие от Черного Бога, клювом не щелкал и заряжал снайперку. Я заметил, что в его руках сияли опасным холодом разрывные пули.

— Ты куда намылился? — вздыбился я. — Билл!

— Займу позицию повыше, — холодно бросил Хромой, прищурившись, и подтянул короткие перчатки без пальцев. — Те, кто напал, стреляли сверху. Они не будут ждать нас целую вечность. Перестреляю их, как только покажутся. Присмотри за ним, Бес, кровь хлещет — пиздец. Рассчитываю на тебя.

Я и мявкнуть не успел, как Билл взлетел по ступеням вверх и забаррикадировался где-то в районе восьмого-девятого. Черный Бог чуть выглянул в окно и едва успел спрятаться за стену: пуля, взвыв, пронеслась через комнату и прочно ввинтилась в бетон. Почти в это же самое мгновение послышался выстрел сверху. Что-то мне подсказывало, что Билл снова попал в цель, стреляя на отблеск прицела.

— Дерьмо, — выругался Кристиан. — Хрена с два мы отсюда так просто вылезем… Конечно, твой домашний киллер может их перестрелять уже к вечеру, но… блядство, сколько крови, Руди! Тебя нужно шить. Черт, черт, черт… Почему снова ты?

И Кристиан, вы не поверите, бледнеет, как полотно. Как самая что ни на есть настоящая известка.

В это время я уже закинул ребятам запрос о помощи и предупредил, что мы попали в сущий беспросветный ад, справиться с которым сложнее, чем с толпой ходячих. Бес опускается передо мной на колени, достает какую-то тряпку из рюкзака и перетягивает руку вторым слоем. Он смотрит на мое лицо. Он очень, очень-очень близко — настолько, что я чувствую его дыхание, пропахшее табаком и ментолом. Кристиан прикасается мягкими пальцами к ране, шее, щеке. Я любезно, почти нежно шлю его нахуй и напоминаю, что у меня есть жадный до чужой крови домашний киллер, которому ничего не стоит пустить в чью-то патлатую голову симпатичную пулю.

— Но любишь ли ты его, черт тебя дери? — спрашивает Бес, заглядывая в глаза. Нет, в самую душу. Мне дорогого стоило выдержать это. — Любишь мальчишку так, как я люблю тебя, Альтман?

— Не твое собачье дело, — почти выплевываю ему в лицо полунемецкий лай, и Черный Бог растягивает в безупречно блядской улыбке губы, прекрасно понимая, что я не могу так просто дать ответ на этот вопрос. Ни ему, ни себе, ни Биллу.

И в эту самую секунду мы оба вздрагиваем от оглушившей западные окраины Семнадцатого автоматной очереди, взорвавшейся внизу пропахшим порохом рокотом. Бес, наплевав на осторожность и моментально пронюхав, что ситуация в корне изменилась, подкрался к окну и замер, как вкопанный, чтобы через мгновение схватить оружие и кинуться вниз.

— Не смей стрелять, Билл! Эта сука захлебнется собственной кровью! — только и успел гаркнуть Крис, а сверху послышался топот, и секундой позже в помещение влетел Хромой, ловко пригнувшийся под очередным выстрелом и практически перекатившийся ко мне в обнимку с винтовкой.

На Пацифиста направили оружие.

Пацифист взбесился и открыл огонь.

Все завертелось с сумасшедшей скоростью под звуки озверевшей пальбы.

Билл и сейчас контролировал ситуацию. Прекрасно осознавая, что высовываться из окна — умолять о пуле в башке на коленках в соплях и слезах, он выставил перед собой невесть откуда взявшийся кусок зеркала и кивнул мне: мол, смотри, что за чехарда там развязалась — цыганский цирк с доставкой на дом. А посмотреть, поверьте, уж точно было на что. Покруче шапито и синих носорогов с флагом в заднице.

Человек, обстреливавший нас еще несколько минут назад с высоты восьмого-десятого этажа, сменил пули на дротики с транквилизатором и весьма удачно попал, раз Пацифист, вошедший в раж и выпустивший не одну обойму патронов, вдруг выронил оружие и сложился пополам, рухнув сначала на колени, а потом завалившись на спину, как сломанная двухметровая марионетка весом в сотню килограмм. Стрельба моментально стихла. Уши заложила такая дикая, такая до неестественности естественная могильная глушь, что во все происходящее верилось меньше и меньше с каждой миллисекундой. Будто бы сверху накрыло многотонной стеной морской воды — не пошевелиться…

Это длилось недолго. Но это было чертовски эффектно. В стиле непревзойденного негласного хозяина Семнадцатого Района — Черного Бога по имени Кристиан Эберт.

Человек, вооруженный до зубов, увешанный оружием, как елка на Вайнахтен*, едва выглянул из-за бетонной стены, оценивая ситуацию. К слову, это было последнее, что он сделал по собственной воле в этой жизни.

Ричард бросился, как бешеная росомаха — одним рывком и настолько быстро, что бедолага не успел не то что за пистолет схватиться, но и даже рявкнуть. Рявкнул он потом. Точнее, взвыл. Взвыл до первобытного ужаса дико, так истошно и жутко, так кошмарно громко и оглушительно звонко, что даже мои железные нервы начали шалить, а в животе заворочались скользкие змеи, завязывающиеся в морской узел-восьмерку. Рич рвал его, как мягкую тряпичную куклу. Это чудовище, озверев, выперло визжащее тело из укрытия, схватило за горло и прижало к земле, упершись мощными, увенчанными тупыми когтями лапами в залитую кровью расхристанную грудь.

Бес неторопливо, с жеманным шиком, проплыл по тонкому слою снега и забил магазин Беретты восемью патронами. Так же равнодушно он отозвал разбесившегося добермана с окровавленной пастью и задал всего один вопрос воющему, как сирена воздушной тревоги, человеку:

— Кто тебя послал?

Человек отрицательно повернул головой. Именно восьмой патрон в нее и попал. Попал сразу после того, как семь его предшественников прошили тело, как раскаленный нож кусок масла и серная кислота кожу.

Я видел в осколок зеркала, как Кристиан, пнув ногой уже переставшее дергаться тело, быстро прошарил по карманам и что-то присвоил себе. Видел также, как он, моментально выхватив второй пистолет, выстрелил вверх несколько раз, но последний из явившихся по наши души вояк трусливо сбежал восвояси, наплевав на тела товарищей и то, что обездвиженный Пацифист (а им нужен был именно он) снова остался в Семнадцатом под бронебойной защитой рассатаневшего нехристя.

Потом Черный Бог склонился над лежащим на спине титаном и вырвал из его бедра дротик. Мы с Биллом поплелись вниз, хотя мои ноги подкашивались от выброса адреналина и кровопотери. В висках настойчиво звенело. Мне все еще казалось, что сжираемый Ричардом парень воет на все западное охвостье.

— Что ты здесь забыл? — донеслось едва различимо до моих ушей, когда мы только-только выбрались из здания и имели великую честь наблюдать за кровавым адом на некогда белом снегу, что устроили Бес и его безумное чудовище — вполне себе реальный Цербер.

— Кое-что потерял, — вяло ответил Нортон, и я ни секунды не сомневался в том, что Пацифист оказался здесь лишь потому, что искал свой (если вообще можно так говорить) жетон. Эберт только наигранно пожал плечами, мол, не понял, что ты гребёшь, коллега, и попросил Билла помочь затащить центнер испано-американского мяса в автомобиль. Выкупанный в крови доберман, равнодушно обнюхав труп напоследок, залетел на переднее сиденье и преспокойно стал пялиться на проносящийся с бешеной скоростью пейзаж.

Бес тащил нас к Богомолу. Я чувствовал, что готов потерять сознание от внезапно нахлынувшей слабости, однако героически выстоял и дождался момента, когда Билл наконец забрал меня из машины и под руки довел до стола мрачного, как заброшенное кладбище, бесценного врачевателя Семнадцатого Района по имени Джонни Вуд.

По его профессиональным оценкам, мы отделались легким испугом и детской царапинкой. Приложи подорожник — и вновь бешеным сайгаком поскачешь, задницей потрясывая. Транквилизатор не осилил тушу Пацифиста и лишь на несколько часов лишил его возможности адекватно владеть телом и размахивать битой налево-направо. Мне повезло чуть меньше, и под слоем стерильных, девственно-чистых бинтов красовались свеженькие швы — очередное произведение Богомоловского искусства. Мы, в общем-то, не видели никакого смысла в том, чтобы торчать у дока до петухов, и непривычно молчаливый, бледный и нескрываемо нервничающий Бес закинул нас в убежище.

Я, все еще влажный после душа, сидел в одних трусах с мокрым полотенцем на плечах, бесконечно много курил одну сигарету за другой и хлестал дымящийся кофе с выдержанным коньяком, пока Билл смывал с себя грязь и мою кровь. Я пил и думал: думал много и напряженно над тем, что сказал Бес:

«Но любишь ли ты его, черт тебя дери? Любишь мальчишку так, как я люблю тебя, Альтман?..»

И хотя я успел обжечься в свое время, сказав такое одновременно простое и непосильно сложное «люблю», «lieben», мне казалось, что в этот раз раскрыть рот и произнести пару слогов окажется проще и честнее, искреннее, чем во все предыдущие разы, взятые вместе. Я помню, как тосковал по Биллу в Штутгарте. Как рыдал в подол Карлы, пьяный и захлебывающийся слезами и соплями, дрожащий, как уличная шавка на лютом морозе только потому, что сходил с ума без веснушчатого мальчишки.

Я помню, как провернул побег из Германии лишь ради него: приставив дуло пистолета к виску мачехи и захватив вертолет Апостола, бросив и предав уже навсегда родного отца. Вряд ли забуду, как тащился к Биллу через весь Семнадцатый, рискуя быть сожранным не то что на Дьяволовом Пятачке, но и на самих подступах к нему.

Каждый раз, когда ему угрожает опасность, мое самообладание сходит на нет, и сердце бешено стучит, отчаянно стремясь сломать ребра и выскочить наружу, уделав фонтанирующей кровью потолок. Каждый раз, когда он ложится со мной в одну постель, я могу по-человечески спать: без кошмаров и ощущения лютого, беспредельного одиночества.

Я слышу мокрые шлепающие шаги за спиной. Чувствую его руки — горячие, большие, грубые — на собственных плечах. Сильные и уверенные. Его дыхание — на моем затылке. Теплое и спокойное. От Билла пахнет чистотой и хвойным ароматом шампуня и геля.

Он наклоняется ниже, накрывает ладонями мои кисти и тихо произносит на ухо:

— Пошли в кровать.

И единственное, что на нем надето — обмотанное вокруг бедер банное полотенце, ни разу не скрывающее наливающееся огнем возбуждение.

Комментарий к Глава 27

* Halt die Fotze, Höllenbrut (хальт ди фотце, хёлленбрут) - завали ебало, исчадие ада.

* Вайнахтен - название Рождества у немцев.

Градус повышается, Билл лезет из тихого омута, нца начинает себя оправдывать)

========== Глава 28 ==========

Прим.автора: Achtutg!!! Глава трещит от переизбытка флаффа и представляет собой чистой воды пвпшку! Людям со слабым сердцем и ярко выраженной гетерастией, всем больным и сирым — пропустите главу и следите за сюжетом без этого немецкого порно в фулл эйч ди качестве. Спасибо. Danke schön с:

ОПР-6(Особое правило Рудольфа №6): Даже в аду цепляйся за счастье.

Он наклоняется ниже, накрывает ладонями мои кисти и тихо произносит на ухо:

— Пошли в кровать.

И единственное, что на нем надето — обмотанное вокруг бедер банное полотенце, ни разу не скрывающее болезненно наливающееся возбуждение.

На часах около двух ночи.

Билл держит меня за руку с уверенным спокойствием, когда я медленно поднимаюсь из-за стола и выпрямляюсь перед ним в полный рост, лишь ненамного возвышаясь. Он делает шаг вперед, прислоняясь ко мне пахом и голой гладкой грудью, кладет ладонь на шею и целует. Сначала мягко, лишь пробуя на вкус влажные от горького кофе с коньяком губы, а потом по-настоящему: настойчиво проникая горячим скользким языком в рот и заставляя меня забыть, кто я и почему все еще нахожу в себе силы держаться на подкашивающихся ногах. Внизу становится до одурения жарко, да и в трусах как-то слишком тесно и дико неудобно. Хромой смотрит мне в глаза с откровенным вызовом. Дышит в мокрые губы — рвано и глубоко. Вайнберг сжимает рукой окаменевший член и произносит полушепотом:

— Ты долго собираешься стоять?

Я не помню, как мы добрались до кровати на втором этаже, да это и неважно, я просто переставлял ватные ноги и плелся (а может, и почти бежал) за квинтэссенцией исключительного напора и сексуальности. Но вот то, как Билл толкнул меня в постель, опалив совершенно бешеным взглядом, как, оседлав ноги, навалился сверху и пустил пальцы в едва отросшие влажные волосы, сумасшедше целуя до персеидовских звездопадов и китайских фейерверков перед зажмуренными глазами, помню отчетливо и забуду вряд ли. Он словно сорвался с цепи еще тогда, когда втащил меня за бетонную стену, перетянул простреленную руку и прижал к губам мои окровавленные пальцы. Тогда, когда в его глазах стояла холодная решимость и нежная голубизна взгляда подергивалась инеем, искрилась льдистой яростью и фреоновым морозом.

В тот момент я хотел сдержать его, посадить рядом, отобрать патроны и запретить марать руки в крови районных разборок. Сейчас я хотел, чтобы он не слышал ни единого моего слова и делал то, что собрался.

Внезапно он отстранился, прочно фиксируя мои руки и не позволяя пошевелиться. Парень прекрасно знал, что я накачан обезболивающими Богомола, и пожар в простреленной руке — последнее, о чем стоит задумываться на данный момент. Билл навис надо мной и замер всем своим поджарым корпусом, наблюдая за реакцией. Я не без мурашек по телу ощущал вес его тела на себе. Его колено между моих ног, стояк под тканью полотенца, соприкасающийся с голым животом. В мрачном свете ютящейся в углу лампы и без очков я почти не видел его лица — только лихорадочно блестящие глаза, почти черные и затянутые пеленой дикого, недалекого от животного желания.

— В тумбочке, — прохрипел я, — Билл, достань…

Он на мгновение поднялся, открыл скрипящую дверцу и вытащил початую бутылку хеннесси — янтарное озеро вышибающего мозги ценой и градусом алкоголя, играющего теплым цветом в слабых отблесках мрачного освещения.

— А где?..

— В ящике выше, под рубашками, — моментально выдаю, ни секунды не думая.

На кровать летит упаковка презервативов и флакон лубриканта. Парень с недоверием смотрит на хеннесси, откупоривает бутылку, взбалтывает пьянящий янтарь и переводит свой черный взгляд на меня, распластавшегося под ним, как мученик на голгофском кресте.

Я приподнимаюсь. Бросаю через плечо такое лишнее белье, дислоцировавшееся по неизвестным никому координатам, и, приблизившись почти вплотную, стягиваю с его бедер абсолютно ненужное влажное полотенце, моментально падающее на пол. И мне уж очень кажется, что даже в мракоте комнаты его скулы вспыхивают, как карельский пожар.

— Ты понимаешь, чего ты хочешь? — хрипло, почти не узнавая собственный голос, выдыхаю в вайнберговы губы, чудом удерживаясь от соблазна вылизать их прямо сейчас и искусать до кровавых трещинок.

Он уверенно кивает, не отводя полыхающего желанием взгляда:

— Больше, чем ты можешь себе представить.

— Тогда выпей, как следует. Это не женский роман в мягкой обложке.

Он резко выдыхает и прикладывается к горлышку, делая не меньше восьми крупных, жадных глотков, и несколько золотисто-медовых капель хеннесси скатываются по выбритому подбородку, сокращающемуся горлу, чтобы стечь на худощавую грудь и засиять мокрыми следами. Билл вздрагивает, когда я слизываю алкоголь с бледной кожи (лучшая подача коньяка), усыпанной редкой солнечной крошкой веснушек. Рвано выдыхает, когда мои пальцы кольцом обхватывают его эрегированный член и осторожно двигаются — дразняще и медленно.

Билл порывается было поставить бутылку обратно, но я перехватываю ее за горлышко и не менее жадно, чем сам он, пью, морщась от обжигающих рот сорока градусов. Вы имеете полное право посмеяться над моей трусостью после того, как в моей кровати успело побывать завидное количество любовниц и любовников. БДСМ-практики, групповухи — извращения неслись галопом по дороге моей сексуальной жизни с тех пор, как цифра на банковском счете разрослась до солидных габаритов и стало можно ВСЁ. Но я впервые в жизни имел дело с девственником (Птичка не в счет) и нервничал почти так же, как и он — все еще пытающийся скрыть легкую панику за маской дерзости и вызова. Я хотел сделать все как можно лучше.

Я хотел, чтобы после меня он уже никого не пожелал. Никогда. Ни за что.

Хотел, чтобы он выгибался змеем и выл раненой белугой от наслаждения, зажмуривал до боли глаза и кусал губы, чтобы выкрикивал мое имя и рвал мне ногтями спину в кровавые, растерзанные до самых костей полосы. Бес мог думать что угодно о наших странных, нарисовавшихся почти из ниоткуда отношениях. Я сам мог бесконечно много ломать голову над тем, что нас связывает. Но если мне приходилось сомневаться в том, любовь это ли нет, то почему меня лихорадочно трясло сейчас, рядом с ним? Почему мне безумно страшно сделать ему больно, страшно не успеть вовремя закрыть его собственным телом от пули? Вложите мне в руку парабеллум и скажите: вышиби себе мозги за жизнь мальчишки.

Мне и в голову не придет засомневаться. Спущу курок, а дальше разбирайтесь сами, любовь это или нет.

В желудке хеннесси горит янтарным огнем, а кончики пальцев медленно немеют. Льется по напряженным мышцам, высоковольтным проводам, слабость от выпитого; мысли в черепной коробке, гудевшие роем взбешенных шершней, притихли до монотонного гула. Однако чувства, ощущения, вкусы обостряются, как никогда раньше. Потому что ОН рядом. Сидит на моих коленях, расставив ноги, обнимает за плечи и смотрит на меня подернутым алкогольной мутью черно-синим взглядом некогда нежно-голубых, почти детских ангельских глаз.

Я подхватываю его и укладываю под себя — раздетого, теплого, пахнущего чистотой и дорогим коньяком. Ложусь сверху и прикасаюсь губами к влажному лбу, вискам, горящим щекам, подбородку. Мои ладони шарят по его телу, и я отчетливо ощущаю, как болезненно напрягается каждая его мышца от прикосновений — будто из дерева высечена. Текстурный мореный дуб под тонкой кожей. Легкий невроз подтверждает бешеный темп биения сердца, которое готово выскочить от адовой смеси эмоций и ощущений: желания, страха, эйфории и опьянения.

Мы путаемся пальцами в волосах, целуемся до жгучей боли в легких, до распухших губ в крохотных кровавых лопинах, до боли в висках. Он тихо всхлипывает, когда на его шее наливается изящным цветком чернильный засос. Первый, второй, пятый. Какой-то там по счету. На груди, животе. Неважно. Он стонет в голос, вжимаясь лицом мне в шею, когда я трусь своим членом о его — в интимном полумраке и с алкогольным градусом в поплывших мозгах. Наконец, Билл извивается подо мной змеем и змеем же шипит, не прося, а требуя взять его.

Рано, Хромой.

Еще слишком рано.

Ладонь блуждает то по вайнберговым бедрам, то по поджарому животу. Носом я чувствую жесткие светлые волоски, когда заглатываю покруче заправской шлюхи, горлом ощущая каменный член. За его вкус, за запах, за саму блажь почувствовать его в себе не жалко ровным счетом ничего. Когда язык скользит по стволу, выточенному розовому мрамору в голубых прожилках пульсирующих вен, пальцы Хромого сжимают пряди волос до отрезвляющей боли, хотя его срывающийся голос все еще звучит почти как будто издалека. Когда он сам толкается мне в рот, громко и рвано дыша, нашептывая мое имя, в моих мозгах настойчиво вихрится опиумная дурь.

Он весь — мой. С головы до ног. До последней капли спермы, изливающейся в рот даже быстрее, чем обычно. Мне и самому почти больно от эрекции — будто вся кровь перекочевала вниз и готова разорвать изнутри, заливая веселой пестротой сочных брызг и постель, и потолок, и светлые стены, а заодно и Билла. Вайнберг, кажется, прекрасно это понимает, притягивая меня к себе и глубоко целуя, мешая в единый коктейль и слюну, и вкус вспотевшей кожи в ней, и хеннесси со спермой, и сырые нотки растерзанных в сочащуюся кровь губ. Билл недвусмысленно косится на флакон с лубрикантом и блестящую упаковку с латексом. В следующую секунду он оказывается лежащим подо мной — с чуть раздвинутыми ногами и подушкой под животом. Глажу его спину, целую каждый дюйм кожи — шею, плечи, резко очерченные лопатки, отчетливую линию позвоночника, ямочки на пояснице. Каждый поцелуй расцветает холодным мокрым пятном на теле. Каждый поцелуй заставляет его рвано хватать губами воздух. Кожа покрывается мурашками. И у него, и у меня.

Скольжу взглядом по его напряженному телу, не сдерживаю крупную немецкую ругань: от поясницы вниз спускаются белые рубцы. Рассеченная кожа и втертая в раны зернистая соль… Касаюсь пальцами бугристого шрама. Билл дергается и шепчет, не поворачиваясь:

— Не надо, Рудольф. Это почти физически больно.

Выдыхаю и обнимаю его, наваливаясь сверху, целую в затылок, и он тяжело вздыхает, ненадолго падая в пропасть уже замутненных временем воспоминаний. Флакон с лубрикантом открывается с щелчком, и на пальцы льется прохладная субстанция.

А меня потряхивает от напряжения, волнения и желания войти одним рывком: без прелюдий и до конца.

— Руди, я… — хрипло произносит парень, оборачиваясь, но не встречаясь взглядом, — я все уже сделал, давай…

Я более чем уверен, что выражение моего лица изменилось за доли секунды. Я прямо-таки чувствую, как по затылку бьет эта фраза, низко прозвучавшая мгновением ранее, как перед глазами чернеет, и только его донельзя распаленный взгляд горит синим огнем в этом мраке: «Я все уже сделал».

— Так ты не оружие ночами полируешь, а форумы серфишь?..

— Блядь, Олень! — вскидывается Билл. — Тебе поговорить вдруг приспичило?

Рву упаковку и раскатываю латекс по члену, щедро заливая все это лубрикантом. Хромой, кажется, серьезность намерений наконец осознал. Он машинально сжимает в руке несчастное покрывало и закрывает глаза, будто готовясь к самому худшему. И парень не так уж чтобы и далек от истины.

Когда я вхожу наполовину, тяжело, постепенно, он стонет от боли и часто-часто дышит. Даже несмотря на все его приготовления и мою адекватность, он все еще слишком узкий, тесный настолько, что от острых, новых ощущений перед глазами бежит рябь: будто экран телевизора, потерявший сигнал антенны, пестрит черно-белыми помехами.

Я замираю, терпеливо жду, хотя это в тысячи раз сложнее, чем валяться по пять часов в засаде животом на холодном бетоне очередной многоэтажки, как тогда, в апреле, что впустил в мою районную жизнь восемнадцатилетнего мальчишку со скрытым потенциалом потрясающего снайпера.

В тот момент, когда он, не выдержав и громко вскрикнув, сам насадился почти до конца, перечеркнув всем мои благородные порывы сделать все постепенно и аккуратно, я вдруг отчетливо понял смысл метафоры «искры из глаз». Потому что именно это я и почувствовал, когда узкие стенки сжали член, и я предательски кончил, не успев начать. Тут же меняю презерватив, снова лью смазку, ругаю себя за то, что проскорострельничал, как блядский кролик с годовым недоёбом, по новой вхожу, совсем не по-кроличьи рыча. Билл, кое-как справившись со шквалом ощущений, начал двигаться прежде, чем я вернул свои мозги в реальность. Кто вообще тут кого трахать собирался?..

Мы перевалились на бок: грудь к спине, бедра к бедрам. Мое лицо — в его растрепанных влажных волосах, одна рука на напряженном билловом животе, вторая — на его члене: двигается, пытаясь попадать в ускоряющийся темп. Парень огнем горит, блестит от выступивших капель, подрагивает телом, стонет сквозь зубы и повторяет раз за разом: «Рудольф», «Олень», «ЧертВозмиАльтманДа». Я бесконечно стрекочу немецкие бредни, отключившись от реальности и сосредоточившись на нем одном — горячем и липком, близком, как никогда раньше. «Ich bin verrückt nach dir…»*

Он на пределе, и я тоже. Покрывало превратилось черт знает во что, постель безбожно уделана каплями смазки, полотенце валяется на полу рядом с лужей хеннесси, а мои трусы свисают с подоконника, играя с законами гравитации в русскую рулетку. Телефон несколько раз вибрировал сообщениями, но я не посмотрел бы в его сторону, даже если бы он взорвался от смсок и пропущенных звонков.

— Олень, я… я уже сейчас…

— Тоже! — успеваю прорычать в шею и содрогнуться всем телом вместе с ним.

Меня глушит многотонной океанической волной в разгар самого страшного, самого жестокого и неуправляемого шторма. Глушит, складывает пополам, тщательно пережевывает, перетирая зубами воды и соли в чистое месиво, и выплевывает на пепельный ночной берег, омывая ступни ласковым прибоем. В голове гудит выпитый хеннесси, снёсший башню оргазм и ощущение того, что Билл рядом — рвано дышащий и все еще сжимающий край скомканного покрывала.

Я медленно выскальзываю из него и выбрасываю латексный узелок в лужу коньяка, топя несостоявшихся Альманов Младших в алкогольном озере цвета горящего солнцем янтаря. Моя рука, его живот влажно блестят мутными, густыми каплями спермы. Подушка прощается с наволочкой, летит примерно в том же направлении, что и использованный презерватив, шлепается на пол с мокрым звуком. Значит, не долетела до края комнаты. Ну и хер бы с ней.

Щеки Билла горят, как медленно гаснущий напалм, успевший пережечь бесчисленные сотни вьетнамских солдат. Я видел много красивых губ — лоснящихся блеском, шелковистых, нежных, как розовые лепестки, но его пересохшие, до крови потрескавшиеся приоткрытые губы целовать до дрожи в коленях приятнее и дороже. Он — настоящий. Доверившийся и отдавшийся. Ein und Alles.*

— Билл?

— Мм? — он поворачивается всем телом и перекидывает через меня руку. В его глазах, нежно-голубых глазах с серыми прожилками, сквозит усталость и тихое счастье, в котором лично он боится признаться самому себе.

А за окном линия горизонта вспыхнула рыжим рассветом.

Без понятия, что ему успел наговорить Бес. Зная его, можно не сомневаться: Вайнберг знает и о Якудзе, и о моих похождениях в жилых кварталах в редкие периоды долгожданного отпуска или внештатной поездки. Я будто слышу, как в его голове мечутся мысли о том, что все это ничего не значит, что на самом деле мы сделали друг другу приятно и более чем круто провели время, но не нужно себя обманывать и строить планы на будущее — все-таки не тринадцать лет, чтобы в розовые сопли и сердечки на полях тетрадки верить. И, что важнее, в таком аду совсем нет места для каких-то там никому не нужных чувств. Единственное, что должно тебя интересовать в районе: деньги и собственная шкура.

— Мне страшно такое говорить, — вздыхаю, обнимая его и прижимая к себе. — Неудачно все это заканчивалось. Что в семнадцать лет, что в двадцать пять — один черт. Может быть, я вообще такого не заслуживаю. В смысле, тебя. И с тобой.

Билл молча смотрит мне в глаза и слушает. Слушает, не перебивая, но его взгляд таит тревогу. Он не знает, куда я клоню. И боится худшего. Боится, что я уйду. Если бы я смог, то стал бы сразу самым сильным человеком на свете. Никогда не стремился к таким глупостям.

— Когда мы попали в перестрелку, и ты пошел наверх, Бес задал мне вопрос. Всего один вопрос.

— Я все слышал.

Холодею, судорожно сглатываю. Нахожу в себе силы.

— Так вот, я знаю ответ, Билл. Ich liebe dich und will immer bei dir sein.*

Парень, явно смекнув смысл сказанного, мягко улыбнулся и тихо рассмеялся:

— Если что, я еще не говорю по-немецки, Альтман.

— Мне не хотелось поганить эти слова своим акцентом, — признаюсь и повторяю так, чтобы он понял каждую сказанную букву. — Я люблю тебя и хочу быть рядом. Всегда. Только с тобой. Что ты скажешь на это, Билл?

И Билл, прижимаясь всем телом ко мне, мягко целует в губы:

— Примерно то же самое, Олень. Слово в слово.

Комментарий к Глава 28

Минутка немецкого просвещения от несостоявшегося дойчера (меня) с транскрипцией:

* Ich bin verrückt nach dir - я схожу по тебе с ума/ я без ума от тебя (Ихь бин феррюкт нах дир)

* Ein und Alles - мое все (Айн унд аллес)

* Ich liebe dich und will immer bei dir sein - я люблю тебя и всегда хочу быть с тобой (Ихь либе дихь унд вилль иммер бай дир зайн)

И, да, очень важно. Я приводил сравнение с напалмом, сжигающим вьетнамцев, НО данным литературным приемом я НЕ выражаю свою ненависть к вьетнамцам и гордость за американский садизм - кровавую баню 60-х - 70-х гг. (Датирую так, исходя из критерия вмешательства США)

Помимо занудства хочу сказать большое спасибо всем тем, кто меня читает, оставляет отзывы, тыкает пальчиком на “жду продолжение” и просто тратит время на то, чтобы зайти на мой профиль. Такая поддержка придает мне больших сил и позволяет с по-настоящему искренним желанием писать Семнадцатый Район!

========== Глава 29 ==========

Правило №25: Отставка в районе отличается от ухода с должности в жилых кварталах. После подачи в отставку Ловец выходит на последнее задание и не имеет права вернуться на ранее занимаемое место.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я не знаю ни одного Ловца, который после визита в район сохранил бы чистоту рассудка.

Утро после той ночи, пропахшей влажной от пота кожей, янтарным хеннесси и приторно-сладкой усталостью, наступило для меня только в полдень, когда комната утопала в белом, почти больничном свете. В голове низко шумело — точно контузило. Перед глазами настойчиво плыло, и я почти на ощупь стащил с тумбочки очки. В убежище, в холодном замке из бетона и продвинутой техники, стояла оглушительная тишина, и только запах крепкого, дымящегося бодростью и глубоким вкусом вареного кофе, доносившийся с кухни, подсказывал, что я действительно жив, а Билл мне не приснился.

За окнами, бесшумно кружась в недвижном морозном воздухе, падал крупными сияющими хлопьями снег, погружая Семнадцатый в белый плен подвенечной зимы. И холод, искрящийся серебром, ощущался даже под одеялом — каждым миллиметром кожи.

Я вдруг почувствовал себя тринадцатилетней пубертатной соплячкой с вакуумом в патлатой башке, когда, осознав всю реальность происходящего, вжался лицом в подушку рядом и ощутил запах шампуня и билловой кожи. Улыбался, как полоумный, как по уши влюбленный слащавый гомик, настоящий олень (лосяра!), да только поделать с этим ничего не мог и решительно не хотел. Это действительно случилось. Можно хоть сейчас брать телефон, делать фотки смятой постели, каждой складкой кричащей о том, что было, и слать Бесу. Он ведь сам просил. В тот самый день, когда я очухался побитым калекой после аварии: без половины зубов, с сотрясением, сломанными ребрами и повернутым набок носом — покусанный и едва живой. «Я рад, что ты не сдох, немецкая морда. И рад, что урвал себе мальчишку. Скажи, когда сделаете это».

Тот самый парень, «урванный мальчишка», видимо, проснулся гораздо раньше меня, раз комната сияла привычной чистотой дотошной домохозяйки со снайперкой наперевес, парой сотен пуль в запасе и сюрпризом между ног (хорошим таким сюрпризом). Вылизанный пол, исчезнувшая бутылка из-под хеннесси. Наверняка уже выстиранные полотенца, мои почти утерянные трусы и подушка, приземлившаяся ночью (утром?) в роскошное озеро порока — алкоголя и использованных презервативов. Только смятая постель, испачканная высохшими пятнами лубриканта и коньяка, сохранившая запахи и призрачные отголоски произошедшего, напоминала о ночной вакханалии. Я прикоснулся к давно остывшему месту, где спал Билл. Прикоснулся и понял, что если у человека и есть душа, то именно она сейчас и щемит от щенячьей радости и детского восторга.

Вышел я к нему уже относительно оклемавшимся: умытым, выбритым, в падающих серых джинсах, открывающих резинку кельвинкляйновских трусов, и во фланелевой рубашке на голый торс с алой россыпью щедрых засосов. Он сидел у окна и, неторопливо отпивая кофе, курил, заполняя комнату маревом сигаретного дыма. Увидев меня, улыбнулся и подорвался лить в чашку колумбийский жар цвета бесовых волос.

— Как ты? — спрашиваю, посматривая на мальчишку в растянутой майке-алкоголичке. Красивый. И растрепанный хвостик ему к лицу. И пятно на вылинявших спортивках. Даже потрескавшиеся губы и багровые пятна на шее. Чудесатое чудо.

— Жаловаться не стану, — усмехается он, хотя держу пари: поясница у него ноет и задница о себе забывать не дает. Тут же добавляет, разжигая пламя интереса в моих красно-синих зенках — синих от природы, красных от полопавшихся капилляров: — хотя утренний гость успел меня от души окатить подъёбами.

— Какой гость?

Билл усмехается, поправляет волосы, отпивает кофе. Я, конечно же, понимаю, что третьего не дано: либо Каспер, либо Эберт. Но все-таки спрашиваю. И, признаюсь, надеюсь на недавний визит первого.

— Бес, конечно, — проливает свет на тайну Билл, а я страдальчески вздыхаю, закуривая. — Кому еще к тебе бегать по утрам? Даже на кофе напросился. Неужели не слышал ничего? А мне казалось, что ты просто не хотел спускаться и прикидывался шлангом.

— Да чтоб я сдох, держи карман шире! — фыркнул я демонстративно, хотя, включив мозги и поразмыслив, понял, что так бы и поступил. — Так чего он здесь забыл?

Как оказалось, это не он забыл, а я.

Вы же наверняка помните моего лимонного коня? Тот захламленный банками из-под колы, разобранным оружием и пустыми сигаретными пачками прокуренный внедорожник, принявший на капот многие десятки живых мертвецов и влетевший в дерево на бешеной скорости более чем полгода назад. Выходит, Бес приехал не для того, чтобы стебать Билла своими подъёбками и хлестать хозяйский кофе, вещая в перерывах о том, как он распял на кресте своей жестокости очередного Калеку — типичного представителя районной категории F-01-DS. И хотя Кристиан все равно в красках расписал моему протеже о том, как копался во внутренностях очередного «эфки-ноль-один», отчаянно пытаясь найти аномалию, теперь у убежища, защищенного железобетонными стенами и колючей проволокой под напряжением, стоял все тот же лимонный конь. Правда, отремонтированный и заново покрашенный, яркий настолько, что глаза слепило даже в приглушенном свете пасмурного дня, сыплющего на землю белыми хлопьями. Он светился на фоне снега, как кислотное солнце в ядерную зиму. Мой безупречный, сияющий сочными боками красавец. Больше не придется кататься с Бесом и клянчить на вылазки машину у ребят.

В этот момент я даже забыл, что в пальцах тлеет сигарета.

— Поехали посмотрим, чего стоит мой монстр после ремонта, — отставляю чашку кофе и вбиваю окурок в дно пепельницы. — Интересно, дури в нем не поубавилось?

Хромой моментально меняется в лице и прикрывает глаза, потирая висок. «Вой смешался с ревом внедорожника, матом Билла и истошным скрипом шин, оставляющих на асфальте черные полосы, когда я резко дал по тормозам. Лимонный монстр, мчащийся на бешеной скорости, конечно же, не остановился моментально. Прочертив черным по серому, он вылетел на тротуар и вписался в дерево с жутким грохотом».

«Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни»…*

— Три маленькие птички… — чуть слышно тянет под нос Билл, пальцами растирая по поверхности стола осыпавшийся пепел и покачивая головой. В его глазах плывет наркотическая муть — глубокая и грязная, как загрязненный тоннами отходов некогда кристально чистый Рейн, — не беспокойтесь ни о чем, ведь каждая мелочь… в порядке. В порядке? Будет в порядке… На моем пороге песни…

— Билл?

— Да?

Он смотрит на меня. Смотрит настолько трезвыми и адекватными глазами, что их нежная голубизна кажется прозрачной, как тончайшая кромка первого льда в неглубокой лужице у Шварцвальда. И от этого у меня по загривку бежит холод заваленного трупами морга. Холод стенок цинкового гроба.

— Ты в норме?

Билл только пожимает плечами, будто отвечая нечто вроде «А что со мной вообще может статься? Глупые какие-то вопросы задаешь, Олень». Он абсолютно спокойно потягивается, щелкая позвонками, выбивает из пачки новую сигарету, закуривает, убирает со стола пустую кружку из-под кофе, споласкивает ее в горячей воде и, наконец, поворачивается ко мне:

— Так что ты хотел?

Мы едем по Семнадцатому, почти не разговаривая. В динамиках подвывает AC/DC, снег вылетает белой колючей пылью из-под зимней резины, оставляющей отчетливый след на битом асфальте района под парадной шубой последних дней ноября. Я еду медленно, петляю по знакомым улицам, лавируя лимонной рыбиной в серебристом плену — эдельвейсовский офицер в заснеженных горах.* Билл таращится в окна и равнодушно наблюдает за тем, как мимо нас то и дело мелькают одинокие Калеки и Тихони, не успевшие найти убежище от морозного дня в забитых подвалах, канализационных трубах и старых теплотрассах. Тихоня, сморщенный старик, фиолетово-черный, как мавр, стоит у дороги и провожает нас мертвым взглядом белесых глаз, горящих на гнилом лице, как светодиодные лампочки. Рассатаневший Буйный волок за ногу истекающего черной кровью Калеку, и за уже окончательно мертвым телом тянулся мрачный, исходящий паром след, растапливающий снег: шлейф естественного отбора и воплощение закона «Кто не сожрал — того сожрали».

Билл вздохнул.

Я прибавил скорости и рванул дальше, уносясь подальше от постапокалиптических будней живых мертвецов и не переставая думать о том, как парень снова словил приход. Еще ночью он был квинтэссенцией нормальности и человечности. Не было ни грамма сверхъестественного в том, что он, подгашенный хеннесси, ловил полопавшимися губами воздух, глухо стонал в подушку и просил больше, больше и еще раз больше. Не было ни грамма сверхъестественного и в том, что утром его мучила боль, перемешанная в коктейль Молотова с ребячьей радостью. С точно такой же радостью, что и у меня.

Мне уже доводилось видеть такое. Ловецкие трипы. Районные приходы. Я помню, как трясло в припадках Беса, когда однажды он нашел в Семнадцатом тело мертвой девочки, и его переклинившие мозги, явно заскучав в обители здравомыслия и холодного расчета, вдруг заорали Крису в уши: «Это тело Люции, чертов выблядок! Это твоя сучья мертвая дочь!!!»

Тогда он рухнул на колени и взвыл, как подбитый пес. Бес не рыдал, не проклинал жизнь и район, только протяжно тянул панихиду над телом, и по его белоснежным щекам лились грязные дорожки слез: соленая горечь с поплывшей косметикой. До него невозможно было достучаться. Зови, кричи — все без толку. Он не услышал бы и взрыва гранаты у себя под носом. Только после звонкой пощечины, разбитой изнутри щеки и крови, наполнившей рот, он распахнул свои ядовито-зеленые глаза, а во взгляде вновь загорелся абсентовый рассудок и искреннее непонимание того, почему он стоит на коленях: с металлической горечью во рту и мокрым от слез лицом.

Я смотрел на притихшего Билла и понимал: для него уже нет дороги назад, и таким, как прежде, восемнадцатилетним мальчишкой, оплакивающим смерть родных, он никогда и ни за что не сможет стать. Он Ловец, и это ремесло клеймом отпечатано. Не на коже. В мозгах.

Мы едем дальше, и Птичка, раскрасневшаяся на морозе, все такая же миниатюрная и лохматая, машет нам ручкой в пушистой варежке, сидя на капоте своей машины с термосом на острых коленках. Видимо, вышла на разведку. Я киваю головой в ответ, Билл улыбается, колеса шуршат по снегу, жизнь как-то течет, а дорога не кончается и по меньшей мере замыкается в огромное кольцо, прежде изогнувшись и изломавшись на тысяче тысяч поворотов. А иногда на дороге встречаются незнакомые извилины. Такие перекрестки, которых ты никогда в жизни не замечал, хотя катался по Семнадцатому больше шести лет и, вроде как, слыл лучшим из тех, кто вообще когда-либо топтал этот блядский район.

Так уж вышло, что примерно через неделю мы с Биллом узнали о неожиданных поворотах судьбы Кристиана Эберта. Того самого Черного Бога, что собачился с Пацифистом с первого же дня, как тот ступил на землю Семнадцатого в своих армейских шмотках и с пугающим спокойствием в черных испанских глазах.

После той перепалки на западных окраинах Семнадцатого Кристиан заболел. Даже будучи Богом, так глупо и по-человечески заболел, протаскавшись на морозе в поисках улик. Он прекрасно понимал, что бросать трупы на открытом пространстве слишком опасно. Оттащив нас сначала к Богомолу, а потом и по домам, Бес рванул обратно и принялся шмонать вещи покойников: заваленного им Араба и склеивших ласты от билловых пуль меж глаз Сибиряка с Воробьем. Мелкие сошки, как скажет он потом ребятам, когда все мы поймем очень важную вещь: район стал апогеем мести, борьбы за мешок денег и одну очень ценную голову сомнительно живого существа.

Бес не узнал ничего существенного. Лишь то, что осознавали мы все: желторотая шпана шла против Пацифиста на коротком поводке кого-то очень сильного, и этим кем-то был, конечно же, КОИН.

Так вот, о чем я? Oh, ja, natürlich.* Кристиан заболел, хотя должен был выполнить контракт Отца и, прыгнув в вертолет Апостола, смыться в жилые кварталы, чтобы отметить одиннадцатый день рождения подрастающей дочурки. Но Бес лежал пластом и почти не мог говорить, а время истекало, и контракт стоял на месте. Плевое дело: две Буйные женские особи от 25 до 30 лет с ярко выраженным девиантным поведением. Для Эберта такое задание — детский пустячок, но даже ему не справиться, когда ноги не держат, а до конца сроков осталось меньше сорока восьми часов.

И в тот момент, когда он смог подняться с кровати, все еще подрагивая от спадающего болезненного жара, когда печально посмотрел на стоящую в углу винтовку и забитый ловецкими штучками рюкзак, понял: Люции придется веселиться с родным отцом в лучшем случае по скайпу. Рич, разделяя горькое отчаяние хозяина, заскулил и спрятал мокроносую морду когтистыми лапами. Такая вот картина. Черный квадрат Казимира Малевича. Хоть бери и вешайся.

Никто и предположить не мог, что Бес все-таки улетит из Семнадцатого. И не просто улетит, а со связанными, накачанными транквилизаторами Буйными, закованными в цепи.

Глубокой ночью Бес подлетел в своей постели от взвывшей сигнализации и оглушительного лая взбесившегося добермана. Хотя голова у него трещала, как с жестокого похмелья, да и колени ощутимо дрожали, наш растрепанный антихрист, ненакрашенный и сонный, выполз из убежища с Береттой в руке, отключив закладывающую уши сирену и утихомирив пса. И когда он навел оружие на того, кого принесло в поздний час, его губы задрожали. Не пришедшего по его грешную душу Дьявола он увидел, не легион чертей, не призрака. Не Якудзу, Малыша, Каспера или Птичку. Не меня с Биллом. Перед распахнутой бронированной дверью стоял двухметровый титан по имени Нортон Веласко, бросивший к ногам Беса двух связанных Буйных женщин — тридцатилетних глухо рычащих девианток с пеной изо рта и приглушенной транквилизаторами яростью в блестящих покойничьих глазках.

Он не сказал ни слова. Странно посмотрел на Черного Бога, кивнул головой и развернулся.

— Пациф… Нортон! — окликнул его Бес.

— Да?

Эберт плохо выдерживал его взгляд. Я вообще не знаю того, кто мог чувствовать себя комфортно рядом с этим чудовищем. Точнее, тогда еще не знал.

— Н-нет… ничего… Прости. Я просто… Просто я слишком устал, — выдохнул Кристиан и разрядил пистолет, прошагав по снегу и настигнув так и не обернувшегося Веласко. — Понятия не имею, как ты узнал, но спасибо за помощь. У меня нет никого, кроме Люции. Я ведь ее больше жизни люблю.

Пацифист вздохнул и все-таки повернулся лицом к Бесу. В тот момент в его глазах не было и капли злобы. Самый обыкновенный двухметровый убийца, ничего сверхъестественного. Так и должно быть в Семнадцатом, ведь правда же?

— Что-то еще? — прозвучал его низкий равнодушный голос.

— Может, как-нибудь побродим по Семнадцатому вместе? Не по заданию, а так, просто.

Нортон думал от силы секунд десять.

— Старый университет. В семь утра через неделю. Если обещаешь не чудить и не переть на рожон.

— Беспокоишься, Веласко? — ухмыльнулся беззлобно Бес. — Думаешь, меня просто так зовут Черным Богом? За красивые глаза и неистощимую харизму?

— Сдался ты мне, — хмыкнул в ответ Пацифист. — Ты же двинутый. Хоть и Бог. Я должен предупредить: за мной и правда охотятся. Я о том, что было на западе. Когда… когда вы пришли. И когда ты помог.

— Это я уже понял.

— Тогда держи ухо востро. Если я снова не смогу спасти, я… — он замер всем корпусом. Прикрыл глаза. Переварил все то, что сказал, и только потом продолжил: также урывочно и медленно, как обычно. Только кулаки сжал. До того, что пальцы побелели — это было видно даже в искусственном свете эбертовой базы. — Забудь, Бес. Знаешь, ты слишком хорош для всего этого дерьма. Adios.*

А Черный Бог улыбался в спину Веласко и чувствовал, как его обсидиановое сердце дало трещину. Трещину, которой он, конечно же, не хотел. Эберт даже не стал спрашивать, что это было: ловецкий долг или личная инициатива.

Он знал, что Пацифист не знает ни одного закона в Семнадцатом.

Наверное, вы помните также, что когда мы с Биллом катались по кровати, разливали хеннесси и стонали в унисон, наблюдая за тем, как от ощущения близости перед глазами взрываются с оглушительным грохотом снаряды, мой телефон настойчиво вибрировал смсками. Я тогда был страшно занят, а утром и вовсе забыл о необходимости снять блокировку и посмотреть уже наконец, кто так отчаянно хотел до меня докопаться среди ночи.

Я был почти уверен, что это Малыш снова затевает попойку и уже рассылает завлекалово в виде фотографий пополнившегося бара. Чуть меньше я рассчитывал на то, что в чате флудит Якудза, имевшая привычку писать гневные простынки в адрес каждой случившейся хренотени. На крайний случай Бес мог переслать архиважные новости от Отца.

Но я прочитал ни первое, ни второе и не третье, когда вышел из душа и залез в кровать с Биллом под боком после нескольких часов путешествия по бесконечным улицам Семнадцатого. За окнами все еще шел снег, крупными хлопьями падая в холодной тишине сгущающихся сумерек.

Каспер, отработавший в Семнадцатом уже больше пятнадцати лет, потерял единственное, за что боролся все эти годы. Его мать скончалась в четыре утра.

Стивен Уинзер заявил об уходе в отставку.

Отставка в районе, согласно Правилу №25, обозначает самоубийство на задании.

Комментарий к Глава 29

* «Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни» - цитата из песни Боба Марли “Three Little Birds”. Если вы смотрели чудесный фильм “Я легенда”, то главного героя часто сопровождала эта композиция.

* эдельвейсовский офицер в заснеженных горах - сравнение идет с горнострелковой дивизией SS, символом которой был цветок эдельвейса.

* Oh, ja, natürlich - о да, конечно! (о йа, натюрлих)

* Adios - прощай.

========== Глава 30 ==========

Achtung! (в последнее время что-то многовато ахтунгов…) В главе в назывном порядке упоминается педофилия и окрашенная светлыми тонами черная преступность. Я предупредил. Danke!

Правило №52: Либо ты, либо тебя. Кто не сожрал, того сожрали.

Правило №73: Каждый Ловец заслуживает доверия.

— Ммм, черт возьми, да что такое… — нечленораздельно бормочу сквозь предрассветную вязкую полудрему, еще не понимая, почему вообще начал просыпаться, а, главное, отчего в убежище не стоит, торжествуя, мертвая тишина, какую можно «услышать» лишь в особенные моменты: около пяти утра под аккомпанемент падающих во мгле района редких снежинок. В пространственно-временной дыре между «темно» и «светло», между полностью ушедшим «вчера» и окончательно наступившим «сегодня».

Я пытаюсь прийти в себя и продрать саднящие глаза после трех часов глубокого, почти покойничьего сна. И тут до меня вдруг доходит. Внезапно, как сход лавины в заснеженных горах, где каждый звук, даже, казалось бы, невинно-осторожный, способен вызвать жуткую катастрофу, которая унесет впоследствии не один десяток людских жизней. Доходит, что глушь морга рвет не кто иной, как Вайнберг.

— Билл?

А парня колотит, как при эпилептическом припадке. Только без пены изо рта и закатившихся глаз. Его трясет, будто при ломке, он стонет сквозь сжатые зубы, комкает напряженными добела пальцами одеяло и отчаянно мечется по подушке, словно выброшенная на знойный песчаный берег рыбина, протестующе бьющая серебристым чешуйчатым хвостом. И вот тогда мне становится по-настоящему страшно. Страшно и донельзя жутко.

— Билл!

Он не реагирует, когда я поднимаюсь в постели и встряхиваю его. Не отзывается, когда почти кричу ему в лицо, хоть как-то пытаясь достучаться. Хромой только часто-часто дышит, как после марафона, мотает головой и судорожно всхлипывает, а капли слез, собравшиеся в уголках глаз, начинают скатываться по щекам и оставлять влажные темные следы на подушке.

И в реальность он возвращается только тогда, когда получает крепкую, огнем горящую на его лице и моей ладони пощечину, от которой искры сыплются из глаз и на языке расплывается кровь. Билл шумно хватает губами воздух, смотрит по сторонам, вдруг понимает, что наконец проснулся и вжимается мокрым лицом мне в грудь, больно стискивая руки. Вайнберг держится так крепко, будто бы боится исчезнуть, если отпустит. Будто шарахается от одной мысли о том, что снова может провалиться в сон. В убежище воцаряется та самая звенящая тишина, разбавляемая лишь его учащенным сбивчивым дыханием.

А ведь еще пару часов назад я и подумать не мог, что он снова словит ловецкий приход. Приход, ударивший его по лохматой голове запоздалым осознанием: он застрелил абсолютно здорового, зараженного разве что ОРВИ человека. Все ведь так хорошо начиналось…

Он был на удивление болтлив и надоедлив. Я, откликнувшись на просьбу укатившего из района Беса, до полуночи возился с отчетами по Ползунам, особям C-66-6, пытался привести в божеский вид четкой статистики сумбурные данные, пересланные ребятами, и страшно бесился. Бесился, потому что получалось плохо, и за прорву времени вынужденной отставки навык растерялся. Вывести таблицы, заполнить персональные карточки, впихнуть туда фотографии полуразложившихся младенцев с полубеззубыми черными деснами, оформить приложения с видеоматериалами… «Особь: мужская. Возраст: около восьми месяцев. Отсутствуют два пальца на левой руке. Разряд: четвертый. Деформация черепа выражена слабо. Поведение девиантное (см.приложение 6, видеозапись 1.27.)». Билл подходил ко мне каждые минут пятнадцать и мурчал под ухо о том, что хочет побыть со мной, терся о небритую щеку и делал вид, что страшно обижен моими повторяющимися «Давай чуть позже, я пиздецки занят, mein Schatzt*». Потом ему надоело бегать туда-сюда, и он устроился рядом, развалившись на полу. Потом встал и начал кружить по комнате, чем довел меня до истерики и безудержного потока немецкой брани. Наконец, он все-таки притих и дождался полночи, когда я, потирая по-вампирски красные глаза, добрался до кровати и рухнул, как подстреленный олень (простите за каламбур). Впрочем, почему как? Швы с раненой руки Богомол снял только вчера, и теперь на предплечье красовалась свеженькая повязка, скрывающая новый шрам.

А потом этот мальчишка, несносный малолетний бесеныш, завалил меня под себя, пообещав свернуть шею, если шевельнусь, и сделал такой минет, что в поплывших мозгах завихрились жуткие сомнения: а точно ли только охоте его учил Черный Бог? Конечно же, продолжение «банкета» состоялось. Я как-то вдруг совсем забыл о том, что у меня трещала голова и горели огнем напряжения глаза. Как вообще можно думать о таких мелочах, когда с тебя стягивает джинсы ухмыляющийся Вайнберг? Когда опускает ладонь на каменный стояк и стонет в губы? Вот и я думаю, что никак… И только после двух ночи он, вымотавшись, уснул, уткнувшись носом мне в шею. Совсем юный Ловец. Чудный парнишка — очаровательный мешок костей и разврата.

Сейчас же Хромой рвано вздыхал, почти успокоившись, все еще жался ко мне поближе и тер покрасневший нос. Его пальцы дрожали.

— Мне снилось, как я убил их, — первым заговорил Билл. — Как прострелил головы Ловцам. Нормальным людям. Живым людям, Олень.

— Послушай, все хорошо, Билл…

— И знаешь, что страшно? — прервал меня Вайнберг и посмотрел в глаза своим серым, уничтоженным, заплаканным взглядом. — Не то, что я их завалил и даже не думал о будущем их семей, друзей и знакомых. Не то, что не вспоминал об этом неделю. Страшно то, что мне понравилось. Я не колебался, когда спустил курок и прихлопнул Воробья.

Я рвано выдыхаю, хотя честно обещал себе контролировать ситуацию и числиться образцом спокойствия и рассудительности. Нихуя из этого не вышло. Я снова проебался. Крепче прижимаю к себе Билла и говорю, что все наверняка будет в порядке. Говорю: так бывает, когда твоей жизни что-то угрожает. Ты отключаешься и действуешь по наитию, спускаешь курок легко, не колеблясь, ведь мотивация нешуточная: либо ты, либо тебя. По-другому не получается. Таков Закон Семнадцатого.

— Но, черт возьми, — тихо шепчет он, — кошмары кончатся рано или поздно. Дождь не может идти вечно.* Ради тебя я буду убивать до тех пор, пока меня самого не застрелят, ведь я тоже Ловец и смогу тебя защитить не меньше, чем ты сам — этому меня научил сам Черный Бог. Он умолял, чтобы я берег тебя.

В тот день мне, конечно, больше не посчастливилось уснуть. Билл провалялся почти до вечера, ни разу не пошевелившись во сне, а меня швыряло по убежищу и сжирало потоком мыслей, роящихся в черепе, словно облако взбесившихся ос. Я много курил, не находил себе места, не мог усидеть на заднице ровно и пяти минут. Я вспоминал о том, кто вообще из наших хоть раз убил человека. Настоящего и живого.

Список вышел скромным.

Только мой Билл, Бес и, возможно, Пацифист, если его в КОИНе допускали к подобным вещам, и он не просидел всю жизнь в следственном комитете, заполняя бумажки и разбирая мутные дела за чашечкой ароматного кофе. Выглядел Веласко, в общем-то, как закоренелый маньяк.

Бес ведь попал в Семнадцатый не просто так. И не только потому, что хотел для малышки Люции Эберт лучшей жизни. Об этом мало кто знал, может, только он сам, я и его близкий друг из жилых кварталов, о котором сам Черный Бог заикался крайне редко. Особенно в присутствии ребят.

Кристиан Эберт с ранней юности купался в людской крови барачных разборок и тягу к убийствам никогда не отрицал. Наоборот — почти гордился ей. Крис оказался на улице в двенадцать лет, когда отец, жестокий зверь и запойный алкаш Эберт старший, вытурил его из дома, потому что совмещать регулярный алкоголизм и воспитание ребенка непомерно дорого и энергозатратно, когда живешь в вонючих нищенских бараках. Его мать, такая же пропитая сука, как и папенька, особо о благополучии сына не чесалась и едва ли вспомнила его хоть раз с тех пор, как Эберт со скромными пожитками переступил порог дома, чтобы уйти и не вернуться.

Мальчишка был страшно упертым. Выживание будто бы струилось у него в крови огненным потоком аморальной тяги к существованию. Пусть даже и некрасивому.

Через год после ухода он первый раз переспал с двадцатилетним парнем за три помятых доллара и нашел это дело крайне занимательным, хотя партнер оказался на редкость грубым извращенцем. Зато на тройку можно было жить целую неделю. Деньги не пахнут. Эту фишку он тоже быстро просёк. В четырнадцать Бес ввязался в уличную шайку, грабившую подпольные лавки. Мелкую преступность и крупномасштабное блядство одаренный мальчик поразительно грамотно и беспалевно совмещал с отличной учебой и примерным поведением в школе. Когда Кристиану исполнилось шестнадцать, он имел на руках кровь полутора десятка ребят, перешедших дорогу уже его персональной группировке, которая кошмарила окрестности несколько лет, наёбывая полицию с феноменальной частотой и успешностью. Бес занимался сбытом наркотиков и торговал оружием, предоставлял персональные услуги, убивая заказанных ему человечков за бешеные бабки. Просидел некоторое время на героине. Кое-как выбрался. Собрался поступать в университет на искусствоведение. После расставания с парнем отправился в бар глушить горе, ужрался бренди до потери пульса, трахнул мальчиковую кису и через семь месяцев забрал Люцию Эберт, подтвердив отцовство и оформив все бумажки.

Он попал в Семнадцатый через три с половиной года, когда понял, что, будучи главой влиятельной преступной группировки, подвергает дочь опасности. На тот момент ему сравнялось всего двадцать четыре. Собрав все деньги, он увез малышку в Эстонию и пришел к Отцу, заявив, что такого бойца его конторе днем с огнем не сыскать, хоть тресни. Его впустили на тренировочный полигон с пистолетом и двадцатью семью пулями. Дали задание: зачистить территорию. Когда последняя пуля, тяжелый и смертоносный свинец, влетела точно в лоб манекена-мальчика в подтяжках и с кепочкой на голове, испытание закончилось. Ему задали весьма интригующий вопрос:

— Вы понимаете, что в перспективе убили не только ходячих мертвецов, но и вполне безобидную старушку, беременную женщину и ребенка?

— Разумеется, я это понимаю, — фыркнул Кристиан. — Но задание предполагало зачистку территории, а не вечер мировоззренческих дебатов. А если ваша безобидная старушка заражена и через три часа станет взбесившимся монстром, который вместо благодарности закусит моей трахеей? Я считаю, что с задачей справился.

Через неделю Бес вселился в полупустое убежище. Молодой, черноволосый, набравшийся прямо-таки сатанинской кондиции языкастый черт и прожженный гомик. Тогда еще серая лошадка в рядах ловецкой элиты. Лошадка, ставшая легендой после поимки Говоруна. Мало кто не слышал о Черном Боге Семнадцатого.

Он и по сей день контролировал несколько бараков, периодически покидая район Отца и нисколько не брезгуя тихими убийствами и крупными махинациями. Черный Бог очень опасен. Забудьте про то, как он щебетал с юной Люци по телефону, жуя слащавые сопли родительского обожания, и пытался за мной ухлестывать, обещая дарить пылающие над серыми высотками рассветы и звездные россыпи на бледной ладони. Мне казалось, что своими приступами альтруизма и доброты он, порой, вводит в заблуждение самого себя.

Однако его история продолжалась и сейчас.

В тот день, когда я шарахался по убежищу с головными болями, в ранние семь утра спустя неделю после отъезда, Бес вернулся в Семнадцатый и умчался на установленную встречу с Пацифистом у старого университета. Отдохнувший, довольный, как обожравшийся сметаны кот, зеленоглазый, крашеный, сильный и вооруженный до зубов. С ярким шарфом на шее, повторяющим цвет абсентового взгляда, пылающего алкоголем во мраке темного макияжа. Пацифист принял его довольно равнодушно, но если сравнить это с тем, что они ранее грызлись, как собаки, пару раз не на шутку дрались и грозились друг друга поубивать, это казалось почти идиллией. Их чертовски роднила исключительная специфичность и непохожесть, черная трагичность прошлого и ад настоящего.

Они брели по Семнадцатому, оставляя отчетливые следы на свежевыпавшем снегу. Рич, по швам идущий от бешеной собачьей радости, резвился, нарезая большие круги вокруг хозяина и таская ему в страшной черно-алой пасти брошенную уже в который раз палку. Ходячие, словно почувствовав присутствие Беса в Семнадцатом районе, притихли в своих укрытиях и не показывали нос. Ничуть не меньше они боялись нортоновской бейсбольной биты в россыпи шурупов и гвоздей.

— Оказывается, ты… довольно адекватный, — заметил Пацифист, крупно вышагивая двухметровым титаном по снежному полю в мути зимнего утра, роняющего на землю мелкую морозную крупу. — Хоть и с головой проблемы.

— А ты прямолинеен, — усмехнулся Кристиан, отправив притащенную Ричардом корягу подальше. Доберман моментально сорвался с места и, оставив глубокий след в снегу, рванул вперед, вывалив мокрый алый язык. Под его лапами скрипели снежинки.

— Издержки профессии.

Бес осмелился. Осмелился, хотя понимал отчетливо и ясно, что может снова нарваться на драку, из которой и не факт, что выйдет живым. Не с Пацифистом ему тягаться… Не в рукопашную, по крайней мере. Он все еще опасался его провоцировать. Любопытство взяло верх.

— Скажи, Нортон, ты и правда КОИНовец? — тихо поинтересовался Кристиан, готовясь, если что, выхватить пистолет из портупеи и поставить ультиматум: либо Веласко не трогает его, либо испанские мозги украшают роскошь белоснежного полотна Семнадцатого.

Он не угадал, пистолет трогать не пришлось, ровно как и украшать снежный ковер сочностью алых брызг. А вот поражаться сказанному, теряясь в сомнительных догадках, хмурить брови и косо посматривать на Нортона…

— Всю жизнь меня учили не доверять людям и скрываться. Быть безликим. Но тебе я доверяю. Не знаю, отчего. Точнее, знаю. Но это все равно странно.

Некоторое время Пацифист шел молча, с глубоким «интересом» рассматривая белизну подножных пространств. На самом деле, он думал. Копался в воспоминаниях и немного колебался: рассказать все или сделать вид, что ему ни разу не хочется вывалить из души все то дерьмо, что накопилось в ней за два года и сжирало его каждый день. Час. Минуту. Бес послушно шел рядом и ни на чем не настаивал. Он прекрасно видел, что Веласко собирается с мыслями. Если он не пристрелил его минуту назад, значит лед прочный, и идти по нему можно. Наконец, Нортон заговорил, замедлив шаг:

— Я проработал в КОИН девятнадцать лет. Мое имя — Экзекутор, и Пацифистом я стал только ради того, чтобы оттянуть момент, когда меня пристрелят. Я исполнитель, Бес.

Кристиан сглотнул. Получилось шумно. Ричард притащил в зубах корягу, но остался без хозяйского внимания. Проскулив, доберман продолжил нарезать круги по снегу и ловить пастью снежинки, вальсирующие в безветренной тишине, разбавляемой лишь низким голосом с испанским акцентом.

— Я исполнитель, Бес. Приводил в действие смертный приговор, если хочешь знать. Последние семь лет работы руководил КОСН — Карательным Отрядом Специального Назначения. Я в бегах. Половина Карательной Организации хочет моей смерти и вполне заслуженно. Не удивлюсь, если за нами следят. Даже здесь и сейчас.

Внезапно Черный Бог замер на месте и тихо выругался. Его редко терзали угрызения совести и приступы моральных порывов, далеко не часто волновали чувства окружающих, но в этот раз… В этот раз он не выдержал. Не в отношении Пацифиста.

— Не могу так больше, — выдохнул Кристиан. — Черт возьми, Нортон, не могу!

Бес расстегнул куртку, залез в карман и протянул на раскрытой бледной ладони побитый временем и обстоятельствами жетон. Жетон, блеснувший металлом в пасмурном приглушенном свете. Чеканные буквы сливались выбитым позывным: «Фосген».

Он никогда бы не подумал, что лицо Пацифиста может меняться. Но оно изменилось. В тот момент, когда потерянная железка упала в большую руку, в черных глазах Нортона разлилась такая чудовищная боль, такая смертельная тоска и горькое отчаяние, что Черный Бог не сомневался: Экзекутора и расстрелянного им Фосгена связывало что-то очень прочное и важное. Он не сомневался также и в том, что тертое перцем и крупной солью сердце исполнителя густо обливалось кровью, и кровь жгла страшнее, чем серная кислота.

— Арчи… Господи, что я тогда наделал…

Пацифист еще долго сжимал жетон в руке и что-то тихо говорил. Потом замолчал. Слышно было только, как скрипят по снегу две пары тяжелых ботинок и лапы притихшего добермана, семенящего по дорогам Семнадцатого за Ловцами.

— Если бы я знал, что значит для тебя этот жетон, я бы отдал сразу, — виновато сказал Бес. — Так что прости. Я подозревал что-то такое. Мне бы и в голову не пришло…

— Спасибо, что вернул, — только и ответил Нортон. — Было бы хуже, если бы он пропал насовсем. У меня больше ничего нет в память о нем. Меня подставили.

Время близилось к девяти, и хмарь раннего утра развеялась. Мороз ощутимо крепчал, хватая за кожу колючими лапками. Продрогший Рич грелся на заднем сиденье черного авто, сам Кристиан нервно курил, выпуская сизый ментоловый дымок в приоткрытое окошко, а Пацифист полностью ушел в себя, сверля пустыми черными глазами белоснежную даль горизонта. Когда он вновь начал говорить, низко, тихо и монотонно, через боль и прилагая нечеловеческие усилия, Бес дернулся от неожиданности.

— Они узнали про Фосгена. Они все подстроили, — прошептал Экзекутор.

И Черный Бог потянулся за флягой с шотландским виски.

Веласко, как и предполагалось, от алкоголя не отказался.

Комментарий к Глава 30

* mein Schatzt (майн шатц) - мое сокровище\золотце

* Дождь не может идти вечно - цитата из фильма “Ворон” 1994 года. Опять рекламирую хорошее кино с весьма интересной историей съемок.

Также афиширую свою кроху-группу с ништяками, где работаю с Семнадцатым и новым ориджем, который будет публиковаться в следующем году:

https://vk.com/club173244956

Коллажик на Черного Бога:

https://vk.com/photo-173244956_456239131

========== Глава 31 ==========

Правило №13: Не прыгай в реку, не проверив дно. Не спускай курок, не прикинув последствия.

ЗР (Заметки Рудольфа): Встреча с Бесом изменила Пацифиста. Нет, знать о нем больше, чем он позволил, мы не стали. Но взгляните на испанскую морду дона Веласко и сразу поймете: Черный Бог вывернул его душу и привязал к себе невидимой цепью покрепче, чем добермана по имени Ричи.

— Они узнали про Фосгена. Они все подстроили, — прошептал Экзекутор чуть слышно. — Я подумать не мог, что все так получится. Что он умрет. Я вообще не должен был заниматься этим делом и исполнять приговор…

И Черный Бог, объективно оценив сложившийся пиздец, потянулся за флягой с шотландским виски.

Веласко, как и предполагалось, от алкоголя не отказался, немало удивив Беса, которого, как знает каждый в Районе №17, удивить практически невозможно. Нортон выпил, не поморщившись, явно со знанием дела. И в пасмурной холодной тишине зимы Семнадцатого зазвучал его низкий, абсолютно равнодушный монотонный голос. Этим утром Пацифист говорил больше, чем за два последних года, проведенных в бесконечных бегах от смерти и попытках удержаться на плаву, сохранить пошатнувшийся рассудок, искалеченный страшной трагедией. Хотя, признаться, его пугала собственная откровенность и болтливость, противоречащая КОИНовской выправке и недоверчивому нраву.

— Он всегда хотел, чтобы я жил, — сказал Нортон. — Я бы давно застрелился. Смерти и боли я боюсь в последнюю очередь.

Пацифист, сорокадвухлетняя машина для убийства, смесь дури и приступов отстраненного равнодушия, когда-то родился в испанском городе Валенсия под именем Нортон Веласко в семье военного. Матери он никогда не знал и, надо сказать, никогда не расстраивался по этому поводу, вполне удовлетворяясь постоянной муштрой и бесконечным контролем со стороны отца-одиночки, который, несмотря на припадки злости, сына любил и надежды на него возлагал чуть ли не космических масштабов. Учился мальчик прилежно, на твердый «середнячок», в отличие от вашего рогатого слуги, едва тянувшего школьную программу, ни с кем особо не дружил, держался особняком. За черноглазым смуглым мальчиком, выкупанным в лучах испанского солнца и жара, никогда не замечали не то что жестокости, но и мелких шалостей. Шелковый ребенок — не сын, а золотая мечта, наивно хлопающая длинными ресницами. Ни единого повода, что мог бы расстроить «чувствительную» душеньку Мануэля Веласко, готовившегося подать в отставку.

Все изменилось, когда Нортон ушел на службу. Мало кого не пугала равнодушная исполнительность молодого испано-американца, которого не ломали и самые тяжелые испытания. Не спать несколько суток, стоя с автоматом наперевес? Легко! Ползти по уши в грязи с оружием в зубах, почти ничего перед собой не видя? Эй, придумайте что-нибудь поинтереснее для этого титана! Двухметровый амбал с улиточным диапазоном эмоций быстро заинтересовал начальство, выделяясь на общем фоне испанской солдатни. Пара лет в армии, контрактная служба, ад в одной из многочисленных горячих точек, предложение пойти в КОИН. Равнодушное согласие, новая форма и свеженькие погоны на плечах с удостоверением КОИНовца в кармане.

Он попал в Карательную Организацию, Исполняющую Наказания, феноменально рано. В двадцать три года парни там разве что полы намывали и корзинки с мусором выносили, если очень-очень сильно повезет или родственничек в Организации затеряется. Нортон же не только заслужил место в КОИН без посторонней помощи, но и взялся за дело с прежней безоговорочной исполнительностью, показав себя снова, расследуя одно дело за другим оперативно и качественно. Качественно настолько, что последние семь лет работы в этой богадельне командовал Карательным Отрядом Специального Назначения — КОСН, получив позывной «Экзекутор» и разбирая самые сложные и опасные дела в районах, попутно занимая одну из тяжелейших и противоречивых должностей в Организации — должность исполнителя. Именно тогда, за три года до чехарды в бегах от КОИН, он покинул Испанию и лично отправился расследовать очередное мутное дело прямиков в адовый Девятый Район, гремевший в то время на всю округу серией жестоких убийств и поставками человеческих органов на черный рынок, по сей день держащийся монополистом в сфере преступной экономики.

Каким бы матерым волком КОИНа ни числился Экзекутор, к районной жизни он не имел никакого отношения, обычно занимая курирующее положение и организуя расследование «сверху». В Девятом крутиться — не приговор исполнять, пуская пулю правосудия в тело преступника. Тогда-то КОИН и вышли на Фосгена, согласившегося предоставить им всяческие услуги за весьма внушительный счет на банковской карточке и некоторые привилегии. Арчи Беннет был тем еще уникумом, валящим все живое и неживое не только свинцом, но и смертоносным газом. А еще он оказался редкостной занозой в заднице, ворвавшись в жизнь Экзекутора бешеным вихрем с горящими смеющимися глазами и черной патлатой головой.

Нортон успел тысячу раз пожалеть о том, что ему выпала участь работать с этим языкастым змеёнышем двадцати семи лет от роду — на десять лет младше него самого. Фосген не затыкался ни на минуту, бесконечно много травя шутки, балуясь каннабисом* и очень двусмысленно посматривая в сторону мрачного «босса», с хмурой миной слоняющегося по району черной тенью КОИНовского правосудия. Дело и вправду оказалось опасным и из ряда вон выходящим. Они здорово рисковали, отказавшись от подкрепления, чтобы не привлекать внимания.

Фосген таскался за ним, как собачонка на привязи, не отступая ни на шаг. Паршивец спал крайне чутко и не позволял Экзекутору дать съебастиана*, чтобы поработать в одиночку. Сначала Веласко злился, холодно отчитывая Арчи за исключительную прилипчивость и настырность. Потом пыхтел, как ёж, но, скрепя сердце, позволял сопровождать себя при условии торжества гробовой тишины и отсутствия идиотских шуток. А через пару недель расследования Нортон вдруг понял, что в обществе болтливого задиры Фосгена ему гораздо комфортнее, чем в таком привычном лютом одиночестве. И, надо сказать, это не на шутку его смутило. Ввергло в ступор. Ударило по голове чем-то совсем новым — впервые за тридцать семь лет жизни.

Экзекутор потрясающе контролировал эмоции. Тогда еще он был способен на это и кое-что еще.

Фосген признался первым. В одну из многочисленных ночей, проведенных в засаде под крышей давно опустевшей многоэтажки, Арчи, как всегда, травил шутки и кормил Нортона бесчисленными байками из жизни молодого и небезызвестного Ловца. Экзекутор слушал не без спокойного интереса, царапая очередную отчетную запись по делу в свете фонарика на батарейках. В этот момент его даже почти не заботило то, что расследование ползет чуть быстрее улитки. Он очень аккуратно заметил про себя, что действительно каждый раз ждет бессонных ночей с фосгеновскими рассказами и тянет дело, как может, хотя от этого гибнут ни в чем не повинные люди.

— Скажи, Нортон, у тебя есть тот человек, которого ты любишь? — спросил совершенно спокойно Арчи, поднимая живой взгляд на окаменевшее лицо Экзекутора. — Только честно.

— КОИНовцам запрещено вступать в отношения и половые связи, — озвучил заученную фразу Веласко, продолжая царапать в блокноте. — В Организации с этим строго. У нас не может быть слабых мест. Тем более, у исполнителей и командующих. А я как раз этим и занимаюсь. Если ты забыл.

— Херня все это, Экзекутор, — заметил Фосген.

— Может, и херня. Но вполне себе тянет на закон.

Повисла напряженная тишина, та самая, которая накатывает придурковатой глушью в особо неловкие моменты. Веласко отчетливо ощущал ее в те минуты на собственной шкуре. И это его раздражало, хотя, по всем законам жанра, должно было оставить равнодушным.

— А у тебя? — наконец заговорил Экзекутор, — есть такой человек?

— Ну ясен черт, есть. Больше тебе скажу: в этот самый момент он сидит перед моими глазами и насилует несчастный блокнот ручкой, хотя та перестала писать минут десять назад.

Конечно же, дон Веласко ничего ему не ответил и продолжил «насиловать» блокнот, правда, уже не ручкой, а карандашом, подточенным армейским кинжалом. Он игнорировал его столько, сколько мог. Фосген оказался куда более настойчивым, чем вообще можно было предположить. Хуже моровой язвы — не отвяжешься, сколько ни пытайся. Экзекутор уже собирался переступить через себя, написать рапорт и потребовать от начальства КОИНа нового Ловца в напарники, как случилось то, чего он явно не мог ожидать. Арчи поймал шальную пулю, пытаясь закрыть собой испанского конкистадора, пришедшего в район, чтобы подчинить его правосудию. Арчи свалился в его руки, истекая кровью. Плевал он на себя и то, что едва не погиб. «Тебя не зацепило?» — первое, что Фосген спросил тогда, прижимая к ране окровавленные руки. «Заткнись уже, придурок, последнюю кровь растеряешь», — ответил ему Экзекутор и теперь отчетливо понял, что до ужаса испугался смерти этого языкастого черта.

Испугался настолько, что собственными руками вытащил парня с того света, отвалив бешеные деньги за лечение, а потом выследил напавших и расстрелял без суда и следствия, списав все на несчастный случай и лично переступив закон, которому следовал всю свою жизнь. К нему вдруг пришло озарение. Экзекутор понял, что плевать ему на кодексы и КОИНовский целибат.

Нортон впервые в жизни кого-то полюбил. По-настоящему, с испанским размахом.

Он таскался за Фосгеном, как цепной пес. За три года скитаний по окрестным зомбилэндам дон Веласко фантастически повысил раскрываемость преступлений, и Арчи Беннет приложил к этому руку, превратившись по доброй воле в КОИНовскую ищейку. Экзекутор слукавил, когда сказал, что КОИНовцам запрещены половые связи — Нортон мог приударить, если хотел. А хотел он редко и ненадолго. Но касательно отношений исполнитель не кривил душой и действительно рисковал жизнью, связав судьбу с Фосгеном.

Три года.

Три года ему удавалось скрывать любовные шашни с Арчи Беннетом. Он уже думал о том, как уйти из Организации и податься в Ловцы — только бы остаться с Фосгеном.

А потом КОИН учуял, чем пахнет, и решил убрать парня с дороги, провернув такой фокус, что сам Экзекутор попал под жестокую раздачу, в один день лишившись всего, что имел. Дело Морфия гремело на все окрестные районы рокотом ужаса и кошмарных издевательств. Им нужно было кого-то убрать с дороги и навести тишину на своей территории хотя бы ненадолго. Экзекутора не допустили к расследованию, отправив к черту на рога с Карательным Отрядом Специального Назначения, и разложили карты самым выгодным для Организации вариантом. Их не устраивало, что Нортон Веласко таскает за собой странные слухи и портит идеальную картинку многоголового чудовища по имени КОИН. Они нашли Фосгена быстрее, чем вообще было возможно.

Он не был причастен к делу Морфия. Просто оказался не в том месте и не в то время.

Должность исполнителя в любых правоохранительных структурах самая противоречивая и грязная. Когда преступника ловят на чернухе, судят и выносят смертный приговор, в дело вступают несколько «палачей», мрачного вида помещение, из которого осужденного выносили вперед ногами, и врач. Исполнителям дается на руки увесистая папка с расследованием и время на размышления. Тот, кого больше всех зацепит жестокость и аморальность преступления, вызывается добровольцем и шпигует пулями осужденного ублюдка.*

Прочитав дело «Морфия», Экзекутор не колебался. Он со знанием дела прошел в комнату расстрела и, увидев осужденного с мешком на голове, моментально исполнил приговор с холодным безразличием в черных испанских глазах. Привычный алгоритм: выстрел, грохот падающего тела, конвульсии, заключение врача. Все как положено.

Только когда КОИНовская верхушка зашла в помещение и показательно сняла с головы покойника мешок, Экзекутор сделал то, о чем руководство и подумать не могло. Нортон молча расстрелял и врача, и девятерых офицеров КОИН, и всех тех, кто отчаянно пытался удержать его внутри помещения. Бессмысленно было пытаться преградить дорогу испанскому быку с налитыми кровью взбешенными глазами. Все равно что шею в гарроту* добровольно сунуть и ногами подрыгать.

Осознание смерти Фосгена пришло чуть позже.

Экзекутор почти не сомневался в том, что слетит с катушек. Лишь каким-то чудом он удержал чистоту рассудка и пустился в бега от КОИН, попутно убивая всякого ее представителя и поливая смерть Фосгена и собственными слезами, и кровью искупления. Он продолжал мстить уже два года — с тех самых пор, как покинул Организацию и пустился в бега, назвавшись впоследствии Пацифистом и укрывшись в Семнадцатом. Фосген до сих пор снился ему. И Нортон всей душой ненавидел себя за то, что не смог в свое время отказать Арчи. Он собственным руками утащил его на дно.

— Я знаю, почему доверяю тебе. Ты чем-то напоминаешь мне Фосгена. Он точно также таскался за мной, наступал на пятки и выводил из себя. Поначалу.

Бес отвел взгляд и закурил. Ему казалось, будто бы невидимая рука сжала горло: «Ну только, сука, рыпнись теперь в его сторону!». Конечно же, Пацифист моментально его раскусил. Под маской холодного безразличия скрывался острый ум и холодный взгляд, замечающий любую мелочь.

— Но я понятия не имею, почему вывалил тебе все это. Историю Экзекутора и Фосгена никто не знает. Только Отец. И ты теперь. Наверное, совсем скоро пуля все-таки найдет меня, — выдохнул Веласко. — Я заслужил самой жестокой смерти.

Бес выбросил окурок в едва раскрытое окно и сжал предплечье Пацифиста, отчетливо видя, как влажно блеснули черные испанские глаза. Ему было больно смотреть на то, как самый сильный человек из всех, что он когда-либо видел, так жестоко ломался под напором обстоятельств и страшной трагедии. Он хотел помочь.

— Ты все еще любишь его? — спросил Кристиан.

— Я не знаю. Единственное чувство, которое меня сжирает — чувство вины. Я убил всех, кто был причастен к его смерти, но ведь от этого он не вернется ко мне, так?..

Снег усилился и завихрился белым кружевом в пасмурном свете давно наступившего утра. Глаза Экзекутора больше не блестели соленой влагой, и в них по-прежнему горело холодным огнем черное безразличие ко всему происходящему. Видимо, не только возраст плеснул первую седину в волнистые жуковые волосы. Теперь Кристиан все понимал.

— Мне просто хочется тихой жизни. Несмотря ни на что. Я устал убивать, — тихо прозвучал глубокий низкий голос Пацифиста. — Хочется умереть Ловцом, бороться с вирусом, продолжая дело Фосгена, и ощущать себя хотя бы немного… настоящим. Создавать видимость существования. Он хотел этого.

— Ты не один, Нортон, — крепче сжал его предплечье Черный Бог.

— Gracias.*

И уже тогда Бес всем своим сатанинским нутром чувствовал, что попадет под раздачу точно так же, как однажды попал Фосген. Он знал, к чему все это приведет. Знал о том, что их неоднократно видели вдвоем под пасмурным, вечно нелюдимым небом Семнадцатого, но все равно продолжал ходить за Экзекутором, изо всех сил пытаясь прикрыть его спину.

Он разрывался между Люцией, должностью Ловца и тягой к Веласко.

Черный Бог уже давно не испытывал ничего подобного.

В конце концов, все сложилось так, как я и предполагал, неплохо зная Кристиана Эберта. Последние три недели разыгравшейся морозной зимы они с Веласко постоянно ошивались по Семнадцатому вдвоем, выполняя поручения Отца и контролируя территорию. КОИН на время притихли, позволив Нортону совсем ненадолго выдохнуть и отвлечься от мрачных мыслей, сжирающих его изо дня в день.

На днях я и вовсе подорвался за рабочим столом, когда телефон завибрировал сообщением, и не каким-нибудь бесконечным спамом из оперы «Набери номер и выиграй миллион», «Перебрось десятку на счет», «Вы стали участником розыгрыша фарфоровых пенисов в гжельской росписи с кристаллами Сваровски», а фотографией от самого Черного Бога. С экрана телефона Эберт блистал улыбкой в тридцать два с чашкой кофе и сигаретой между пальцами. Бес слал фотку из убежища Пацифиста. Хозяин и сам на снимке маячил — лежал, развалившись, на сложенном диване с книжкой Ортега-и-Гассета на лице. Надо думать, Нортон здорово доверял нашему другу-оккультисту, раз беспечно спал в его присутствии и вообще пустил к себе. Более того — позволил курить в помещении, хотя на дух не переносил табак. Ухмыляюсь и строчу ответку.

Hirsch92_RudAlt: Как он тебя вообще на порог пустил, нехристь?)) Времени даром не теряешь, смотрю.

BlackGod666_el_Diablo: У нас, девочек, свои секретики ;)

Hirsch92_RudAlt: И все-таки, Бес. В каких вы отношениях?)

BlackGod666_el_Diablo: Хотел бы я сам знать, Альтман. Поверь, хотел бы. По крайней мере, он мне доверяет.

BlackGod666_el_Diablo: Подними Билла к шести утра, Пацифист уезжает на задание в ночь, так что я один. Пусть возьмет снайперку.

Hirsch92_RudAlt: Никуда он, блядь, с тобой не поедет!

Hirsch92_RudAlt: …

Hirsch92_RudAlt: Сучий потрох ><

Hirsch92_RudAlt: Если с его головы хотя бы волос упадет, я тебя на лоскуты порежу и скормлю твоей блядской псине. Я не шучу.

BlackGod666_el_Diablo: Amen! *

Утром он действительно явился и уже ждал Билла на улице, сидя по привычке на капоте черного автомобиля и затягиваясь ментоловой сигаретой, когда Хромой закидывал за спину тяжелый рюкзак и распихивал по карманам патроны. И почему-то меня гнетут нехорошие, черные мысли, а нежелание отпускать мальчишку сводит с ума. Перед самым выходом я хватаю его за руку, разворачиваю к себе и крепко целую в губы, не справляясь с нарастающей паникой.

— Все будет нормально, Дольф, — уверяет Билл. — Я могу постоять за себя. К тому же, со мной Бес и оружие. Перестань так меня опекать.

Его слова цепляют за живое. Если бы он не собирался уйти сейчас, я бы не без удовольствия закатил истерику и, возможно, нарвался на ссору, но за порог бы не пустил. Мы и так стали часто собачиться по поводу его выходов на задание. Я все еще не мог воспринимать его, как равного себе Ловца, и старался всячески уберечь Вайнберга от работы в Семнадцатом, провоцируя приступы бешенства с его стороны.

— Возьми мою машину, — наконец настаиваю я. — Там валяется штук десять противопехоток. Пожалуйста.

— Я вернусь, обещаю, — соглашается Билл и обнимает меня перед тем, как выйти из убежища и рвануть за Бесом в темноте раннего утра на лимонном монстре.

Я еще не знал, к чему все это приведет. Какая заварушка начнется буквально через несколько часов, когда в районе загремит перестрелка и шарахнут первые взрывы. Наверное, именно в тот момент, когда первая пуля прошила морозный воздух с воющим свистом, не задев Хромого каким-то сверхъестественным чудом, я выронил из рук старую кружку, и та вдребезги разбилась, разлетевшись на крошево осколков в кофейных подтеках.

— Если с тобой что-то случится, Билл… Как мне жить дальше, если тебя не станет?..

Комментарий к Глава 31

* Каннабис - то же, что и марихуана.

* Дать съебастиана - устойчивое выражение, обозначающее неожиданный побег. Родилось оно летом на лагерной практике, когда мы с начальством завели кота по имени Себастиан (он же Семён). Когда кот стал периодически сбегать, стал Съебастианом. Здесь и появилась данная чудо-фраза.

* Ситуация с исполнителями имеет реальную основу. Как-то раз я поинтересовался у преподавателя, в прошлом работавшего в правоохранительных, кто и по какому принципу расстреливал приговоренных к смерти до моратория . Услышал именно эту историю. К слову, тогда я и придумал Пацифиста-Экзекутора. Изначально это был полицейский с позывным “Фараон”, который лишился семьи из-за ходячих и отправился в Семнадцатый. Как по мне, нынешний вариант эпичнее.

* Гаррота - испанское орудие казни, удушающее человека.

* Gracias - спасибо (исп).

* Amen - аминь (лат).

Также обратите внимание на ник Беса - BlackGod666_el_Diablo. El Diablo - сатана, черт, бес на испанском. Чувствуете влияние Пацифиста?)

========== Глава 32 ==========

Правило №41: Если играешь со спичками, надо помнить о том, что можешь обжечься.*

Правило №82: А когда охуенному пацану становится страшно, он может застрелить какого-нибудь пидора.*

ЗР (Заметки Рудольфа): Пацифист оказался самым опасным парнем из всех, что я знал, ведь если Бес пугал тем, что периодически слетал с катушек и творил сущую жуть, Нортон мог зверствовать с холодным равнодушием. Он без раздумий убивал каждого, кто переходил ему дорогу, и только, блядь, попробуйте его остановить.

В тот момент, когда Билл вышел за двери, махнув рукой на прощание, завел внедорожник и рванул вслед за Бесом, скрипя по снегу зимней резиной, я еще долго стоял на пороге и смотрел в бесконечность белого декаброго плена, поглотившего мутью два автомобиля и мою детскую надежду на то, что история Семнадцатого станет хотя бы на йоту светлее.

Глупо было рассчитывать на то, что все будет хорошо в этом бесконечном аду. Что они действительно уедут только для того, чтобы переустановить камеры видеонаблюдения, и вернутся потом в целости и сохранности. Оба. Бесценный напарник и юный любовник. И в тот самый момент, когда моя рука предательски дрогнула, а кружка разлетелась вдребезги, испоганив острыми осколками и остатками кофе вылизанный Биллом пол, я вдруг вспомнил о том, что был крещен в католичестве и, вообще-то, помню Pater noster, qui es in caelis.*

Мне стало по-настоящему страшно и дико от одной только мысли: каждый рейд Хромой рискует головой и совсем не факт, что сможет вернуться ко мне — не то что невредимым, но хотя бы живым. Я ведь по-настоящему полюбил его. Даже сильнее, чем тех ребят из далекого детства и юности, чем Якудзу, о которой редко вспоминал после разрыва. Полюбил за каждый шрам на теле и веснушчатую крупу на болезненно-бледной коже, с которой сошел летний загар. За растрепанные светлые волосы в дурацком хвостике и акварельно-голубой взгляд слишком рано повзрослевшего парня. За порох под ногтями и грубые пальцы, искалеченную ногу и вечно потрескавшиеся шершавые губы, редкую колючую щетину на лице. За то, что он каждую ночь перетягивал себе одеяло и спал под ним с головой, уткнувшись мне под бок, когда я мерз, как псина. За маниакальную дотошность и страшные ловецкие приходы. За каждую выпущенную пулю. За все, блядь. Ein und Alles…*

«Pater noster…»

— Только не промахивайся, — тихо шепчу в тишину и обреченно закрываю глаза, пуская в волосы пальцы и сжимая пряди до отрезвляющей боли. — Прошу, только, блядь, не промахивайся…

Я смотрю на осколки и ощущаю, как саднит в груди и стучит пулеметной очередью в висках. Я просто надеюсь, что еще застану его сегодня рядом. И, видит Бог, в масштабах Семнадцатого это очень большая просьба. Почти наглость и наверняка святотатство.

Тем ранним холодным утром в абсолютной тишине Бес вышагивал с Биллом нога в ногу, равнодушно оглядываясь по сторонам, выряженным в роскошь белого морозного полотна. В этот раз они вышли в рейд без Ричи — пару дней назад тот, разбесившись в снегу, наступил лапой на ржавый гвоздь и теперь прихрамывал, сильно припадая на переднюю и озлобленно рыча. Они вышли в рейд, и Кристиана почти изначально напрягала атмосфера в районе. Раздражала естественная до неестественности тишина, ощущение чужих взглядов и чье-то острое, как бритвенное лезвие, внимание к каждому сделанному шагу. Чье-то неистовое желание спустить курок и пустить пулю в теплоту мозга.

Билл и сам понимал: что-то идет не так, как должно. Его беспокоила молчаливость Черного Бога, травившего обычно кислотные шуточки и подъёбывавшего его по поводу и без. В любом другом случае он успел бы довести бедняжку Хромого до белого каления и истерического припадка, едва увидев не прикрытые шарфом алые засосы на бледной шее. Беспокоило то, как бегал его едкий зеленый взгляд, как у глаз собирались морщинки подозрений и как напряжена была каждая его мышца. Хромой сжал пистолет в кармане куртки. Послышался тихий щелчок снятого с предохранителя оружия. Воздух горько запах кровью, которой еще предстояло пролиться.

— Знаешь, мой юный дружок Билл, а ведь мы здесь совсем не одни, — наконец заговорил Бес, мягко растягивая губы в спокойной улыбке с оттенком обреченности. — Как ты себя чувствуешь сегодня, золотце? Нога не сильно беспокоит, надеюсь?

— О чем ты?.. — не хотел понимать Вайнберг, хотя подсознательно уже все раскидал, как покерные карты в дыму дорогих сигар и золотистых каплях виски.

— Видишь ли, — вздохнул Черный Бог, — я пообещал Оленю, что у тебя с головы и волос не упадет, а нарушать обещание как-то побаиваюсь — твой немец в последнее время совсем озверел. Не узнаю я душку Дольфа в этом рейхсфюрере…. Интуиция мне нежно подсказывает, что вернется отсюда только один. Тебе нужно бежать, дружок. Уверен, сразу меня не убьют. Не за мной они пришли.

— Крис…

— Даже не думай.

Бес улыбнулся почти беспечно. Будто бы ему снова стало шестнадцать, он получил пачку денег за голову большой шишки, прикарманил дозняк качественного героина с бутылкой шикарного бухла в придачу, а в постели его уже ждали два молоденьких парня с раздвинутыми ногами и горящим в глазах желанием.

— В Семнадцатом есть только два человека, которым не развяжешь язык пытками, — сказал он, не поменявшись в лице. — Если Пацифиста этому учили всю жизнь, то я просто с ебенцой. Надеюсь, ты меня услышал. Что у тебя с патронами? Бензина хватит?

— Блядь, Бес! Притормози!

Тормозить Бес, конечно же, решительно не собирался. В последнюю очередь он беспокоился о себе. В тот момент, когда в затылок Черного Бога смотрело дуло винтовки, он парился лишь о том, чтобы Билл вернулся из этого места живым. О том, чтобы у Люции все было хорошо, а КОИН не добрался до дона Веласко. Того самого дона Веласко, что за пару месяцев разворотил обсидиановую душу Эберта и уютно в ней обосновался.

— Им… им Нортон нужен… Постарайся удержать его от глупостей и не дай сорваться за мной в одиночку. Убеди его. Если он не взбесится, то все получится. Если я не безразличен ему, он вытащит меня даже с того света. Он знает, что делать.

— Так ты и Пацифист… У вас все… настолько серьезно?

— Мне хочется в это верить. Не дай ему умереть от пули, и это станет моим пожизненным ловецким долгом перед тобой.

— Да. Бес, пожалуйся, не дури…

— Беги, — прошептал он, обреченно прикрывая глаза и сжимая руки в кулаки. — Помоги мне, Билл.

И район дрогнул от выстрелов.

Морозная тишина лопнула от пальбы и криков, от рокота взрыва. Снег окрасился красным и черным — порохом и каплями крови, растапливающими хрустящий наст живительным теплом. Щелчок курка, секунда, выстрел, грохот тела, падающего головой вниз с высоты пятого этажа. Раздавшийся рев ошарашенных наемников.

«Это была Святая, черт возьми! Это, блядь, была Святая! Убейте его кто-нибудь!»

«И КОИН убьет тебя!»

«Бедлам, пригнись! Он опять стреляет!»

«Брось гранату! Черт, не в него! Рядом! Заставь его открыться, но он должен жить!»

Стоило Бесу убить второго точным попаданием в голову, как граната прилетела на снежное поле и рванула, разлетевшись веселыми брызгами жизнерадостных осколков, ударивших в спину Билла редкой, но такой жгучей шрапнелью. Эберт кинулся в сторону, оступился, упал, накрыв голову руками, тут же встал, навел пистолет…

Встал и, не успев нажать на курок и пустить пулю в голову Голоса, рухнул в снег, пошатнувшись и простонав.

Джинса пропиталась кровью почти моментально. Он отчетливо ощущал ввинтившийся в мышцы свинец, чудом не повредивший кость, но, черт возьми, как же горела расцветающая кровавой розой дьявольская боль! Бес и не почувствовал, как в шею влетел дротик с транквилизатором, не понял, почему пистолет выпал из руки, а попытки подняться на ноги оказались бессмысленными. Почему отказало тело и поплыло сознание, завихряясь болью, бредом и инстинктивным страхом. Черный Бог упал в белый снег, окропленный красным.

Он был чертовски сильным. Бес почти не ощущал собственное тело, но прекрасно видел, как лимонный внедорожник рванул с места и быстро исчез в утренней хмари. Слышал приближающийся скрип четырех пар армейских ботинок, незнакомые голоса, шорох белых маскировочных плащей.

«Люция, девочка…»

— Ты уверен, что можно подходить? — спросил кто-то, замедлив шаг.

— Эта доза транквилизатора и лошадь свалит, — послышался ответ, — его только зовут Богом. На деле уязвимый ублюдок. Спорим, Боги и боль чувствуют?

Бес едва сознание не потерял, получив армейским ботинком в лицо, но чудом выдержал. Глухо простонал, отплевался кровью и прошипел. Тот, кто ударил, присел перед обездвиженным Эбертом и брезгливо поморщился, наблюдая за тем, как на белой коже наливался чернотой жуткий синяк. Ему стало не по себе от сатанинской злости, плясавшей легионом демонов в ядовитых глазах.

— Вяжем и уходим. Пора передавать горячие приветы Экзекутору.

— Твоя правда. Достань веревку, Голос. Если сюда явится Веласко, хоронить нас будут в закрытых гробах…

Я увидел приближающийся внедорожник раньше, чем ожидал. Вышел курить на свежий, колючий морозный воздух, потому что голова раскалывалась от раздирающих ее жутких мыслей, и тошнота подкатывала к горлу. Страх, мерзкие предчувствия и накрученные кошмары червями копошились внизу живота, и от всей этой хуйни у меня предательски подкашивались ноги. И когда сигарета почти истлела, оставив табака на две затяжки, когда начала жечь пальцы, появился он: резво мчащийся лимонный внедорожник, весело скрипящий шинами по заснеженному асфальту. Я даже забинтованной рукой махнул, сияя счастливой немецкой мордой, как новенький эсэсовский орден.

Отлегло от сердца у меня ненадолго.

Билл спокойно остановился и заглушил мотор. Не спеша открыл дверь, но когда вышел, весь взмыленный, бледный, как покойник, с окровавленным лицом, в драной куртке, я кинулся к нему, как сумасшедший.

Хромой едва на ногах стоял, тяжело дыша. Он буквально рухнул мне в руки и повис мертвым грузом, цепляясь за растянутую майку и вжимаясь мокрым от крови и ледяной испарины лицом в грудь. Вайнберг и слова не смог вымолвить, пока не сполз на диван, уделывая обивку насмерть. Раны оказались неглубокими, и к Богомолу ехать не нужно, но подсказывало мне что-то отчетливо и ясно: Билл далеко не ранением напуган, раз его белые шершавые губы все еще дрожат, а в нежно-голубых глазах стоит неподдельный страх.

— КОИН взяли Беса, — наконец сказал он тихим подавленным голосом, безразлично рассматривая окровавленную вату, пропитанную перекисью, в моих руках. — Дело хуже, чем мы думали. В этот раз с ними были не те мелкие сошки с игрушечным оружием… Это были Ловцы, Дольф. Профессионалы, мать их. Начали стрелять и шмальнули гранатой. Они знали, что делают. Каждый, блядь, шаг просчитали…

— Нужно всех поднимать. Собирать ребят, просить подкрепление и вытаскивать Беса как можно скорее.

Билл отрицательно покачал головой и взял меня за руку, глядя в глаза. Видит Бог, сейчас в его взгляде было больше мудрости и опыта, чем у прожженного вояки. Он прекрасно понимал, что сейчас слишком рискованно переть на рожон и подвергать опасности наших ребят просто так. Хромой знал: один в поле не воин, но геройствовать всем скопом — собственноручно копать могилу и примерять цинковый гроб.

— Мне нужно поговорить с Пацифистом. И чем быстрее, тем лучше. Я уверен, что КОИН потребует Нортона в обмен на Криса. Если не запросит больше…

Я, кивнув, тут же набрал Нортону, осознавая всю кошмарность ситуации. Он ответил низким, уставшим голосом после трех гудков и сбросил ровно через 7 секунд, едва услышав позывной «Бес», чтобы явиться к моему убежищу через 52 минуты на огромном армейском внедорожнике, хотя я до последнего думал, что дон ходит пешком и прелестями жизни в виде транспорта категорически брезгует. Черный Бог набросил на шею Пацифиста ошейник и все крепче сжимал поводок: равнодушного титана подкосила новость о Эберте. И я понятия не имею, как вообще можно приручить этого двухметрового зверя, который чуть было не снес мне в свое время голову битой.

Билл устало лежал рядом до момента прибытия Нортона, опустив голову на мое плечо. Он был все так же бледен, но теперь кровь из ран лишь слабо сочилась и засыхала липкой пленкой. Минуты спокойствия и тишины наконец ударили по нему жутковатым безразличием и отрешенностью, мутившимися в глазах. Из одежды на Хромом были лишь потрепанные спортивки, позволяющие не чувствовать боль — неглубокие порезы от мелких осколков ползли по ногам, рукам, алели свежими ранками на лице. Мне стало дурно от мысли, что металл мог прилететь в глаза. Стало страшно, потому что граната могла упасть ему под ноги и разорвать на куски, украсив снег горячими ошметками и раздробленной костью.

Хромой не винил себя за произошедшее, но его доводило до пассивного бешенства осознание того, что время идет, а ситуация не меняется, что он все еще слаб и неопытен для чего-то более серьезного, нежели бесконечные разведки, шатание по району в поисках следов покойников и охота на подбитых Калек. Ему было всего восемнадцать. Он попал в Семнадцатый слишком, слишком рано. За что и платил.

— Рудольф? — внезапно позвал он.

— Ну?

— Знаешь, я чертовски боялся, что больше тебя не увижу. Я все чаще думаю, — продолжил тихо Хромой, выдыхая мне в шею, — что и снова бросился бы на запад, чтобы ты нашел меня и забрал к себе. Плевать на ногу. На все плевать. Мне далеко до Беса или Якудзы, но спасибо, что остался со мной. Что вернулся из Штутгарта, заплатив так дорого.

— Черт, Билл…

Я чувствую, как в горле застревает комок, а норовящие пролиться слезы жгут солью тревоги и страха глаза, как предательски режет сердце, пропустившее удар, отчаянно надеясь, что Вайнберг не замечает этого. Он ведь, конечно же, знал о том, что три года меня связывали с Бесом совместные вылазки и извращенные двусторонние подкаты: постоянные с его стороны и периодические от меня, когда доводилось перепить или словить приход. Знал, что я регулярно трахался с Якудзой и не раз думал о том, что с ней неплохо бы переспать снова. Билл прекрасно понимал, что во многом уступает Ловцам, и боялся, что я брошу его и отправлю в жилые кварталы, наигравшись. А я не могу ничего сказать, потому что не сомневаюсь: такие чувства испытываю впервые и уже не беспокоюсь за свою собачью жизнь. Хромого бы укрыть от ада Семнадцатого…

Я только снимаю очки и прижимаюсь к его обветренным губам, и он мягко отвечает, чтобы, оторвавшись, вжаться лицом в шею и выдохнуть «спасибо».

— Кроме тебя мне никто не нужен. Только пообещай беречь себя.

— Я постараюсь.

Как я и сказал, Нортон явился через 52 минуты, и в его жестких, черных испанских глазах стоял почти такой же ужас, какой полыхал два года назад — в день, когда с головы мертвого Фосгена сняли плотный мешок. Он из последних сил старался держать себя в руках, контролировать эмоции, но его бледность, тревожность и дерганность говорили о том, что справляется Веласко не так охуенно, как хотелось бы. И если в убежище он вошел молча, будто бы пытаясь отсрочить момент рассказа Билла, то стоило ему присесть, как последние нотки железного самообладания дружно устроили самоликвидацию, а кулаки сжались почти что до скрипа.

— Что с Кристианом? — тихим низким голосом спросил он, а я лишь присвистнул мысленно: дон назвал Беса по имени.

Билл курил напротив Пацифиста, оседлав стул, и медленно рассказывал спокойным голосом обо всем, что произошло в Семнадцатом за те пару часов. Рассказал, как они оба почувствовали слежку и поняли, что их нашли. Как Эберт пожертвовал собой и словил пулю, наверняка получил осколками гранаты и рухнул в снег от лошадиного дозняка транквилизатора — все это Хромой Стрелок успел увидеть, чтобы потом суметь помочь. Кажется, Веласко безоговорочно ему верил. Сказанное Биллом железобетонно аргументировал его внешний вид: трупная бледность и свежие раны. На фоне этого конкистадора парень выглядел хрупким, как фарфоровая статуэтка.

— Поэтому, — произнес Хромой с холодной решительностью, не терпящей оспаривания, — прежде нужно все обдумать, как следует. Поспешностью мы можем только навредить Бесу. Он взял с меня слово, что я удержу тебя от дури, Нортон. И поверь, если ты попытаешься сбежать в одиночку, я прострелю тебе колено.

Пацифист сидел на месте и буравил Билла черным взглядом беспокойных глаз. Нет, он каким-то чудом не слетел с тормозов и все еще ухитрялся держать себя в руках, хотя сам я думал о том, что не выдержал бы и попытался сбежать. С простреленными ногами бы пополз за Хромым в случае чего. Нет, Веласко был гораздо, гораздо сильнее и мудрее нас.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — заверил я дона. — Семнадцатый поднимется за Беса горой и примет грудью все пули, летящие в твою сторону. Ты Ловец. Ты — собственность района, и никакая блядь не посмеет пристрелить тебя на этой территории.

И в этот момент телефон Пацифиста чирикнул входящим сообщением. Как только он снял блокировку и открыл вкладку, его лицо моментально поменяло выражение, сменив угасающий страх и робкую веру в лучшее на сатанинское бешенство и неподдельный ужас, вспыхнувший черным огнем в его глазах.

Napalm67_XXX: Через пять дней ждем у разбитого фонтана на рассвете. Твоя жизнь и Говорун в обмен на Черного Бога. А до тех пор он будет страдать каждую секунду и мечтать о смерти, Экзекутор. Он будет медленно и мучительно подыхать, если ты начнешь фокусничать.

— Напалм захлебнется кровью, — прошипел Пацифист. — Рождественскую елку украсят его блядские кишки.

В этот самый момент мы ни секунды не сомневались в его словах.

Нортон не из тех ребят, кто умел шутить и давать пустые обещания.

Комментарий к Глава 32

* “Если играешь со спичками, надо помнить о том, что можешь обжечься” - эту фразу в фильме Квентина Тарантино “Криминальное чтиво” произносит Винсент Вега (тут идут мои лучи обожания)

* “А когда охуенному пацану становится страшно, он может застрелить какого-нибудь пидора” - слова Джулса из этого же фильма.

* Pater noster, qui es in caelis - Отче наш, сущий на небесах (патер ностер кви эс ин цэлис) (лат)

* Ein und Alles - Мое все (айн унд аллес)

Всех сердечно поздравляю с наступающим и желаю встретить Новый год в тёплом кругу)) 2019, не повторяй ошибок 2018-го!

Спасибо за то, что читаете меня ;)

Это придает мне колоссальных сил и массу вдохновения ~

Пы.Сы.С этого момента открывается заключительная арка Семнадцатого. Еще несколько глав (примерно 4-5, посмотрим, + экстрой выпуск всех правил, ОПР, ЗР и т.д.) и все, и конец эпопеи.

Полагаю, примерно с февраля, сразу после выпуска последней главы Района №17, начну публиковать фэнтези макси-оридж.

========== Глава 33 ==========

Правило №101: Самое темное место под фонарем. (Древняя китайская пословица и первое из десятков Правил, введенных Хромым в Кодекс Семнадцатого).

Правило №108: Говорун — собственность Района №17 и его Ловцов, и ни одни загребущие руки не имеют права посягнуть на то, что принадлежит нам.

ЗР (Заметки Рудольфа): Но история учит нас, что время от времени судьба протягивает дерзким свою длань.*

Представьте перед собой на минуту черную морду разъяренного боевого быка, сверлящего бешеными, налитыми кровью глазами машущего красной тряпкой матадора. Представьте, как под ритмичный пасодобль* полтонны живого веса рвет с места, поднимая песочную пыль, как вскидывает страшные рога и вбивает в стенку арены несчастного мужичка в обтягивающих блестящих шмотках, а тот только вскрикивает, дрыгает ногами, жирно харкая кровью, и сиюминутно врезает дуба.*

И хотя матадор со шпагой еще не маячил перед взором Нортона и мулету* в руках не держал, раскаляя ярость, черные испанские глаза Веласко, как мне кажется, стали напоминать два горящих обсидиановым мраком провала на лице. Лице, давно уже потерявшем начищенную бронзу солнечной Валенсии.

Его холодный, накапливающийся глубоко внутри гнев был страшен, и я понятия не имел, ЧТО сделает с Напалмом и всей его шоблой Пацифист. Одно я знал точно: КОИНовскому офицеру и мелким сошкам на побегушках едва ли удастся пережить встречу с Экзекутором. Парни здорово ошиблись, когда решили подразнить Нортона интригующим видео. Парни, видимо, надеялись, что все пройдет как по маслу, и им позволят жить или хотя бы быстро умереть.

На следующий вечер после того, как сам Нортон узнал о пленении Эберта и назначенной за его жизнь цене, а мы начали скакать по Семнадцатому, собирая ребят с одной и той же фразой «У Оленя в семь ежедневно, некогда объяснять, Беса взяли», телефон Веласко чирикнул смской. В прикрепленном файле оказалось не что иное, как то самое минутное видео, снятое на полупустом грязном складе, и мы увидели его вместе. Я, Билл, Пацифист и Малыш, Якудза и Птичка, вернувшийся и ничуть не изменившийся Каспер, даже доберман Рич, вытащенный из Бесова убежища Нортоном и теперь не отходящий от него ни на шаг. Уже после первых трех секунд просмотра стало понятно, что дело принимает до крайности паршивый оборот. На этот раз Эберт вляпался по самые яйца, и мы, словно скрепленные круговой порукой и древним законом кровной мести, сами рисковали задницей, ввязываясь в настоящую кровавую мясорубку.

Ролик начался. В громадном помещении, пасмурно освещенном дневным светом из узких вытянутых окон, помимо старых ящиков, мешков с цементом и пары сожранных ржавчиной кадиллаков был привязанный к стулу Бес, ухмыляющийся Напалм и кто-то, скачущий с камерой по периметру. Поверьте, если вы однажды удостоились чести увидеть вживую Кристиана Эберта, то уже никогда не сможете спутать его с кем-либо еще. Невысокого роста, жилистый, с благородной мордой — настоящий породистый доберман. Черные волнистые волосы, сатанинские глаза цвета травы, на которую смотришь под ЛСД, едкая усмешка. Стойкий гонористый ублюдок. То, во что его превратили, и отдаленно не походило на Черного Бога с большой буквы.

На стуле, роняя на грудь голову, сидела перебитая до невозможности сломанная кукла, чьи волосы сбились в колтуны, а белое лицо сделалось фиолетовым, как кожа сенегальца, и заплывшим от побоев, как опухшая физиономия утопленника. Бес слабо отплевывался розовой слюной, и та стекала по подбородку, точно у бешеной собаки. Если как следует присмотреться к его окровавленным рукам, можно заметить, что у него не хватает уже двух ногтей. Если опустить взгляд, вы увидите, что пол заляпан жирными кляксами крови, а в одной из них, самой нажористой и густой, чернеющей, почти свернувшейся, белеет бесов зуб. Напалм мурлычет под нос старую песенку Стилерс Вил*, пританцовывает в такт, крутит в пальцах финский ножик и едва ли не ахает от удовольствия, закатывая глаза в садистском оргазме. Черный Бог тихо стонет и не сопротивляется. Черный Бог мелко дрожит всем телом и часто-часто дышит, а его окровавленная грудь поднимается вверх-вниз в ускоренном темпе.

— Три дня, Экзекутор, — с видом важной клювомордой птицы напоминает Напалм и почти любовно проводит ножом у самого горла Беса, демонстрируя намерения. — Три дня, и, возможно, хваленый Божок не ляжет в деревянный макинтош* с перерезанной глоткой и сложенными лапками. Он хорошо держится, Нортон. Фосген тоже долго рыпался, но ты-то помнишь, чем все закончилось. Три дня. Либо этот пидор сдохнет.

Нортон бьет кулаком по столу, и на нем дрожат чашки с дымящимся кофе, а костяшки пальцев алеют ушибом и белеют тонкой стружкой сбитой кожи. Он что-то цедит на испанском, сползает на диван, трет виски, встряхивает головой — черные волнистые волосы с проседью падают на жестокие глаза, а доберман утыкается мокрым носом в его бедро. Ребята переглядываются, Птичка отводит взгляд, Каспер начинает усиленно долбить по клавишам, пытаясь отследить место, откуда видео было сброшено. Я, даже зная о нелюбви Нортона к табаку, протягиваю ему половину тлеющей сигареты, и он с каменным лицом глубоко затягивается с тихим «gracias», чтобы выпустить дым через нос и стать еще более похожим на боевого быка с арены в Валенсии. Малыш, протягивая горько «хо-хо-хошеньки», плескает в стакан виски и опрокидывает «пятидесятку» одним махом.

Якудза продолжает колдовать над одним из своих револьверов, терзая в зубах зубочистку.

— Думаю, когда вся эта параша закончится, ты поймешь… — чуть слышно говорит ему Билл, опуская на огромное плечо испано-американца руку, такую маленькую и совсем мальчишескую рядом с лапищей Пацифиста. — Ты поймешь, что все хорошо. И будешь, блять, улыбаться сам себе из зеркала.* Мы вытащим его. Мы обязательно его спасем. За Беса каждый готов сложить голову.

Нортон лишь кивает и вбивает окурок в переполненную пепельницу. Каспер, сияя трупно-синей страшной мордой в свете ноутбука на коленках и в густом дыму сигарет, сидит по-турецки на полу и долбит по клавишам так, что это начинает раздражать. И как только я чувствую, что больше не могу слушать этот бешеный треск паучьих пальцев по пластику, сравнимый с грохотом перфоратора, он мало обнадеживающе качает головой и трет изумительную лысину.

— Хуйня какая редкостная, — обреченно выдает он, хотя, кажется, Стива не сильно удивляет расклад. — Беса держат в трех днях пути отсюда. Мы не можем так рисковать и мчать за ним даже половиной состава. Ни я, ни Малыш, ни даже ты, Нортон… идти против Напалма такими методами — верная смерть. Придется искать Говоруна дальше. Мадемуазель Рено, дорогая моя Птичка, как восточные бараки?

Мишель держит в зубах помятую сигаретку, смотрит на нас из-под падающих на лицо светлых африканских косичек, перехваченных на лбу черной банданой в скелетах, отплясывающих жигу. Она усиленно точила свои птичьи коготки, выкрашенные в тепло-желтый цвет, вот уже минут сорок.

— Пусто, — пожимает она плечами не без сожаления и косо поглядывает на Пацифиста, которого боится сильнее, чем моих пуль, летящих в ее патлатую башку. Ее «Пусто» будто бы жалит Веласко бешеным шершнем, и он морщится. Рич вздыхает, будто понимая каждое сказанное слово, и кладет страшную морду на колено Нортона, выплевывая низкое громовое «вуф», от которого Якудза подскакивает на своей пышной заднице.

— Запад?

— Глухо, — отвечает Билл, усаживаясь рядом со мной на подлокотник кресла.

— Дьяволов пятачок?

— Нечисто, — с сильным акцентом произносит Пацифист, не сомкнувший глаз с тех пор, как узнал о пленении Эберта. — Там осталась куча свежих следов на снегу. Не знаю, что это было. Будто фламенко жгли под приходом. Я поставил камеры. Работают?

Каспер кивает и грохает очередную канонаду по клавишам. Его лицо снова вспыхивает, затем гаснет: то мрачная муть ночной видеосъемки горит на дисплее. Судя по всему, камеры действительно отлично фиксируют все происходящее на Дьяволовом Пятачке, да только ничего интереснее пятерки Буйных, делящих чью-то изуродованную ногу и воющих, как сатанинский квинтет, там не маячит особо.

— Да сучий ребус, — выдыхаю я и потираю переносицу, покрасневшую от очков. — У нас осталось всего три дня, а мы не сдвинулись ни на йоту. Билл, черт возьми, ты же охотник, мать твою! Взгляни еще раз на эту блядскую карту и подумай хорошенько: куда, по-твоему, дала съебастиана наша дичь?

Я успел доконать Хромого за двое суток поисков, и теперь он лишь раздраженно шипел на все мои пустые указания. Каждый раз, когда мы на пару часов приваливаемся подремать, он демонстративно шлет меня подальше и отворачивается, прячась в одеяльный кокон на другом конце кровати, хотя прекрасно понимает, что я начинаю заниматься хернёй и пороть чепуху только потому, что и сам на измене. Иногда он снисходил до моих припадков и тихо обещал, что скоро все кончился. Мы смотрели на карту, меченую красными крестами, уже часов пять, да только никто из нас не обладал и десятой частью той интуиции, что прочно сидела в патлатой черепушке Беса. Даже отставной КОИНовец Веласко решительно не понимал, куда кидаться. Все это очень дурно пахло.

— Мы могли бы закинуться энергетиками или еще чем-нибудь и пойти в ночь, — неуверенно проговорила Птичка, почесывая когтями затылок. Когда она говорила, сигарета в ее зубках скакала вверх-вниз. — Нас семеро, если не будем отдыхать, к исходу времени, возможно, прочешем район.

— И встретимся с КОИНовцами в состоянии нестояния, — кивнула Якудза. — Отличный план, Мишель. Ну просто шикарно. Давайте все так и сделаем. Билл, вари кофе, солнышко ты наше!

Мадемуазель Рено лишь фыркнула и сверкнула птичьими глазами. Каспер криво улыбнулся, а Билл, словив поток воспоминаний о ночи с Птичкой, резко помрачнел и незаметно для всех очень недвусмысленно погладил мою шею, забравшись кончиками пальцев за воротничок рубашки и забив на то, что еще пару минут назад дулся и пыхтел ежом.

— Все не так просто, — произнес Хромой. — Окей, мы найдем Говоруна и заберем Беса. Но и Нортона мы им не отдадим. Обмен не состоится. Я думаю об этом третьи сутки и все меньше сомневаюсь в своем решении. Мы заберем все и не отдадим ничего. КОИНовцы и наемники из Семнадцатого живыми не выйдут. Говорун принадлежит только району. Я думаю, с ним можно договориться.

Мы все посмотрели на парня, как на полоумного. Даже Каспер, наш чудо-гений, творчески двинутый на всякой херне с масонскими заговорами, рептилоидами и формулами вечной жизни, поначалу лишь скептически хмурился и медленно, будто в прострации, скакал пальцами по клавиатуре, в очередной раз пытаясь хакнуть Напалма.

— Хромой, да ты переплюнул самого себя, — мягко заметила Якудза. — Давно не спишь, детка?

— Блять, идите к черту, — вспылил Вайнберг, дав мне хозяйскую затрещину, когда я начал идиотски хихикать. — А ну кончай ржать, Олень! Пока ты сидел в Штутгарте, я перечитывал твои бумажки по душу Говоруна — в том числе и немецкую писанину. Не без помощи Беса, конечно, но если здесь никто не забыл, именно Кристиан однажды пришил разумного. Он ведь не так уж и трепался об этом, да? А вы не думали о том, что он всех вас малость наебал в свое время? Ах, да! Куда там! Но раз уж я переплюнул самого себя, то думайте сами. Я пас.

Ребята, страдальчески вздыхая, начали вяло извиняться. На самом деле Билл только показушничал и особо ни на кого не обижался, хотя в действительности владел информацией и лютой зимой того страшного года здорово нам помог. Просто немного самоутвердился и почувствовал себя равным Ловецкому составу Семнадцатого. Юношеский максимализм и соплячья дурость.

— Кристиан, конечно, знал, что Говорун — золотая жила, — зазвучал его голос. — Но он не хотел его убивать. Он мог даже заключить с ним сделку, ведь если Говорун не щеголяет человеческим интеллектом, то вполне владеет речью и каким-то образом контролирует и Калек, и Тихонь, и даже Буйных. Бес молчал обо всем, потому что хотел снова поймать его и использовать. Я поклялся, что никому не расскажу. Но сейчас нет выбора.

И Хромой заговорил.

Как оказалось, дело принимало все более странный оборот.

Бес, передав полномочия главаря группировки, что кошмарила его родные края несколько лет, ушел от дел в сфере торговли наркотиками и сбыта оружия, хотя периодически к старым привычкам возвращался и кое-что проворачивал, вспоминая бурную юность. Он, интересуясь всем необъяснимым и мистическим, слышал о том, что иногда, в каких-то редких случаях, особо сильный Буйный может осеменить человеческую женщину, и тогда в рекордные сроки на свет рождается квинтэссенция силы, разума и мощи — настоящий Говорун или, выражаясь научно, девиантная особь TZ-99-00-D.

Эберт не искал его специально. Не ставил себе цель во что бы то ни стало откопать разумного ублюдка и продать подороже. Все случилось само собой. Издеваясь над очередным Калекой и проверяя, каков же его болевой порог, он вдруг почувствовал на себе взгляд. Взгляд, от которого по его спине побежали мурашки, а внутренности облило холодной липкой слизью ужаса и какого-то извращенного восторга.

Бес, вырвав окровавленный скользкий нож из плоти, мгновенно обернулся и поднял взгляд. С почти двухметровой высоты на него смотрела огромная, жилистая, пышущая сатанинской силой недоженщина и перетруп. Остатки темных волос падали на ее широкие плечи; бледную кожу, едва тронутую разложением, покрывали черные узлы вздувшихся вен, по которым бежала, разогревая тушу, темная горячая кровь. На ней почти не было одежды, но это, кажется, нисколько ее не заботило. А сзади, за мощной мускулистой спиной девиантки, прятались две женские особи, Калеки, держащие на руках беззубых Ползунов и сверлящие тупым взглядом то, что осталось от бесова пленника.

— Отпусти. Его. Человеческий, — выдала вполне адекватно и осознанно Говорун, наступая и сжимая кулаки. — Отпусти. Уходи.

Бес, бросив нож к ногам Говоруна, медленно поднялся и нащупал рукой пистолет. Он уже видел, как из-за заброшенных обшарпанных помещений появляется все больше калечных самок, прижимающих к себе Ползунов. Разумная отличалась от того, что он себе представлял: она не просто осознанно владела речью и пугала живым, блещущим интеллектом взглядом — она покровительствовала над женскими особями и защищала их.

— Убери. Оружие, — зашипела она. — Стрелять! Нельзя! Не будешь живым!

— Ошибаешься, детка, — прищурился Бес и взял Говоруна на прицел.

Он просто по-человечески запаниковал и понял, что не знает, чего ждать от толпы Калек. Он понял, что почти не владеет информацией о Говорунах и не может так рисковать своей шкурой и испытывать терпение чудовища.

— Кристиан часто жалел о том, что не отважился пойти на риск, — сказал Хромой. — Ему пришлось ее убить. Калеки взбесились, начали выть, кататься по земле, но, что самое странное, его не тронули и вскоре разбежались. Говорун владеет человеческой речью. Он действительно разумен. Стоит попытаться заключить с ним сделку, попросить его о помощи. Голова ублюдка стоит миллионы долларов, но жизнь Беса куда дороже.

На несколько минут повисла глухая тишина. Даже Каспер не долбил по клавишам, а Малыш не гремел стаканами. Я смотрел на сидящего рядом Билла, трепавшего распущенные отросшие волосы, и понимал: мальчишка давно вырос, раз так спокойно сохранил тайну Беса, а теперь столь умело воспользовался бесценной информацией. Если все получится организовать так, как он придумал, мы выйдем победителями. Отец не получит Говоруна, мы не станем делить миллионы и напряженно трахать себе мозги тем, куда вложить пачки зелени, но Кристиан еще сможет увидеть свою дочь и повисеть на шее Пацифиста, ведь тот, нет никаких сомнений, потащился за Бесом по вполне определенным причинам.

Нортон хорош. Он и сейчас довольно недурен собой, хотя давно не спал, а теперь жутко нервничает, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться за биту и не пойти пробивать черепа. Высоченный, темноволосый, черноглазый. Немного обросший жесткой щетиной. В армейских штанах и чистой белой майке, демонстрирующей его роскошную мускулатуру. Начитанный киллер и наверняка тот еще любовник. Он же наполовину испанец, все-таки — горячая кровь, все дела.

— Все это круто, Билл, — согласилась Птичка, — если все сказанное тобой окажется правдой, от КОИНовцев не останется даже мокрого места, а Семнадцатый заберет назад Черного Бога. Но где нам искать Говоруна? Что мы сможем ему предложить в обмен на помощь? Как, в конце концов, перебить КОИН так, чтобы при этом не задело ни Беса, ни Нортона, ни нас самих? Дерьмо какое-то получается.

— Самое темное место под фонарем, — прошептал Вайнберг.

— Что ты мелешь?

— Самое темное место под фонарем, — громче сказал парень и вдруг метнулся к карте, точно током шарахнутый.

Мы все подползли к меченой красными крестами бумаге и уставились на Хромого, начиная сомневаться в его адекватности, но через несколько мгновений я и сам начал догонять, к чему клонит Билл. Я постепенно понял, что мы просто теряли время, колеся по Семнадцатому в поисках того, что было ближе, чем мы все думали.

Говорун никуда не прятался, никуда не сбегал. Он пропал с радара, очевидно, избавившись от чипа намеренно или случайно, но и искать его у черта на рогах было нашей самой глупой ошибкой.

— Бес берег его для себя, — сказал я, ведя по карте пальцем к старому фонтану, перечеркнутому красным маркером без проверок, априори. — Этот сукин сын понял, что я взял ложный след, и сделал все, чтобы забрать Говоруна лично себе. Он охранял его все это время и ждал, пока тот вырастет. Может быть, именно Кристиан и вытащил датчик из ублюдка. Единственное место, где может прятаться наш разумный, лежит в пятнадцати минутах от пункта встречи с Напалмом. Разбитый фонтан, подвалы… Ёбаный ты псих, Эберт…

Нортон подорвался с места, выпрямившись во весь рост, схватил свитер, и Ричи недовольно заскулил.

Билл поднял пистолет.

— Стой на месте, Пацифист. Я не шутил про то, что прострелю тебе колено.

— Я нужен ему!

— Ты нужен ему живым, Нортон. Сядь на место. Без тебя мы не справимся.

Мы обсуждали план почти до утра, и под конец Птичка клевала носом, а Малыш впадал в прострацию. Билл тыкал пальцем в карту и объяснял, с каких позиций лучше стрелять. Пацифист, обращаясь к старому опыту, объяснял нам последовательность действий и преимущества ситуации.

— А теперь, ребята, — Хромой поднялся с кресла и щелкнул позвонками, потягиваясь, — мне нужно уходить и занимать позицию. КОИН не знает, что я числюсь Ловцом. Они по-прежнему уверены, что вместе с Бесом и Нортоном нас всего семеро. Я залягу с винтовкой и буду прикрывать вас сверху. Боюсь, если я выйду в последний день, то рискую быть замеченным. КОИН не должны догадаться. Все остальное — на вас.

— Ты с ума, блять, сошел! — вскинулся я, хватая его за плечо. Ребята подняли взгляды и уставились на начавшуюся сцену. — Район трещит от мороза. Ты действительно собираешься лежать в снегу на крыше два с половиной дня? Сдохнуть от холода решил? Отвечай, Билл!

Вайнберг лишь вяло улыбнулся и кивнул головой, взбесив меня лишь сильнее.

— Твои немецкие прадеды вполне с этим справлялись, валяясь в сталинградском снегу, Альтман. Мне не привыкать. Доверься уже мне.

И мне действительно пришлось сделать так, как он просил. Я помог ему собраться, дождался, пока он соберет с собой рюкзак, вооружится патронами, закинет за плечо снайперку и откроет дверь, ведущую в глухую беззвездную ночь. В последний момент я кинулся за ним и, выскочив на снег, бросился к нему на шею, умоляя беречь себя и не промахиваться.

— Я справлюсь, Дольф, — заверил он меня, целуя так, что кишки заворачивались в горящую петлю. — Скоро все закончится. Удачи.

Когда я обернулся, Нортон стоял в дверях. Он все видел, но не сказал ни слова — только посмотрел глазами брошенной собаки и тихо шепнул:

— Береги своего мальчишку, герр Альтман. Хватит с этого мира одного Фосгена.

Комментарий к Глава 33

* “Но история учит нас, что время от времени судьба протягивает дерзким свою длань”, - цитата из фильма Квентина Тарантино (мне не надоело, я обожаю его картины) “Бесславные ублюдки”. Кстати, если слепить в одного героя Хуго Штиглица и Донни Донновица по прозвищу Жид-Медведь, получится самый каноничный Пацифист.

* Пасодобль — испанский танец, имитирующий корриду. Позднее Нортон упоминает фламенко, и это тоже традиционная испанская танцулька.

* Врезать дуба — умереть, откинуться, отбросить копыта и т.д. Короче, скончаться.

* Мулета — та самая красная тряпка, которой орудует матадор (тореро, тореадор), участвуя в корриде и выматывая быка.

* Стилерс Вил — старенькая шотландская группа. Важно не ее название, а одна из их песенок, которую и напевает Напалм. Это трек “stuck in the middle with you”, под который с опасной бритвой в фильме “Бешеные псы” танцует мистер Блондин и режет легавого. Рекомендую к прослушиванию для погружения в сюжет ;)

* Лечь в деревянный макинтош — лечь в гроб.

* “Думаю, когда вся эта параша закончится, ты поймешь. Ты поймешь, что все хорошо. И будешь, блять, улыбаться сам себе из зеркала”, — цитата из фильма “Криминальное чтиво”.

Выражаю отдельную благодарность бете за помощь в проработке сюжета и измененную историю Говоруна!

========== Глава 34 ==========

Правило №88: Район — не самое подходящее место для человеческих чувств.

ОПР-19 (Особое Правило Рудольфа №19): Сначала стреляй, а потом спрашивай.*

Погода была похмельной и депрессивной.

Погода была такой, что от одного ее только вида хотелось сблевануть под ноги.

Ее хмурая рожа висела над районом библейским проклятием, ее заплывшие глаза с немым и жестоким укором смотрели на нас, чернеющих силуэтами на голубом снегу, а морщинистый старый рот плевал порывами холодного ветра. Облака, струи дыма ганжи поверх мрака млеющих сумерек, неслись, как новенький экспресс с сияющими боками. Темные ветки заиндевелых деревьев, опутанных рванью проводов и полиэтилена, качались, отбрасывая кривые тени и потрескивая корой на морозе. Подошвы шести пар тяжелых ботинок скрипели по хрустящему снегу.

— Не погода, а дерьмо редкостное, — плюнула под ноги Якудза, наматывая на горло темный лохматый шарф. — Ветер до костей пробирает.

— В Валенсии сейчас тепло, — мрачно заметил Пацифист.

— В Валенсии сейчас нет пары тысяч мертвецов, охочих до свежака. Хорошо же живется там, где нас нет…

И снег заскрипел дальше, разбавляя напряженную тишину. Воздух пах тревогой и опасностью, злостью, бессонными ночами, мигренью и сожалениями. Или мне так казалось. В любом случае, в моей черепной коробке будто бы кто-то забыл горсть иголок, и те втыкались в мозг при каждом движении, отзываясь тупой болью во всем теле. Сухие глаза пощипывало, под ними, я точно знаю, пролегли еще более жуткие тени, чем лежали обычно. Мои руки подрагивали — от холода, злости и усталости, ведь там, всего в двадцати минутах от нас, на крыше одного из пустых ледяных высотных зданий лежит Хромой, а я не могу даже остановиться и задрать к небу голову, не то что наверх подняться и забрать его оттуда к чертовой матери с той блядской снайперкой и горой патронов.

Конечно, поначалу Каспер горел желанием вывести из строя все камеры, охватывающие радиус старого фонтана, но он яснее ясного понимал, что у Напалма тоже есть чудо-напарник с позывным Бедлам, который стучит по клавишам ничуть не хуже. Закрой им доступ ко всему тому, что происходит под объективом, и КОИН поймет: Ловцы подбивают игру под личные интересы и откровенно собираются их наебать. Закрой им доступ — и сделка не состоится, а Бес, если и продержится еще немного, вскоре умрет, и Люция останется сиротой.

Проходя мимо разбитого фонтана, я чувствовал спиной, затылком, поясницей, всем своим телом светлый уставший взгляд Билла через оптику. Я точно знал — он смотрит мне вслед, и ноги становились неподъемными, потому что нужно было идти вперед, хотя решительно не хотелось. Мы брели мрачной процессией в самом сердце Семнадцатого, и вереница глубоких следов помечала наш путь. Мы шли за Говоруном. И намеревались забрать его себе во что бы то ни стало. Живым.

Той ночью, когда Билл ушел, мы почти до рассвета колдовали над планом действий, просчитывая варианты и придираясь к мелочам. Мы едва не переругались вдрабадан, решая, кто пойдет в подвалы, а кто останется, но чудом сошлись на том, что по душу разумного уродца пойдет матерая троица Семнадцатого: Каспер, Олень и Якудза — Отец, Сын и Святой Дух. Мы забивали рюкзаки продвинутым снаряжением: патронами, датчиками, камерами ночного видения, транквилизаторами. Каждый, кто подписался на это дело, знал: так нам еще не приходилось рисковать, и если операция закончится без потерь, этой истории суждено стать легендарной, чего, конечно же, не произойдет, ведь есть одно большое и отчетливое «но».

Посмотрите на Каспера.

Посмотрите на Стивена Уинзера внимательнее. Всмотритесь в блеск его лысины, в лапки морщинок у глаз и губ, в синеву худых выбритых щек. Взгляните на нервно вздувающиеся крылья носа, линию рта. Не пропустите ни дюйма. Его напряженные пальцы, его холодный взгляд, его крупные шевелящиеся желваки. Каспер знает, что умрет. И хотя он из кожи вон лезет, чтобы казаться отрешенным и спокойным, как пульс покойника*, хотя смотрит вперед и не дергается, как припадочный, его зрачки мечутся по сторонам, а на лбу пульсирует вена.

Стив потерял стимул к жизни, когда его слабая старая мать, державшаяся на препаратах почти пятнадцать лет, проиграла последний бой онкологии и легла в гроб с бордовой обивкой — порезанное, выпотрошенное патологоанатомом тело, наскоро заштопанное его трясущимися с похмелья руками. У Каспера не осталось решительно никого, и сам он уже не знал, зачем ему и дальше рисковать собой ради денег Отца. За все годы, проведенные в Семнадцатом, он так и не открылся никому до конца. Мы не знали, был ли он когда-то женат, влюблен, брошен. Скользкий мрачный тип, готовый, впрочем, протянуть руку помощи. Каспер подал в отставку просто потому, что понимал: от его существования на земле ничего не изменится. Ровно как и от его ухода из жизни. Ему было решительно на все наплевать.

Сейчас он молча шел впереди, тараня двадцать сантиметров снежного наста. Каспер жил последние сутки.

Я не знал, что все так получится. Да и откуда? Сам Бес бы не напророчил, не выведал бы истину в прохладе черепов, в страницах истрепанных гримуаров*, расставленных на полках его тонущего в бордо и черноте убежища. Даже Вольф Мессинг* развел бы руками в недоумении с фразой типа «Судьба изволила так распорядиться, но мне ничего о своих планах не сказала». В общем, эта история Семнадцатого, самая громкая, кровавая и страшная из всех, что приключалась в этом районе, не так уж хорошо и закончилась.

— Оставайтесь снаружи, — сказал я тихо Малышу, Пацифисту и Птичке, снимая пистолет с предохранителя и проверяя, завязаны ли шнурки. А то выйдет, как в прошлый раз с Эбертом. В самый важный момент полечу носом вниз и отключусь, чтобы потом валяться на столе Богомола со швами на морде. — Я не думаю, что мы будем там долго. Говорун должен ошиваться примерно там, где был рожден. Если кто заявится, сначала стреляйте, потом спрашивайте. В общем, поняли.

— Идите уже, — махнул ручищей Малыш. — Скрутите ублюдка и возвращайтесь.

Я, соглашаясь, кивнул и опустил ногу на стальную ступеньку, кожей ощущая сырой едкий холод бесконечных подвалов. Каспер и Якудза уже утопали, и если на лестнице их шаги гремели металлом и тяжестью ботинок, то теперь полностью слились с обманчиво мертвой тишиной. Если Тихоням на нас наплевать, то внутри наверняка сыщется не один десяток Буйных, среди которых обязательно найдется родившая мамаша, готовая каждому оторвать башку и растащить кишки на половину подвала, прежде выкупавшись в крови. Здесь любое неосторожное движение равняется смертному приговору. Каждый громкий вздох. Каждый «звеньк» набитого до отказа рюкзака. В такой тишине начинаешь бояться даже собственного сердцебиения.

— Стой.

Я обернулся.

Пацифист посмотрел мне прямо в глаза черным взглядом отчаявшейся собаки, которую вышвырнули некогда любящие хозяева на мороз. Пинком и с криками. Ни за что. Вышвырнули и закрыли дверь прямо перед ее мокрым любопытным носом, оставляющим холодные неприятные пятна на коже, когда та самая собака тычется в руку и просит ласки.

— Постарайся его поймать. Если ты спасешь Беса, я буду твоим вечным должником. Я отплачу чем угодно. Только назови цену.

Я лишь кивнул и нырнул во мрак подвалов, быстро спустившись по лестнице вниз и погрузившись в липкий, провонявший свернувшейся кровью, испражнениями, плесенью и сыростью холод.

Меня поглотила беспробудная тьма.

Я старался наступать как можно тише и при этом вести за собой ребят, ведь среди них троих я единственный хотя бы относительно представлял дорогу к тому месту, где чуть меньше года назад на свет родился Говорун. Отчаянно сражаясь со своим топографическим кретинизмом, с мерзкими ощущениями, со скользким страхом, ворочающимся в кишках угрями и отзывающимся тошнотой, я вел Якудзу и Каспера вниз, почти на самое дно давно уже заброшенного склада не пойми какой дряни. Мы слышали отдаленные шорохи и скрипы, иногда — шлепающие шаги босых ног по полу, крытому листами железа, но за сорок минут медленного, осмотрительного спуска не заметили ничего, кроме быстро мелькнувшей в коридоре тени.

Якудза рвано выдохнула и отчетливо прошипела крепкое «блядь». Каспер прикоснулся к ее плечу и что-то произнес: беззвучно, одними губами. Я наконец махнул рукой влево, показывая направление, как это когда-то делал Бес. Я узнавал разбросанные металлические прутья и щедрые кучи дерьма на бетонном полу, разящие так, что слезились глаза, а весь кофе, что мы выпили за сутки, подступал к горлу. Еще немного. Еще совсем немного, и мы дойдем к самому нижнему ярусу склада, где поглаживают раздувшиеся до безобразия животы, покрытые черными узловатыми венами, беременные Буйные мамаши — рассатаневшие и вечно голодные. Еще чуть-чуть, и, возможно, Говорун будет нашим. А Бес, этот вляпавшийся по самое «не хочу» парень, проживет до чертовой старости и успеет повозиться с оравой вопящих внуков, таскающих его за седые патлы. Возможно, даже в компании Пацифиста.

Дозорные объявились раньше, чем мы ожидали. Дозорные не знали, что Каспер готов и к таким трудностям.

На его стороне был многолетний опыт, потрясающий самоконтроль, прибор ночного видения и отличный запас дротиков с транквилизаторами, способными завалить даже слона. Он, не долго думая, выпустил по дротику на каждого из троих Буйных, охранявших периметр, а те медленно, даже не пискнув, сползли на пол, как двухметровые мешки с цементом. Проход был чист. Перед глазами — картинка годовой давности.

Вот мы стоим в гигантской пустой комнате, прошитой металлом, и туповато пялимся на бессчетное количество дверей, ведущих по лабиринту старого склада куда-то в бесконечность. Вот бросаем мимолетные настороженные взгляды то на три мешка под транквилизаторами, то на два силуэта, стоящих спиной к нам. Два силуэта, что замерли в коридоре, откуда мы пришли — парочка гигантов по центнеру весом. И когда гиганты начинают шевелиться, я указываю ребятам на спуск, ведущий к единственному месту в Семнадцатом, где сейчас может быть Говорун, напичкавший склады обезумевшими Буйными, стерегущими его сон. Хреново стерегущими. Потому что мы, вооружившись, уже спускаемся вниз.

Двадцать три ступеньки.

Двадцать три ступеньки вели на самое дно, и я помнил их так же хорошо, как если бы вышагивал по ним только вчера. Тяжелое месиво развороченных кишок, свернувшейся крови, испражнений и воды, протухшей в ржавых трубах, пропитало шмотки насквозь, сразу и надолго. Это помещение оказалось совсем небольшим, от силы десять на двенадцать. В нем стояла прохлада, было очень сыро — капли застоявшейся воды со звоном шлепались в набравшиеся лужицы, но крысы здесь не пищали уже более тридцати лет. Они шли в пищу трупов в первую очередь.

А там, в углу, заваленном мусором, спала сладким сном Говорун, уткнувшись мордой в давно прогнивший живот мертвой женщины, чьи пальцы до сих пор сжимали металлические прутья. Сомнений в том, что перед нами была та, кого мы искали так долго, не оставалось. Уж слишком отличалась юная киса от своих сородичей. Темные грязные волосы падали на ее угловатые плечи; бледную кожу, почти не тронутую процессами разложения, покрывало мрачное кружево вен, по которым бежала, разогревая молодое тело, липкая горячая кровь. На ней не было никакой одежды. Она вообще слабо походила даже на самую совершенную форму Буйного. За год Говорун вымахала до параметров молодой девушки. Такой бурный рост ей обеспечивало фантастическое прожорство, и я не сомневался: к кормежке этой красотки приложил руку сам Черный Бог.

В тот день, когда я до рассвета закидывал четырнадцать растерзанных тел в бесов прицеп, обливаясь потом и чувствуя, как отказывает спина, не к Отцу поехал Крис. Не лабораторных трупов кормили папины ассистенты, те молоденькие симпатичные мальчики с жидкой бородкой и синяками под уставшими глазками, на которых я так часто посматривал. Половину добычи Бес скармливал Говоруну, намереваясь провернуть что-то крупное.

— Бес? — прохрипела Говорун, едва разлепив черные, как полночь, глаза и обернувшись в нашу сторону.

Но сказать что-либо еще она не успела. Мы с Каспером мгновенно набросились на нее, прижав к полу и забив тряпкой рот, а Якудза уже заперла на тяжелую перекладину единственную дверь, ведущую из провонявшей обители нашей умненькой принчипесски* к дороге наверх. Четверо в комнатушке десять на двенадцать… тесновато…

Каспер выхватил из портупеи армейский нож и приставил остро отточенное лезвие к горлу Говоруна. В дверь уже ломились дозорные, поднимая чудовищный, закладывающий уши грохот и нечленораздельный вой. От каждого удара старый металл шел вмятинами и трясся, норовя слететь с проржавевших петель. А перспектива быть заживо сожранным, когда зашел так далеко, поверьте, не очень впечатляет и восторг вызывает минимальный.

— Ты знаешь Беса? — гаркнул Каспер, надавливая лезвием на шею. Кожа легко поддалась, разошлась, как молния на старой куртке, и на тончайшем порезе набухла черная вишня крови. — Если знаешь, моргни, сука!

Говорун хлопнула ресницами и тихо проскулила пристыженной собакой. В ее глазах желторотой девчонки искрился первобытный страх и полнейшее непонимание происходящего.

— Хорошо, — кивнул наш сияющий шикарной лысиной друг, но нож не убрал. — Очень хорошо. Ты можешь сделать так, чтобы твоя охрана нас пропустила? Моргни снова, если можешь.

Юная королева Семнадцатого, новоявленная богиня в терновом венце слипшихся от гнилой крови волос, моргнула вновь и опять жалобно заскулила, а я медленно, удерживая ее за патлы, вытащил изо рта тряпку. Говорун поймала серыми потрескавшимися губами воздух и часто задышала, во все глаза глядя на нашу троицу. Не знаю, насколько достоверен рассказ Билла о том, как Бес встретил подобную ей особь впервые. Ведь если верить словам Хромого, Черный Бог наткнулся на сущее чудовище, которое не только говорить могло, но и отличалось исключительной физической силой. Видимо, наша малышка оказалась слишком зеленой, чтобы в ответ на наш визит рассвирепеть и броситься в бой. Она чертовски боялась. Это было понятно так же, как и то, что мы наполовину приблизились к триумфу.

— Заставь их успокоиться, — повысил я голос, стараясь перекричать жуткий грохот ломящихся в дверь дозорных. — Сделай так, чтобы они перестали ломать дверь! Давай же, блять!

— ПРОЧЬ! — взвизгнула Говорун, дрожа всем телом, и я отчетливо ощутил, как на руках поднимаются волоски, а по спине бежит холодный пот. Грохот стих так же неожиданно, как и начался. Слышны были только удаляющиеся шаги, глухо топающие по бетону и изредка сшибающие металлические прутья, разбросанные по складу щедрыми партиями. Шлеп-шлеп. Звеньк. Бряк.

Якудза шумно сглотнула. Каспер владел собой гораздо лучше и весьма оперативно влез в рюкзак, чтобы через пару секунд защелкнуть на запястьях пленницы наручники с металлическим лязгом. Он, вздохнув, отпустил Говоруна и плюхнулся рядом с ней на задницу, сложив на груди руки. Наоми закурила прямо в этом бункере.

— Как тебя зовут, милая? — мягко спросил Кас у перепуганной до смерти особи, вжимающейся спиной в стену.

— Л-л… Лилит, — выдавила из себя она, а я плюнул под ноги. Имя ей и правда дал Эберт. Сначала назвал дочь Люцией, потом забил убежище черепами и гримуарами, теперь еще и она, младенец Иисус!..

— Лилит, — снова зазвучал его внушающий доверие голос, — ты знаешь, что такое «умереть»? «Откинуться», «врезать дуба», «отдать концы»?

Говорун кивнула головкой, и свалявшиеся волосы упали на ее обсидиановые глаза несколькими колтунами, провонявшими засохшей кровью.

— Хорошо. Тогда если ты нам не поможешь, Бес умрет. Откинется, врежет дуба, отдаст концы.

— Нет! — захлебнулась воздухом Лилит. — Нельзя! Бес — друг! Бес меня вас… воспе… воспитал!

Каспер улыбнулся мягко, почти нежно. Он любовно погладил ее по голове, ничуть не брезгуя (или делая вид, что не брезгует), и помог подняться, чтобы вдруг отметить про себя: Говорун за неполный год вымахала выше Якудзы и округлилась там, где положено округлиться (причем очень знатно) женской особи. Я на всякий пожарный проверил готовность пистолета к стрельбе и убрал с двери, украшенной свежими вмятинами, тяжеленную перекладину. Кажется, все окажется даже проще, чем мы предполагали.

— Мы друзья Беса. Мы хотим ему помочь, — произнесла Наоми, опустив руку на плечо Лилит. — Если ты будешь нас слушать, он сможет жить и… и воспитывать тебя. А теперь, дорогуша, выведи-ка нас отсюда да без фокусов. Иначе умрет целая куча твоих безмозглых дружков. А потом и Бес.

Почти год назад кроха Говорун едва не убила нас с Бесом, когда, улыбаясь беззубыми деснами, прищурилась в ехидной усмешке, а потом, проведя окровавленным большим пальчиком поперек своей изгаженной шейки, заорала, как резаная, колотя ручонками по развороченным кишкам так, что кожей я в тот момент почувствовал брызги. Видимо, Кристиан и правда оказался замечательным отцом, раз смог превратить эту ёбнутую мразь в пай-девочку, готовую слушать каждое наше словцо.

И ведь послушала же! Послушала и, не возникая и не рыпаясь, смирно шла в наручниках, без лишних требований показывая дорогу и отправляя Буйных подальше, а те, и я этому почти не верил, уходили, озлобленно рыча, в бесконечный мрак бесконечного лабиринта, чтобы больше нас не потревожить. Мы вышли на свет в разы быстрее, чем опустились во тьму. Мы вышли, и Лилит, ощерившись, зашипела, когда в ее глаза ударило блеклое зимнее освещение хмурого дня. Пацифист, схватившись за биту, готов был размозжить ей голову раньше, чем в ее мозги прискачет навязчивая идея откаблучить какую-нибудь шутку. Я с предостережением поднял руку:

— Не нужно. Она наша, Веласко. Бес будет жить.

Было около полудня, когда для нас все закончилось на сегодня, и теперь оставалось лишь дожить до рассвета, чтобы произвести обмен и провернуть еще кое-что. Кое-что такое, что оставит и Беса, и Нортона, и Говоруна в Семнадцатом, а Напалма, Бедлама и всю ловецко-КОИНовскую свору — в мерзлой земле района. Каспер, передав Лилит в руки ребят, уже стучал по сенсорному экрану планшета и, миновав риск быть раскрытым, настрочил целую простынку для Апостола о том, что около десяти утра ему нужно быть на севере района с высококвалифицированными врачами, ведь без крови не обойдется, а если и повезет, то Бес наверняка уже не так далек от смерти. К тому же, никто из нас не знал, как переносит двадцатиградусный мороз Вайнберг, зарывшийся в снег на крыше ледяной высотки. Нет, дело это было дерьмовей некуда…

Но бита, разряженная колючей проволокой и гвоздями-соткой, Нортону все-таки пригодилась.

Буйный вылетел на нас, как черт из табакерки — воя, несясь неуправляемым локомотивом с хлопьями пены изо рта, точно взбесившаяся собака. И хотя Лилит отчаянно взвыла «Не смей!», рванувшись в его сторону, мужская особь не слышала ничего и останавливаться не собиралась, едва увидев собственное божество, королеву зомби, скованную наручниками и находящуюся в плену Ловцов. Я не думал, что смогу увидеть бешенство Пацифиста воочию. Его собственный страшный трип, превращающий бесчувственного титана в двухметровое чудовище, в чьих черных глазах плещется безбрежный океан алой крови. Но я увидел. Веласко оказался даже быстрее, чем Якудза, схватившаяся за револьвер. Быстрее, чем Каспер и Малыш.

Удар биты заставил башку Буйного взорваться киноварно-угольным месивом с влажным хлюпом и забрызгать девственно чистый снег, такой же непорочный, как секреты монашки-католички под длинной юбкой. Перед нашими глазами стоял, тяжело дыша, сам Экзекутор, а в его ногах дергалось обезглавленное тело, все еще царапающее драными пальцами колючий снег. После еще пяти или семи ударов туша, истекая кровью и весело похрустывая осколками костей, лежала неподвижно, «оживляя» белый наст черным пятном. А в испанских глазах уже стояла бесконечная пустота заснеженных равнин и лютый холод полярных ночей. И по обросшему щетиной лицу ползли капли густой темной крови. Лилит заплакала раньше, чем Малыш оттащил ее от трупа.

— Пойдем, Нортон, — коснулся я его предплечья, рискуя получить по черепу. — Ты нужен ему. Нужен Кристиану.

И «Кристиан», слово-пароль, будто бы изгнало из Пацифиста Экзекутора, жестокого палача, исполнившего смертный приговор не один десяток раз. Он пришел в себя. Странно посмотрел на тело, пошевелил его концом биты и молча развернулся, направляясь к своей машине, на переднем сиденье которой уже ждала скованная наручниками Лилит, низко опустившая голову так, что сбившиеся волосы полностью закрыли ее искаженное страхом серое лицо.

Через час у Напалма уже была видеозапись со связанной пленницей, выдавшей заученную фразу «Они сдержали свое слово, твой черед», как залог того, что мы выполним свое обещание и прибудем в указанное время на указанное место. А к вечеру ответное видео получил Пацифист.

И клянусь бессмертной душой моей матери, сам дьявол не выдержал бы того, что до сих пор не сломало Беса.

Комментарий к Глава 34

* «Сначала стреляй, а потом спрашивай» — избитая временем фраза, сотни раз сказанная в разномастных боевиках и вестернах.

* Спокоен, как пульс покойника — сравнительный оборот, использованный Владимиром Маяковским в поэме «Облако в штанах».

* Гримуар — книга с заклинаниями для вызова демонов, духов. Этакий магический путеводитель.

* Вольф Мессинг — эстрадный артист, знаменитейший экстрасенс.

* Принчипесса - именно так звучит русское “принцесса” у итальянцев.

Ну и уже после редактуры беты подумал, что стоит заметить: имя Лилит в современной христианской традиции (да и в куда более ранней, что уж там) носит страшный могущественный демон. Чувствуется размах Беса, не правда ли?

Сорян, что пропали. Мы тут с бетой на сессии умирали. Приходим в себя.

Всех, кто ждал, целую-обнимаю <3

Ахтунг! Осталось две главы и кодекс Семнадцатого!

========== Глава 35 ==========

Правило №57: Чем опасней сукин сын, тем больше награда.*

ЗР (Заметки Рудольфа): Напалм был бы славным парнем и первоклассным воякой, если б не его ёбнутый характер и маниакальное стремление к показухе. Именно его бесконечные понты дали уже безоговорочный повод к тому, чтобы Пацифист заткнул КОИНовского офицера. А затыкать Веласко, поверьте, умел лучше всех нас вместе взятых. Чем и занимался на досуге.

Хотя совсем скоро ночь над Семнадцатым развеется и черноту неба сменит похмельная серость утра, за окнами по-прежнему завывает ледяной зимний ветер, и мелкокалиберная снежная крупа бьет в бронированное стекло под железным скелетом решеток. Билл снова придремал в подушках, уронив голову на грудь. Его рука, сжимающая искусанный, отточенный ножом карандаш, так и застыла над бумажкой с какой-то отчетной хренотенью.

— Хромой, ну это преступление, — простонал я. — Сейчас будет твой выход, mein Schatz!

— Ты заебал уже с моими выходами, — фыркнул раздраженно Билл, потирая покрасневшие глаза. — Нельзя дать мне хоть немного поспать? Расскажешь им свою историю потом. Никуда она не денется.

Я отчаянно делаю вид, что до глубины души задет его ужасными словами, и хватаюсь за сердце, театрально закатывая глаза. Умел бы — и пену б изо рта пустил да подрыгался в судорожных конвульсиях, как прожженный эпилептик. Парню, кажется, было и правда глубоко наплевать на все эти штучки. Он бы и на инсценированную смерть лишь покачал головой с глубокой досадой и чувством хронической усталости от всех моих фокусов. А фокусничать я любил. За годы в Семнадцатом Вайнберг уяснил это как нельзя лучше.

— Ну, Билл, прости, — наконец сдаюсь я и падаю к нему на колени, сметая с них прежде и кипу листков, и тот самый съеденный карандаш, на что он лишь поднимает бровь и безобидно усмехается. — Осталось всего ничего. Самая маленькая малость! Смешно представить. Сейчас мы как раз поедем к старому фонтану и увидим, во что превратили Черного Бога. Пацифист прикинется пай-девочкой, Говорун закосит под обдолбанную транквилизаторами, и ты…

— И я сделаю то, что сделал бы на моем месте любой, герр Дольф. Черт с тобой, так и быть. Пойду-ка, схожу за кофе. Кажется, ты и правда не успокоишься, пока не расскажешь им все.

А я целую его в колючую щеку и растягиваюсь поперек кровати, как огромный, довольный сложившейся жизнью тридцатилетний кот, что не так уж и далеко от истины.

В тот день многому суждено было случиться. Тот день сделал нас теми, кто мы есть сегодня и сейчас. Джонни Вуд по прозвищу Богомол, бесценный врачеватель, не раз подаривший нам второй шанс. Его новоявленный ассистент Чарли Сингер с кодовым именем Клоп — талантливый, как Господь, низкорослый мальчишка. Хромой Стрелок Билл Вайнберг, главный следопыт Семнадцатого и потрясающий снайпер с герром Рудольфом Альтманом, знаменитым Оленем. Сорокашестилетний Пацифист Нортон Веласко и его бессменный напарник (и партнер) Кристиан Эберт — Бес, легендарный Черный Бог. Якузда Наоми Брукс и Броган Уолш с позывным Малыш. Прибывшая около полутора лет назад Мама Бриджит* — новоорлеанская чернокожая красотка Долорес Джабар, прилетевшая к нам аж с самой Луизианы.

Тогда нам было о чем переживать. В ту ночь мы не сомкнули глаз.

— Лилит, солнышко, повтори-ка нам всем, пожалуйста, что ты будешь делать, когда мы приведем тебя к человеку, сделавшему Бесу больно? — в который раз спросил Каспер, наглаживая бритый череп с маниакальной дотошностью.

Говорун, оторвавшись от куска размороженной свинины, истекающей кровью, подняла на нас свои чернющие глаза, горящие двумя угольками на фоне воспаленных красных белков. Между зубов у нее застряла мясная пленка. К губам прилипли кусочки белого жира.

— Я буду… слаб… слабой! И буду говорить, — она нахмурилась, — как пьяный… пьяная! Воот таак!

Каспер утвердительно кивнул и усмехнулся, а Лилит снова вонзила зубы в шмат растаявшего мяса. Она важно восседала на полу моего убежища, воняя мертвечиной и не принимая ни малейших попыток к бегству, хотя мы не исключали риск и с оружием не расставались ни на секунду. До выхода оставалось не больше получаса. Пацифист метался по комнате, словно раненый зверь, и от волнения чесал голову, путаясь пальцами в жуковых волосах. Доберман Рич косо смотрел на Говоруна, чем занимался, я уверен, далеко не в первый раз, ведь стоило Лилит его заметить, как она, жутковато улыбаясь, завизжала восторженное «Пёсик Беса!», вызвав у собаки немой шок.

Это было новой правкой в уже продуманном плане. Говорун легко соглашалась с нашими условиями и ради Беса готова была плясать под любую дудку, чем и занималась в этот самый момент. Она послушно изображала вялость от транквилизатора, хотя в ее крови не было и грана* этой дряни. Лилит сделает вид, что полностью готова к обмену на Беса — несчастный слабый пленник в стальных кандалах, собака на привязи. Пацифист, скованный наручниками, держащимися на соплях, ей в этом знатно подыграет.

— А что будет после пьяных рассказов?— задает очередной вопрос Стив, шкурой ощущая последние полтора-два часа жизни и свою грязную жестокую смерть.

— Я буду ждать приказ, — с набитым ртом чеканит Говорун и не без удовольствия проглатывает холодный жирный кусок, истекающий темной кровью и розовой водой.

Мы вооружены с головы до ног. Даже Птичка распихала по карманам целую кучу патронов, засунула за голенище высокого ботинка нож и теперь прыгает в свой автомобиль вместе с мрачной, как похоронная процессия, Якудзой. Где-то над фонтаном, местом встречи, утонувшем в предрассветном мраке, витает мерзлый взгляд Хромого, который, я искренне надеюсь, все еще жив и не получил обморожение. Мы с Пацифистом занимаем лимонный внедорожник, в то время как Малыш едет с Каспером на его последнее задание и приглядывает за закованной Лилит, обожравшейся свининой и тихо икающей на заднем сиденье.

Дорога занимает двадцать три минуты.

Наш план безупречен.

Когда автомобили останавливаются один за другим, скрипя зимней резиной по мерцающему снегу, кобальтово-свинцовому во мраке отступающей ночи, Напалм и его компания: Голос, Бедлам, Белый — уже ждут нас, выкуривая сигареты и тихо перебрасываясь малозначительными фразами. Мы стоим по разные стороны баррикад, разделенные полуразрушенным фонтаном, не работающим вот уже более тридцати лет. Каменная женщина все так же тянулась изящными руками к черному небу и давно забыла, как звучит шум воды. Малыш вывел Пацифиста с наручниками на мощных запястьях. Каспер плюхнулся на ледяной капот, складывая на груди руки. Я, играя свою лучшую роль, выволок из машины скованную Лилит, на шее которой теперь красовался шипастый ошейник добермана и прочный кожаный поводок. Высокая, голая, наигранно шатающаяся, что-то бормочущая себе под нос и не чувствующая холода, она напоминала мифическую богиню, пойманную золотой сетью.

На востоке светлеет полоска неба.

Наш план безупречен, как эта полоса.

Я демонстративно вытаскиваю из карманов по пистолету и бросаю их в сторону наемных Ловцов и КОИНовского офицера. Наоми и Птичка с оружием не прощаются и стоят за нашими спинами, гарантируя безопасность сделки и предупреждая всем своим видом: «Игра идет по честным правилам, мать вашу», хотя, конечно, они здорово лукавят. Более того — откровенно лгут.

— Мы выполнили свою часть сделки, — кричу я на ту сторону. — Пацифист и Говорун, как и договаривались. А теперь выводи Беса, Напалм, и не приведи Господь, если он мертв. Наши девочки сегодня не настроены шутить.

Офицер усмехается и кивает Голосу, немому парню с винтовкой за спиной. Голос, не мешкая, открывает багажник здоровенного серебристого «ниссана» и вытаскивает то, что осталось от Беса. Если бы вы оказались сейчас на моем месте и скосили взгляд на Нортона, то увидели бы, как моментально побелело его и без того бледное лицо. Как загорелось бешенство в его черных испанских глазах. Как со скрипом сжались большие кулаки. Но у вас нет такой возможности, так что поверьте на слово. В Нортоне просыпался Экзекутор. И Экзекутор хотел крови.

Наш план безупречен.

Кристиан Эберт стоит на ногах только с чужой помощью.

С его разбитых в вишневый штрудель губ по-прежнему капает на мерцающий снег горячая кровь. Угольные волосы превратились в грязное, запутанное, ссохшееся кровавой корой безобразие. Абсентовые глаза почти полностью закрылись и больше не горят на заплывшем лице, лице со сломанной челюстью. Его руки… лучше не смотреть на его руки. У Черного Бога недостает безымянного пальца. А еще у него наверняка сломаны ребра. Может быть, кое-что еще.

— Окей, — плохо владея собой, говорю я, — окей, Напалм, окей. А теперь бросай волыну и выходи на центр. Можешь взять с собой еще двоих, если не доверяешь. Давай обменяемся, как нормальные мужики, и разойдемся.

— А где гарантия, что ты притащил мне именно Говоруна, а не Буйную суку? — гаркнул офицер, уже не ухмыляясь, как последний уёбок.

— Лилит, воздай хвалу Господу!

— Отчеее наааш, сущий нааа небесаааах…

Наш план безупречен.

Напалм бросает тяжелый пистолет и берет с собой Бедлама: тощего, как скелет, мужика с лысеющим черепом и жидкой бородой, точно и правда он только что сбежал из выкрашенных в белый цвет стен обшарпанной дурки. Мы вышагиваем по снегу, и ботинки скрипят подошвами: скрип-скрип, чирк-чирк. Полоска рассвета на востоке разгорается, как пожар в таежном лесу: кроваво-красно, быстро, завораживающе красиво. Мы прошли уже половину расстояния, и я отчетливо вижу офицерское лицо, обезображенное несколькими внушительными шрамами, точно когда-то давно, еще будучи мальчишкой, Напалм встретил мордой жаркий поцелуй осколочной гранаты. Мы почти встретились на середине, и я чувствую, как мне в спину смотрит Билл.

И мне охуительно страшно.

— Так тебя и правда зовут Лилит? — натянуто улыбается офицер и принимает от меня конец кожаного поводка, на котором сидит венец творения покойничьего — обнаженная мадонна с раздувшимся животом и малиновыми белками черных глаз.

Говорун, играя на сцене Семнадцатого самому Сатане, утвердительно кивает головой и пошатывается на дрожащих ногах, точно накачано ее тело щедрейшей порцией транквилизатора. Нортон не сводит глаз с Эберта, удерживаемого Бедламом. Без опоры он бы наверняка уже свалился в колючий мерцающий снег, вспыхнувший кровью и золотом в первом луче утренней зари.

— Ну вот мы и встретились, Экзекутор, — проворковал Напалм. — Кому как не тебе знать силу справедливого приговора? На глазах Фемиды* больше нет ненужных тряпок, но меч она уже подняла. Ты больше не увидишь Валенсии, капитан. Ты больше ничего и никого не увидишь. ДАВАЙ!

Мы с ребятами переглянулись в абсолютной тишине. Пацифист внимательно посмотрел на офицера и расправил широкие плечи, возвышаясь над ним монолитной скалой. КОИНовец снова крикнул. Уже не так уверенно и не так громко. Скорее даже совсем наоборот.

Наш план безупречен.

— Да что за…

— Господи, — прошептал Бедлам.

Напалм во все глаза смотрел на два тела, что с гулким грохотом рухнули на крышу проржавевшего «шевроле». По очереди. Если как следует присмотреться, вы непременно заметите, что голову каждого из этих двоих не так давно прошила пуля, разрывная пуля с крестообразным распилом. Почему разрывная? Смотрите внимательнее. От голов не осталось практически ничего, кроме остатков челюсти и громадной дыры с лохмотами мяса и разобранной мозаикой костей.

— Не их звал? — отдаленно крикнула фигура со снайперской винтовкой, поднявшаяся на крыше в полный рост.

И Напалм, свалив Говоруна в ноги к Бедламу, моментально схватился за нож, бросаясь на Пацифиста. Он же не знал, что наручники Нортона держатся на соплях и божьем чуде. Не знал, что мы просчитали и этот вариант. Воздух дрогнул от выстрела. Бедлам с дырой в брюхе, раскуроченном месиве кишок и дерьма, прошел четыре шага назад и рухнул на спину, дрыгнув ногами и харкнув кровью. Голос схватился за револьвер, но тут же выронил его вместе с собственной кистью, а потом свалился и сам. Птичка была гораздо быстрее. Кристиан упал лицом в снег. Напалм отлетел метров на пять, если не больше.

— Белый! — гаркнул он раньше, чем его настиг Пацифист. — Сигнал!

И пять выстрелов прогремели в воздухе. Шестой, исходивший от Якудзы, прошил череп Белого, как раскаленный нож кусок жирного масла.

Наш план безупречен.

Наш план словил шальную пулю, но даже не почувствовал ее.

Удар Нортона превратил нос КОИНовского офицера в свиную отбивную, едва ли не фонтанирующую алыми ручьями. Напалм захлебывался соплями, слезами и кровью, кашлял, задыхался рвотными позывами ровно до тех пор, пока не поймал ребрами удар армейского ботинка. Я услышал хруст костей так же хорошо, как и рев самого офицера, превращающегося в окровавленный шмат мяса по воле и искреннему желанию взбесившегося Пацифиста.

— На глазах Фемиды больше нет ненужных тряпок. Она уже подняла меч. Да, Руперт? — прохрипел Нортон, двумя руками подняв обмякшее тело. — Посмотри мне в глаза, Напалм. Посмотри и запомни хорошенько. Потому что больше ничего и никого ты не увидишь.

Послышался лишь щелчок. Затем глухой звук падения. Пацифист свернул шею офицера голыми руками и теперь смотрел на окровавленную тушу, из которой все еще лилась кровь. И этой истории можно было бы и закончиться ровно на том моменте, когда Билл, продрогший мальчишка с посиневшими губами, присоединился к нашей компании, привалившись к моему плечу, а Веласко поднял на руки живого, но потерявшего сознание Беса, изувеченного до неузнаваемости. Через сорок минут мы могли бы доехать до севера Семнадцатого, отправить Криса к врачам, забыть все, как кошмарный сон, но…

Но Напалм оказался не так прост. Белый успел сделать пять сигнальных выстрелов прежде, чем распрощался с жизнью. И КОИНовская шушера услышала команду, как безупречно выдрессированный пес. Шесть машин вылетело к фонтану, поднимая облако сухого колючего снега.

У нас остается лишь один шанс, и мы не собираемся его упускать. Не думая, я бросаюсь к связанной Лилит, лежащей у ног мертвого, как мне тогда казалось, Бедлама. Я разрезаю на ней веревки быстрее, чем двери шести автомобилей открываются, и из них вылетают вооруженные парни в составе двадцати двух человек. Быстрее, чем Ловцы успевают сигануть за корпуса своих внедорожников, чтобы хоть как-то защититься от пуль.

— Зови их, Лилит!

И когда она начинает кричать оглушительно, гортанно, жутко, так, что закладывает уши, а по всему телу бегут лихорадочные мурашки первобытного страха, я уж точно не слышу крик Билла. Я только чувствую. Чувствую, как лечу в снег, вижу, как Вайнберг вырастает передо мной, словно по волшебству, а потом стреляет в голову Бедлама.

Падает рядом.

Хватается за живот.

А под ним уже растекается лужа крови.

Все происходит, как в кошмарном сне. Сонный паралич. Я все прекрасно понимаю, мои мозги все еще работают, напряженно пашут в поте лица, но я ничего не могу сделать. Только вижу, как со всех сторон на нас мчится лавина живых мертвецов, ревущих, словно волна цунами, как ребята с ужасом залетают в машины, а КОИНовцы безуспешно пытаются стрелять, задержать поток хоть на долю мгновений.

Совершенно бесполезно.

И Каспер, новоявленный Спаситель, не обращает никакого внимания на то, КАК много мертвецов несется на нас. Ему плевать абсолютно на все. Ни одна пуля не задевает его тело — ни по случайности, ни по желанию стрелка. Он — единственный расслабленный нерв. Он — последний синий кит в мировом океане. Настолько огромный, настолько мудрый, что ему решительно похуй, сколько нефти льется из идущего на дно танкера.

Я замечаю, как Пацифист прыгает в мой лимонный внедорожник, как он что-то кричит, но не слышу ни слова. Только чувствую, как захлебываюсь слезами и пытаюсь прижать огнестрельную рану на билловом животе, а сам парень рвано дышит, всхлипывает и хватается за меня окровавленными руками. Меня приводит в чувство только оплеуха от Каспера, сжимающего тяжелый армейский нож с остро отточенным лезвием, отражающим всполох рассвета.

— Беги, блядь! — кричит он мне и показывает пальцем в сторону лимонного монстра. — Спасай его, черт возьми! Я задержу их.

Наш план безупречен.

И в тот момент сонный паралич рушится на тысячи тысяч острейших осколков, впивающихся в кожу и приводящих в чувство, адреналин за доли секунды вскипает в крови сумасшедшим варевом, дает сверхъестественные силы, поднимает на ноги, заставляет бежать, да еще и не стоящее на ногах тело тащить с не меньшим успехом. Нортон заводит внедорожник, забирает нас практически на полном ходу, а потом жмет педаль в пол и таранит снег, устремляясь на север.

Последнее, что я вижу там, у фонтана: КОИНовцы открывают шквальный огонь, но вскоре проигрывают и безуспешно пытаются спастись бегством. Юное безупречное нечто, обнаженная Лилит, пришедшая из самих чертогов ада Богиня Смерти, вырывает трахею Напалма и умывается еще не успевшей свернуться кровью. А Каспер и правда задержал собой воющую лавину, когда тяжелым армейским ножом вскрыл вены вдоль и бросился в чудовищный поток живых мертвецов, спасая наши жизни.

Нортон жмет педаль в пол. Нортон таранит снег, унося нас на север. Бес, точнее, то, во что превратил его Напалм, полулежит на переднем сиденье без сознания, но еще дышит, и его грудь едва поднимается и опускается, поднимается и опускается. Раз за разом, вселяя в сердце Пацифиста робкую, как школьница, надежду на то, что Черный Бог еще получит шанс потоптать Район №17 и поиздеваться над Калеками. Билл грызет собственные губы в мясо, чтобы не кричать от боли. Он хватается окровавленными скользкими руками за обивку салона, за свой живот, мое лицо, мои руки, свое лицо. Он глухо стонет, громко всхлипывает, а я прижимаю его к себе, затыкаю рану какой-то грязной футболкой, перепачканной моторным маслом, и отчаянно молюсь себе под нос, хотя не понимаю и слова из того, что бормочу.

Перед моими глазами несутся теплые картинки прошлого.

Билл обнимает меня и говорит, что я обязательно выберусь из навалившегося дерьма. Говорит еще до того, как мы стали любовниками. Билл спасает меня и вместе с Бесом везет к Богомолу — перебитого и покусанного после аварии и встречи с Буйными близнецами. Док строго запрещает мне радоваться жизни, но втайне от его слезящихся усталых глаз и дотошного надзора парень приносит мне чашку кофе, и хотя разбитые губы горят огнем и болью, это лучшее, что происходило со мной в тот момент. Вот он встречает меня после Штутгартского пленения и докрасна растирает мою кожу после нескольких часов под ледяным месивом, отпаивает, прикуривает сигарету. Первую за почти полгода. Вот целует и жмется ко мне всем своим угловатым горячим телом, а я помню каждую веснушку на нем, каждый шрам, немногочисленные родинки — эти темные пятнышки на бледной коже.

Холодная поздняя осень. Промозглый ветер. Я просыпаюсь раньше парня и вжимаюсь лицом в его растрепавшиеся за ночь волосы, чувствую их запах: смесь шампуня и табака. Он просыпается почти сразу, напрягается всем телом, по-кошачьи потягиваясь, поворачивается ко мне и крепко обнимает, а в этот момент мне кажется это смешным и почти нелепым.

Холодная поздняя осень. Промозглый ветер. Билл знает, что мне нужно уйти без него, с какой-то отговоркой ложится на три часа позже, потому что чинит мой пистолет, а встает на час раньше, потому что варит мне целый термос кофе и в итоге спит пятнадцать минут в кресле как раз между починкой и варкой. Он провожает меня в развед-рейд и просит беречь себя. Он всегда просит себя беречь и ждет, даже если я возвращаюсь глубокой ночью.

Выпадает первый снег. Трещат набирающие силу морозы. Тогда я ловлю предплечьем пулю, а Билл впервые убивает живого человека, из-за чего опять ловит приходы и потихоньку сходит с ума. Когда мы возвращаемся в убежище, он выходит ко мне из душа в одном полотенце, чтобы потом утащить наверх, на мою громадную кровать, напиться хеннесси и прокататься на уделанной алкоголем, лубрикантом и спермой постели почти до самого утра.

Стрелок спит со мной в одной кровати. Стрелок крадет мое одеяло и заставляет мерзнуть. Стрелок неловко извиняется передо мной и варит потрясающий кофе. Целуется до звездочек перед глазами и, сметая со стола пустые вымытые тарелки, снимает футболку и поворачивается спиной, поставляясь под касания языка и губ. За пару дней до всего этого ада нам не спится, мы болтаем о несущественной чепухе до рассвета, а после у меня темнеет в глазах, потому что я чувствую сразу две вещи: Билла внутри меня и то, что через пару мгновений меня вырубит волна оргазма и размажет по кровати, как творожный сыр по теплому тосту.

А сейчас он всхлипывает в моих руках и стремительно теряет кровь. Я жалею, что всего один раз сказал ему свое «люблю», я повторяю это слово в стотысячный раз, пока мы едем, но этого слишком мало, и даже миллионное, миллиардное «люблю» не вытащит Билла с того света, не загонит кровь в рану, не стянет ткани сущим волшебством.

Вместо того, чтобы доехать до посадочной площадки за сорок минут, Пацифист прилетает туда за двадцать восемь с чем-то. Ребята в белоснежных халатах принимают на вертолет практически два трупа, я рвусь следом, но Нортон держит меня и не дает кинуться, пытаясь что-то объяснить, а я не слышу ничего, кроме грохота собственного сердца и шума крови в ушах. Он все еще не отпускает меня. Я уже никуда не рвусь. Вертолет давно превратился в крохотную точку на небе, а затем полностью исчез.

Бес и Билл балансируют на грани жизни и смерти. Мы с Пацифистом рискуем одновременно лишиться тех, кого по-настоящему любим. Каспера сожрали живьем. Я не знаю, что с остальными.

Я не знаю, что с остальными. Что будет с нами всеми дальше. Как все закончится. Тогда, четыре года назад, не знал. И поэтому выбил из пачки две сигареты: одну закурил сам, вторую передал Пацифисту, молча принявшему дозу никотиновой смерти.

Мы стояли на морозе в лучах восходящего на чистое небо солнца до тех пор, пока из пачки не исчезло восемнадцать сигарет. Мы ждали хоть каких-то новостей.

Мы прекрасно друг друга понимали.

Комментарий к Глава 35

* «Чем опасней сукин сын, тем больше награда» — цитата из фильма «Джанго освобожденный».

* Мама Бриджит — в мире магии вуду Мама Бриджит (Маман Бригитта) — супруга Барона Субботы. Ей принадлежит первая женская могила на кладбище, она потрясающе танцует, крепко ругается, обожает хорошие шутки и пьет ром как не в себя. Несмотря на то, что Мама Бриджит является баронессой в кругах черной магии, она часто протягивает руку помощи страждущим и лечит больных, находящихся на грани жизни и смерти. Но гнев ее страшен.

* Гран — несколько устаревшая единица измерения веса, которую я вычитал у Берроуза, использовавшего данную единицу применительно к дозам морфия. 1 гран равен 0,0625 г.

* Фемида — богиня правосудия в древнегреческой мифологии. У нее завязаны глаза, а в руках она держит меч и весы.

Осталась всего одна часть-эпилог, и в сюжете можно смело ставить точку. Ну, а бонусом уже упоминавшийся мной кодекс.

========== Глава 36 ==========

Правило №2: Без хорошей причины сюда не лезут.*

Правило №100: Районы помнят своих героев.

Ахтунг: флафф!

Если выпить три-четыре литра дешевого светлого пива из первого попавшегося магазинчика с очень сомнительной лицензией, бомжеватым контингентом и пластмассовыми бутылками далеко не первой свежести, а сверху закинуть десять таблеток тригана, то через некоторое время даже телефон покажется тебе чем-то вроде шлакоблока: настолько он станет неподъемным. Собственное тело практически пошлет тебя нахуй, и такое незавидное мироощущение продержится с тобой до тех пор, пока трип не пройдет. В среднем, тригановый приход отпускает к утру, если закинулся поздним вечером.

А меня не отпускало больше суток, и дело здесь далеко не в тригане.

Вернувшись с севера Семнадцатого, я, словно в доску пьяный маргинал или обдолбанный торчок (а может, и все вместе), ввалился в убежище, вбив прежде тринадцатизначный пароль. Бросив куртку на пороге и перешагнув через нее, прямо в мокрой от тающего снега обуви я прошлепал внутрь, завалился на жесткий диван с истошным скрипом и внезапно, как божественное просветление, понял, что не могу ни есть, ни курить, ни спать, ни шевелиться. Понял, что ожидание — самая страшная вещь на свете, когда речь идет о таких важных вещах, как жизнь дорогого тебе человека.

Мне было категорически наплевать на то, что случилось с Якудзой, Птичкой и Малышом. Плевать, как быстро погиб Каспер, мучился он или сразу умер от разрыва сердца, едва почувствовав приближающиеся к горлу тупые желто-черные зубы, сожранные кариесом, беспощадным временем и трением. Не сильно меня беспокоила и судьба Пацифиста, скрывающего панику гораздо лучше, чем я. В Олене проснулся ужасный эгоист, и Его Рогатое Величество даже не чесалось по этому поводу. Его Рогатое Величество больше суток пролежало на диване — грязное, провонявшее потом, покрытое билловой засохшей кровью и зарёванное, как семилетняя девчонка, обмочившая колготки прямо на уроке.

И только через двадцать восемь часов шестнадцать минут и сколько-то там секунд, уже после полудня следующего дня, мое сердце пропустило удар, а перед глазами резко почернело: телефон завибрировал в кармане, как сумасшедший. На экране светилось говорящее «Богомол».

В тот самый момент телефон действительно невыносимо потяжелел. Чтобы принять входящий вызов, пришлось напрячь все мышцы правой руки и пропахать по экрану большим пальцем, прежде облившись холодным потом и почувствовав, как подскакивает давление. Чтобы поднять сенсорную лопату к уху, потребовалось задействовать каждую ебаную клеточку тела, но истинным чудом, героическим поступком и двенадцатым подвигом Геракла маячила перспектива раскрыть рот и что-то сказать. Остаться в адеквате. Не разрыдаться, как последняя сука. Выслушать дока.

— Да? — каким-то образом выдавливаю я, глотая подступающие слезы и ощущая, как щиплет в носу. В этот момент Богомол, видимо, понимает сомнительную степень моей шаткой вменяемости и начинает говорить сам.

— Билл в порядке, — произносит доктор Вуд, а я будто бы проваливаюсь в диван и лечу много-много миль вниз, к самому ядру Земли, но мне необычайно легко и свободно. — Он будет жить, — продолжает. И я чувствую, что опять начинаю рыдать.

Это было почти чудо, как и каждое огнестрельное ранение в живот, после которого выживали. Если бы пуля ушла хоть на пару дюймов в сторону, Билл не дотянул бы и до операционной. Но ему повезло. Многоликий пантеон в белоснежных халатах (боги с голубыми намордниками) окружил истекающее кровью тело, чтобы вдохнуть в него жизнь. И хотя тогда, когда мы разговаривали с Богомолом, все-таки переохладившийся на морозе и схвативший простуду Хромой крепко спал под капельницами, его жизни уже ничего не угрожало, если, конечно, он не намеревался снова браться за винтовку и прямо в таком состоянии скакать по снегу заштопанным конем в поисках живой мишени.

Бесу досталось гораздо сильнее. Тяжелое сотрясение мозга, сломанная челюсть, ребра, отбитые органы, отсутствующий палец и черное от гематом распухшее лицо — далеко не все, что с ним приключилось. Однако, кажется, Эберт и вправду когда-то на досуге от делать нечего заключил сделку с самим дьяволом, раз врачи не сулили ему скорой смерти. Более того, дантисты обещали без малейших проблем вернуть ему прежнюю похабную улыбку во все тридцать два, а пластические хирурги уверяли: его мордашка через некоторое время снова будет такой же красивой и паскудного выражения ни в коей мере не потеряет.

— А Пацифист знает? — спросил я тогда, шмыгая носом и растирая все еще слезящиеся глаза.

— Скажи ему сам, — послышался с той стороны ответ, а затем раздались короткие гудки.

Билл вернулся в Семнадцатый почти через месяц. Похудевший, трупно-бледный, еще сильнее облохматившийся и с новым шрамом на животе, но счастливый до безумия. Все то время нам не давали видеться, мы только висели на телефоне по полтора-два часа в сутки, ведь Отец временно свалил на меня полномочия Беса, Хромого и Каспера, потому что дерьма в районе не убавилось, а разгребать его каким-то образом все равно приходилось. Апостол привез парня во второй половине дня, ничего предварительно не сказав. Мальчишка сшиб меня с ног и больше не отлипал. Ровно как и я от него.

Беса держали около трех месяцев, до самой весны. Он валялся в бинтах и гипсе, ежедневно мучился от боли, терпел пластических хирургов и бесконечные операции, но своего оптимистичного отношения к жизни не терял. Уже через две недели после случившегося Кристиан, эта пока еще страшненькая мумия, слал нам в общий чат свои селфи с подписями из разряда «Я жив, суки», «Семнадцатый, жди», «Девочки, записываемся на пластику» и «В каждой женщине должна быть загадка». На протяжении всего этого времени о Ричарде, чудовищном добермане с желтыми клыками в палец длиной и паскудным характером, заботился Нортон Веласко. Он и Люцию на себя взял, оперативно связавшись с младшей Эберт и навешав ей добрую лапшу на ее розовые ушки: «Люция, солнышко, это друг твоего отца. Так уж случилось, что на него напали злые дяденьки, и теперь Кристиан лечится, но ему уже гораздо лучше, и совсем скоро он и вовсе станет как новенький. Можешь писать ему смски и слать фотографии, зайчик, он будет очень счастлив, но пока не звони. Ему тяжело разговаривать, детка».

Конечно же, сейчас, четыре года спустя, пятнадцатилетняя Люция Эберт, такая же красивая, как ее отец, и уже выкрасившая волнистые длинные волосы в черный цвет по образу и подобию родителя, все-все знает. Она в курсе, что Кристиан далеко не недвижимость продает, а числится легендарным Ловцом. Знает она так же, что Нортон Веласко никакой не друг ее папеньке, а любимый мужчина, оставшийся с ним в Семнадцатом районе. И, поверьте, ее это нисколько не смущает. Единственная проблема, которая беспокоит Кристиана, состоит в том, что юная Люция уже собирается рвать когти из Эстонии и бесконечно ездит по отцовским ушам искренним желанием податься в Ловцы. Хотя Черный Бог страшно бесится и жутко нервничает из-за этого дерьма, он знает, что в его дочери течет бесовская кровь, и хрен что ее теперь остановит. Нортон терпит истерики Беса и всегда знает, как поднять ему настрой.

Но вернемся на четыре года назад. Бес возвратился в Район №17 прежним Черным Богом после трех месяцев вынужденного отпуска в больничной прокварцованной комнате с белым потолком. На его лице прибавилось шрамов, но в целом мало что изменилось в облике нашего языкастого оккультиста. Все такая же белая кожа, черные шмотки, ядовито-зеленые глаза, подкрашенные карандашом. Роскошная улыбка — шикарней прежней, хоть и наполовину искусственная после правок со стороны дантиста. Разве что волосы он подрезал, и тогда они едва касались его костлявых плеч.

Мы встречали его на посадочной площадке: я, Хромой, Якудза, Малыш и Пацифист. Птичка покинула Семнадцатый через неделю после смерти Каспера, чтобы продолжить дело со своим рогатым мужем в районах попроще, о чем мы не особо горевали, да вы, наверное, и не сомневаетесь в этом. Когда лопасти вертолета перестали резать воздух, Бес, этот выряженный в черное худощавый недорослик с шикарной обновленной мордой, вылетел прямо к Нортону, бросаясь к нему на шею и целуясь взасос на глазах немногочисленных живых обитателей района. Билл выдал многозначительное «охуеть», Апостол, будучи набожным дядькой, отвернулся и перекрестился, а Ричард скулил, нарезал круги вокруг вцепившейся друг в друга парочки и категорически протестовал против такого безобразия: да как вообще, спрашивается, о нем можно забыть?

Через несколько дней Пацифист съехал к Черному Богу.

Когда мы с Биллом увидели их вместе, сидя на капоте лимонного монстра и попивая пивко на весеннем солнышке, сомнений не осталось: они весьма неплохо проводят время друг с другом. Бес закончил блядствовать и стал относиться ко мне не иначе как к напарнику. Нортон наконец-то перестал винить себя в смерти Фосгена и мог больше не бояться КОИНовского приговора и кровавых офицерских разборок.

Потом выяснилось, что Хромой был во всем прав. Именно Кристиан однажды снял датчик слежения с крохи Говоруна и приручил ее точно так же, как и когда-то надрессировал добермана по имени Ричард. Ему пришлось убить своего первого ходячего с аномально человеческим разумом, а ошибаться дважды он решительно не желал. Бес не ждал особой выгоды с этого дела, им руководили личные интересы и тяга ко всему необъяснимому. Конечно же, Отец знал обо всем, что произошло в Семнадцатом той зимой. Знал, что мы нашли Говоруна. Но наша смышленая малышка Лилит сумела затеряться в толпе ходячих и скоропостижно свалить из поля зрения, а мы, оставшиеся Ловцы, вскоре развели руками и приравняли ее исчезновение к смерти.

На деле Лилит прекрасно живет в Семнадцатом по сей день и во всем слушается Черного Бога. Проблемы в районе решаются гораздо проще, мы намного реже рискуем шкурами и лишь изредка регулируем зомби-популяцию на вверенной нам территории. Хотя, конечно же, не все так просто, как звучит. Ведь мы снова подозреваем, что на Говоруна точат зуб те, кому он не принадлежит, а воздух пропитывается запахом пороха.

Полтора года назад к нам присоединилась Мама Бриджит, тридцатишестилетняя Долорес Джабар — чернокожее дитя Нового Орлеана. Долорес регулярно балуется вуду и крепко сидит на наркотиках, но прекрасно с нами ладит и страстно обожает превратившуюся в настоящего титана Говоруна Лилит, утверждая, что она есть истинная Богиня.

О смерти Каспера в Семнадцатом не принято вспоминать. Подчиняясь придуманному нами же Кодексу, Правилу №25, Стив подал в отставку и покончил с собой на задании, если его трагический, грязный и жестокий уход из жизни вообще можно приравнивать к самоубийству. Наверное, можно. В любом случае, нам часто недостает лихорадочного стука его длиннющих пальцев по клавиатуре, нудных нравоучений, довольных ухмылок после очередного успешного взлома системки и ослепительного блеска роскошной лысины.

Если как следует побродить по давно одичавшему Району №17 и забрести куда-нибудь к черту на рога, то, возможно, повезет набрести на настоящую крепость из железа и бетона, увешанную проводами и антеннами, словно рождественская елка. Может быть, даже удастся угадать мудреный пароль из тринадцати символов, а если и это окажется случайному проходимцу (явно гению) по силам, то сигнализация отключится, и защелкают металлическими зубами многочисленные замки, достойные какого-нибудь шведского банка.

И вот там, во мраке чистеньких прокуренных комнат, утонувших в сигаретном дыму, обитает Рудольф Альтман с позывным Олень. Он тратит жизнь на бесконечные вылазки и многостраничные отчеты, литры кофе, полировку оружия, хорошие сигареты и, главное, своего незаменимого напарника, лучшего друга, отличного снайпера и любовника Билла Вайнберга, Хромого Стрелка. Вообще-то они очень даже неплохо уживаются вместе. Вдвоем они выполняют поручения Отца, колесят по Семнадцатому, лежат в обнимку, занимаются любовью и забегают к товарищам по оружию. Особенно часто те ребята заглядывают в гротескное, бордово-черное убежище легендарного Беса и его двухметрового титана с позывным Пацифист, что, по мнению самого авторитетного критика, бесподобно трахается, с исключительным мастерством кроит головы живых мертвецов старой бейсбольной битой и делает лучший в мире гаспачо. Хотя Олень и Хромой иногда собачатся. Например, когда рогатый распиздяй разбрасывает по комнатам шмотки, оставляет в раковине сбритую щетину или заваливает столик кружками с недопитым холодным кофе. О, вы бы видели, как бесится Стрелок! Вы бы слышали, как он вопит на все убежище: «Ёбаный фриц, ты опять загадил чертов дом!»

Наверное, у любопытного обывателя уже напрашивается вопрос: кто же сейчас в таких подробностях описывает бурные будни этого самого Оленя и его сожителя по кличке Хромой? Кто знает о Семнадцатом больше всех на свете? Ответ, между прочим, крайне прост. Человеку, знающему о Рудольфе и районе так много, тридцать лет. На данный момент он хлебает свежесваренный кофе без сахара, курит сигарету, прижимается к сонному Биллу Вайнбергу и отмечает про себя, что ему надо бы побриться. Собственно, этого человека-знатока тоже зовут Руди. Потому что он — это я. Тридцатилетний Рудольф Альтман с кретинским позывным Олень.

Хотя ночь над Семнадцатым уже развеялась, и черноту неба сменила похмельная серость утра, за окнами по-прежнему завывает ледяной зимний ветер, и мелкокалиберная снежная крупа бьет в бронированное стекло под железным скелетом решеток. Я делаю очередной глоток кофе и с важным видом говорю:

— Schluss.*

— Ты превзошел самого себя, Schatz, — усмехается Билл и ерошит мои коротко стриженные черные волосы. — Я думал, до вечера не заткнешься.

— Вообще-то четыре года прошло, — ёрничаю я, — многое позабылось. Ну, вот хотя бы история о том, как после смерти Напалма мы неделю носились по району и ловили перепуганную Лилит. Или как Пацифист знакомился с Люцией и объяснял ей, почему не может жениться на Бесе. Или…

Билл забирает из моих рук кружку с недопитым кофе и с тихим стуком ставит ее на тумбочку. Наверняка через несколько часов на отполированной древесине останется коричневое ароматное кольцо, и дотошная домохозяйка в Хромом снова начнет ворчать как старый дед. Но сейчас это мало его беспокоит. Вайнберг только целует меня в щеку, накрывает мятым одеялом и опускает голову мне на грудь:

— В другой раз расскажешь, Дольф. У тебя историй на лет десять вперед хватит. А теперь, ради Бога, давай уже спать. Мама Бриджит говорит, что на востоке опять кто-то шастал.

Комментарий к Глава 36

После выписки из больницы с огнестрелом Билл и Рудольф уехали на Карибы купаться в теплом море, заниматься любовью на безлюдном берегу и дуть косяки. Еще они завели глупого и доброго золотистого ретривера, но я не успел об этом написать, так что вообразите и порадуйтесь со мной за моих мальчиков *материнские слезы*

* «Без хорошей причины сюда не лезут» — слоган фильма «Омерзительная восьмерка».

* Schluss — «шлюсс», конец (нем).

Nota bene: я настоятельно не рекомендую кидать триган на пивасик, потому что приход будет не только физический, но и кукуха двинет. А еще реакция на такую ядерную смесь у всех индивидуальная. Берегите себя и своих близких.

Спасибо всем, кто читал Район №17, писал отзывы, вступал в мою группку в вк! Еще не поздно туда заскочить, кек. Это моя супер-лаборатория, где я кастую свои картинки, стишки, ориджи и т.д.: https://vk.com/club173244956

Отдельное спасибо я по старой традиции говорю незаменимой бете. Без этого чудесного человека я бы давно свалил с фикбука. Спасибо, кот!

Район стал действительно тяжелой работой для меня. Как минимум потому, что я публиковал его полтора года. Но несмотря на то, что меня дёргало желание удалить его нахрен, я наконец ставлю в нем точку, публикую Кодекс и приступаю к Вальсу на костях, возвращаясь в колею фэнтези.

Всех жду! Обещаю что-то очень крутое ;)

Ауф видерзеен, ёпта!

========== Кодекс Района №17 (КР-17) ==========

Правила Района №17

(Извлечение)

Кодекс составлен Оленем, Хромым, Малышом, Бесом, Якудзой, Каспером, Пацифистом, Мамой Бриджит, Ловцами ДО и ПОСЛЕ нас.

Nota bene

Правила обязательны для исполнения. Нарушение нижеизложенных правил провоцирует незамедлительное применение к лицу, отклонившемуся от Непреложного, физических и моральных лишений вплоть до моментального вынесения смертного приговора без суда и следствия.

***

Правило №1: Первое правило района — никогда не поворачиваться к нему спиной. Шальная пуля всегда может прилететь в затылок. И речь совсем не об огнестрельном оружии.

Правило №2: Без хорошей причины сюда не лезут.

Правило №3: Любое задание, на которое тебя посылает Отец, является обязательным для исполнения. Даже если ты ненавидишь своего компаньона до тошноты и головной боли, это не освобождает от выполнения миссии.

Правило №4: Хороший следопыт ценится в районе не меньше отличного стрелка. Порой умение быстро выследить поганца существенно облегчает ловецкие будни.

Правило №6: Отказывать Бесу имеет право только Бес. Черный Бог не прощает обид. Правило действует во всех районах.

Правило №7: Апостол посещает район тогда, когда вздумается, но чаще по пятницам. Так что не прошляпь момент, если не хочешь побираться.

Правило №8: Никогда не теряй бдительности. Опасность приходит оттуда, откуда не ждешь.

Правило №10: Это случается редко, но ряды Ловцов пополняются по тем или иным обстоятельствам. Чаще всего пополнение в районе — страшная трагедия для старого ловецкого состава.

Правило №11: Бес топчет Район №17 дольше, чем кто-либо из нас, и потому каждое его слово — дельный совет. Но помни, бесов компаньон, этот ублюдок — невыносимая сука.

Правило№12: Стебать новичков запрещено. Все мы когда-то спускались на священные земли Семнадцатого впервые.

Правило №13: Не прыгай в реку, не проверив дно. Не спускай курок, не прикинув последствия.

Правило №18: Никогда не позволяй себе обмануться: даже если некто выглядит мирным и тихим, это не значит, что этот некто не откаблучит фокус.

Правило №19: Никогда не теряй бдительности. Кусая яблоко, помни: даже его сладкая и белоснежная мякоть может оказаться отравленной. Говоря по-человечески, в каждом из нас притаился пиздец, так что не прошляпь его с чужой стороны, будь добр.

Правило №20: Исключительно важное умение каждого Ловца — кустарный промысел. Умеешь ковать мучительную смерть из подручных средств — добро пожаловать в Семнадцатый, Бог.

Правило №21: Трезвый Ловец — безумный Ловец. Пересекся с пьяным — беги, пока не откажут ноги.

Правило №22: Мужчина не имеет права унизить женщину, а вот Ловец Ловца может, если на то есть весомая причина. Даже если унижаемый бреет ноги, носит бюстгальтеры и пользуется тушью.

Правило №25: Отставка в районе отличается от ухода с должности в жилых кварталах. После подачи в отставку Ловец выходит на последнее задание и не имеет права вернуться на ранее занимаемое место.

Правило №26: Порой в кругах Ловцов умение быстро шевелить извилинами ценится больше умения стрелять и бегать.

Правило №27: Одно из важнейших условий выживаемости в районе — безупречное знание его территории. Не можешь дойти до нужной точки без фонарика и карты — заказывай гроб и отпевание.

Правило №28: Пауль Альтман помимо сахарного диабета страдает еще и пунктуальностью: не забывай о том, что любой материал должен быть сдан в строго установленный срок. Если же ты не справился с заданием или выполнил его недолжным образом, обязательно объясни Отцу о возникших трудностях в строго установленный срок.

Правило №29: Самые опасные места для Ловца — подвалы. В них нет освещения и мало места, что не позволяет как следует воспользоваться оружием, будь то винтовка или, тем паче, граната.

Правило №33: Если ты проснулся в чужом убежище, то либо слишком много пил, либо вляпался в нечто крайне скверно пахнущее.

Правило №41: Если играешь со спичками, надо помнить о том, что можешь обжечься.

Правило №49: Никогда не поворачивайся спиной к тем, кому не доверяешь, и кто может задушить тебя голыми руками. Хочешь жить — дружи с сильными.

Правило №52: Либо ты, либо тебя. Кто не сожрал, того сожрали.

Правило №57: Чем опасней сукин сын, тем больше награда.

Правило №60: Хочешь жить — доверяй напарнику и действуй с ним сообща, кем бы он ни был.

Правило №61: Становясь Ловцом, находишь в жизни много ранее неприметных прелестей. В Районе №17, одном из самых злачных мест, плен в четырех стенах иногда становится непозволительной роскошью.

Правило №63: Ходячие одинаково активны как днем, так и ночью.

Правило №64: Если тебе вдруг «посчастливилось» быть покусанным, смело доставай шприц и пори билет в жизнь в шею.

Правило №70: Взялся за гуж, не говори, что не Ловец.

Правило №71: Ловецкий долг дороже карточного. Тот, кто спас твою шкуру, вправе требовать все, что ему вздумается.

Правило №73: Каждый Ловец заслуживает доверия.

Правило №82: А когда охуенному пацану становится страшно, он может застрелить какого-нибудь пидора.

Правило №88: Район — не самое подходящее место для человеческих чувств.

Правило №94: Если в доме долго не разгребали срач, в завалах хлама можно найти кучу интересных и давно забытых вещей, а это очень даже круто. Посему лишь редкая уборка является благом.

Правило №99: Есть плохие новости — не тяни кота за яйца.

Правило №100: Районы помнят своих героев.

Правило №101: Самое темное место под фонарем. (Древняя китайская пословица и первое из десятков Правил, введенных Хромым в Кодекс Семнадцатого).

Правило №108: Говорун — собственность Района№17 и его Ловцов, и ни одни загребущие руки не имеют права посягнуть на то, что принадлежит нам.

Правило №113: Человек, оставшийся без родственников и тех, к кому можно вернуться, получает койку в бараках и билет на тот свет. Как правило, в кварталах отребья без собственного дома и прописки кишат клопы, вши и крысы. Районное правительство в праве эксплуатировать полуграждан на свое усмотрение.

Правило №130: Не переходи дорогу Пацифисту.

Правило №131: Не знаешь, чем заняться — ложись спать.

Правило №132: Ловец должен быть готов ко всему: и к одиночной работе, и к «коллективной» деятельности.

Правило №133: Даже Ловцы борются за счастье.

Правило №134: Даже если ты глубоко ненавидишь Ловца из своего района, никогда не отказывай ему и приходи на выручку. Потом может оказаться, что твой враг №1 протянет руку тогда, когда больше не от кого ждать помощи. Правило действует во всех районах и жилых кварталах.

Правило №140: Бери то, что предлагают, и не выебывайся.

Правило № 150: Бес может решить твои проблемы даже тогда, когда ты боишься об этом попросить.

Правило №151: Никогда не бросай использованные презервативы под кровать. Особенно, если убирать их потом будешь не ты.

Правило №158: Дерьмо в жизни происходит слишком часто, чтобы обращать на него внимание.

Правило №162: В этой жизни ты можешь быть сто раз прожжённым атеистом, но отрицать Бога в лице Отца — ересь и святотатство.

Правило №211: Попойки редко когда кончаются чем-то хорошим. Попойки Ловцов заканчиваются тотальным пиздецом.

Правило №243: Извлекай выгоду отовсюду, где можешь. Если в нормальном человеческом мире это не совсем (совсем не) корректно, то в районе пренебрежение этим правилом равносильно смертному греху.

Правило №247: В Районе №17 жетоны не носят. Чужой жетон может достаться тебе только в случае, если Ловец убивает другого Ловца на законных основаниях (осуществляя правосудие, спасая жизнь напарника).

Правило №248: Если ты наивно полагаешь, что наконец выпал день безделья, то неожиданный звонок с легкостью похерит всю малину.

Правило №312: Привязанность к кому бы то ни было в районе — вещь пагубная и страшная. Избегай ее, друг, и будет тебе счастье.

Правило №333: Никогда не выходи на дурно пахнущее дело в одиночку. Всегда должен быть тот, кто прикроет спину.

Правило №401: Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Накопится — не разгребешь. Правило универсально и для нормальной жизни, и для выживания в районах.

ЗПБ И ОПР:

(Золотое Правило Богомола и Особые Правила Рудольфа)

ЗПБ-1 (Золотое Правило Богомола №1): Никаких импровизаций. Четкое следование инструкции и своевременность.

ОПР-6 (Особое правило Рудольфа №6): Даже в аду цепляйся за счастье.

ОПР-8 (Особое Правило Рудольфа №8): Хочешь жить — умей вертеться.

ОПР-11 (Особое правило Рудольфа №11): Мир полон соблазнов и искушений. Воздержись — и Судьба щедро отплатит за благоразумие. К чему эти высокопарные, дьявольски красноречивые дифирамбы? Тогда я не знал, к чему приведет не спущенный курок.

ОПР-12 (Особое Правило Рудольфа №12): Бог Семнадцатого — Отец. И слово Его — Закон. Закон, следовательно, к исполнению обязателен, если ты не Сын Божий — то бишь я.

ОПР-19 (Особое Правило Рудольфа №19): Сначала стреляй, а потом спрашивай.

ОПР-21 (Особое Правило Рудольфа №21): Бойся того, кого боится Бес.

ОПР-81 (Особое правило Рудольфа №81): Понедельник и четверг — день бритья. По четвергам правило для исполнения необязательно.

ЗР

(Заметки Рудольфа)

ЗР (Заметки Рудольфа): Так уж вышло, что на очередную порцию дурно пахнущего не отреагировать я не смог.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я не знаю ни одного Ловца, который после визита в район сохранил бы чистоту рассудка.

ЗР (Заметки Рудольфа): Даже когда мне становится крайне херово, на помощь приходит мастурбация — самая безопасная и приятная штука, готовая снять напряг за пару минут.

ЗР (Заметки Рудольфа): Пацифист оказался самым опасным парнем из всех, что я знал, ведь если Бес пугал тем, что периодически слетал с катушек и творил сущую жуть, Нортон мог зверствовать с холодным равнодушием. Он без раздумий убивал каждого, кто переходил ему дорогу, и только, блядь, попробуйте его остановить.

ЗР (Заметки Рудольфа): Хочу сказать, что те весенние события так или иначе привели к весьма интересным результатам, несмотря на промежуточные пьянки, мордобои и едва не случившуюся поножовщину. Впрочем, в какой-то степени именно я дал начало всей той истории.

ЗР (Заметки Рудольфа): Билл оказался той сукой, которая пренебрежительно и без уважения отнеслась к правилу №140 и ряду других.

ЗР (Заметки Рудольфа): Ползуны являются самыми безобидными представителями среди всех мертвецов. Они потому так и зовутся, что только ползают — поганцы в возрасте от месяца до года в среднем. Заруби себе на носу: Ползуны безопасны лишь тогда, когда рядом нет их родителей. А родители рядом всегда.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я много раз советовал себе быть более приятным человеком, но стоило кому-то перейти мне дорогу, как я становился невыносимым. Особенно мерзким я был по отношению к тем, кто мне «должен».

ЗР (Заметки Рудольфа): Напалм был бы славным парнем и первоклассным воякой, если б не его ёбнутый характер и маниакальное стремление к показухе. Именно его бесконечные понты дали уже безоговорочный повод к тому, чтобы Пацифист заткнул КОИНовского офицера. А затыкать Веласко, поверьте, умел лучше всех нас вместе взятых. Чем и занимался на досуге.

ЗР (Заметки Рудольфа): Район менял каждого из нас. Кого-то больше, кого-то меньше. Говорят, Каспер почти не изменился за годы работы в Семнадцатом. Билл стал другим человеком всего за несколько месяцев. Район слопал восемнадцатилетнего мальчишку-желторотика с потрохами, чтобы выплюнуть в кишащие покойниками кварталы жестокого профи.

ЗР (Заметки Рудольфа): Если человек горит желанием во что бы то ни стало выжить, он делает для этого все необходимое. В том числе быстро реагирует и замечает детали. В том числе не отказывается даже от помощи подозрительных личностей.

ЗР (Заметки Рудольфа): Встреча с Бесом изменила Пацифиста. Нет, знать о нем больше, чем он позволил, мы не стали. Но взгляните на испанскую морду дона Веласко и сразу поймете: Черный Бог вывернул его душу и привязал к себе невидимой цепью покрепче, чем добермана по имени Ричи.

ЗР (Заметки Рудольфа): Но история учит нас, что время от времени судьба протягивает дерзким свою длань.

Комментарий к Кодекс Района №17 (КР-17)

Кодекс состоит из Правил, ОПР, ЗПБ и Заметок Рудольфа, которые выступали эпиграфами к главам.

Будем считать, что однажды сам герр Дольф приготовил изложенные выше извлечения из КР-17, чтобы не грузить читателя мудрёным районным законодательством в полном формате ;)

========== Экстра: а может, всё было наоборот? ==========

Прим.автора: шалом, камрады! Вы не верили, я не верил, а оно свершилось — долгожданная и внезапная (даже для меня) экстра Чёрный Бог/Олень. Презентую вам альтернативную восьмую главу, в которой изначально всё кончилось перепалкой ребят и последующим отъездом Кристиана, а теперь…

Настоятельно рекомендую читать под «Voodoo Doll» группы Lord of the Lost. Приятного аппетита ;)

***

Правило №71: Ловецкий долг дороже карточного. Тот, кто спас твою шкуру, вправе требовать всё, что ему вздумается.

Правило №33: Если ты проснулся в чужом убежище, то либо слишком много пил, либо вляпался в нечто крайне скверно пахнущее.

Я кое-как продрал глаза и разомкнул спёкшиеся губы, чувствуя такую невыносимую головную боль, будто бы пил, не просыхая, недели две, попутно закидываясь синтетикой. Нет, честное слово, точно меня сбила машина и переехала для верности туда-сюда сто тысяч раз. Во что я опять вляпался, чёрт возьми?

Я пошевелил руками, ногами, приподнял одеяло и понял, что вполне легко отделался, раз тело прекрасно меня слушалось, хотя шевелилось с болью и обзавелось несколькими роскошными синяками вишнёво-сливового густого цвета. С какого-то хрена на мне остались только трусы, но, слава богу, моему спасителю не пришло в голову снять и их. Каким-то чудом мне удалось приподняться в постели и окинуть взглядом комнату. Судя по всему, здесь я пока что один. А комната эта, конечно же, принадлежит Бесу, ибо только этот ублюдок мог понаставить на полках черепов и оккультных томов, только его жилище могло провонять ароматическими свечами и старыми пыльными книжками.

Я потёр переносицу и мысленно выругался, вспоминая то, что произошло. Мы с Бесом отправились на задание Отца, спустились в провонявшую мертвечиной подземку, наткнулись на забитую трубами комнатёнку и её обитателя — новорожденного козла-Говоруна, поднявшего вой на весь склад. Стоило этой суке раскрыть свою вонючую пасть, как не меньше двух дюжин Буйных захотели свежей крови и бросились за нами, как ополоумевшие. Бес тащил меня по коридорам, с какого-то хрена чуть ли не дрожал от ужаса, мы пытались отстреливаться, потом полетели по лестнице и…

— Да ёб твою мать! — хлопнул я себя по лбу и взвыл, рухнув в постель и сжавшись в скулящий подбитой псиной комок.

Я запутался в собственных шнурках и полетел вниз. И ничего, кроме вспышки боли, темноты и криков Кристиана, вспомнить не удавалось. Очевидно, сознание меня предательски покинуло, и вот теперь я здесь — в койке Беса и с озверевшей головной болью, точно гвоздей в черепную коробку щедро насыпали и как следует потрясли — а ну как весело будет!

На то, чтобы прийти в себя и протрезветь от чудовищных ощущений, у меня ушла уйма времени. И лишь должным образом отлежавшись, осознав степень собственного кретинизма, я осторожно приподнялся в постели, осматривая мрачного вида обитель Криса — Чёрного Бога.

Да, немногое здесь изменилось с моего последнего визита. Шикарная койка под балдахином из чёрного бархата, прямо как в фильмах про средневековье, драконов и рыцарей; всё те же бронированные окна под решётками, прикрытые тёмно-бордовыми шторами; роскошный пушистый ковёр. На стене, помимо коллекционного меча, выкупленного им на каком-то аукционе, висели две здоровенные полки из дорогущего дерева. На них, собирая пыль, стопочками лежали книги в старинных переплётах, а сверху — желтоватые черепа, два из которых Бес добыл уже в Семнадцатом, получив выговор от Отца за свои оккультные штучки. Крисси лично отловил двух Буйных, отрезал им головы, выварил их и со временем превратил в две гротескные декорации своей не менее гротескной обители а-ля готический фильм ужасов.

На огромном кресле помимо пышной шёлковой подушки лежала аккуратно сложенная чёрная рубашка. Над тумбой, заставленной оплавленными свечами в изысканных канделябрах, висело старинное зеркало в ажурной оправе, отражая меня — бледного, полуголого и забинтованного, развалившегося на бесовом лежбище. Единственное, что казалось мне относительно адекватным и относящимся к людям человечным, живым, были фотографии, висевшие на чёрно-бордовых стенах. Эти вполне жизнерадостные снимки немного разбавляли невыносимый пафос и гротескный эпатаж комнаты и всего убежища в целом. С фотографий мне улыбалась очень милая юная леди с именем Люция Эберт, невероятно похожая на своего горе-папеньку. Маленькая, худенькая, бледная малышка поражала насыщенной яркостью зелёных отцовских глаз и копной волнистых тёмно-русых волос. Даже будучи ребенком, она удивляла сходством точёных черт лица с физиономией Беса. Особенно это заметно на их общих фотографиях, где Кристиан Эберт, молодой любящий отец, улыбался без присущего ему похабства и маниакальности, обнимая своё бесценное сокровище. Там, на снимках, ничего не было от знакомого мне принца ночи. Лишь молодой мужчина, одетый в кремовый кашемировый свитер и светлые брюки, жизнелюбиво усмехался из квадрата тёмной рамки и смотрел на меня решительно иным взглядом. Взглядом человека.

— О, да ты пришёл в себя, — Бес появился словно призрак: бесшумно и неожиданно. — Я уже начинал волноваться, Олень. Кажется, ты здорово приложился. Сильно болит?

— Охуеть как сильно, — прохрипел я, наконец отыскав очки и нацепив их на нос. — Что вообще произошло? Помню только, как полетел вниз…

Крис жестом попросил подождать и ненадолго исчез из комнаты. Вернулся он уже со стаканом холодной воды и несколькими таблетками на бледной ладони. Причин не доверять ему у меня не было, так что я послушно проглотил цветные колёсики и выдул всю воду сразу, умирая от жажды. Чёрт возьми, ну и состояние!

— Ты оступился и ударился головой о ступеньки, — сказал Бес, сидя на кровати в чёрных брюках в облипку и в столь же чёрном свитере. Его распущенные эбеновые волосы, вьющиеся лоснящимися волнами, падали до середины спины. Непривычно неряшливо. Красиво. Кажется, этот ублюдок даже подвёл свои ядрёно-зелёные глазищи тёмным карандашом. — Я боялся, что не смогу тебя отбить, Дольф. Ты тут же вырубился. Если бы не Ричи…

Он продемонстрировал мне свою руку, закатав рукав по локоть. Бинты затягивали нечто сантиметров на пятнадцать. Я не сомневался в том, что Буйный полоснул его ножом или осколком стекла. Не зря же мне показалось, что Кристиан бледнее обычного. Он лишь подтвердил мои догадки, мимолётом поведав о том, как особо отпетый покойничек расхреначил его руку ржавой опасной бритвой, выпустив немало крови.

— Твой симпатичный внедорожник пришлось бросить там, Руди. Мы едва успели унести ноги.

— А что потом?

— Богомол, конечно же, — удивился моему вопросу местный крашеный сатанист и развёл руками. — Мы оба истекали кровью, а ты вообще был в отключке! Нас вдвоём пришлось зашивать, видел бы ты недовольную рожу дока. Я помешал ему ужираться виски и смотреть какую-то сопливую мелодраму. Сказал, что проёбанную беременность Сары он точно не простит, а это, заметь, почти приговор.

Я потёр переносицу и вдруг понял, что голова болела уже не так сильно. Видимо, Крисси и правда не собирался меня травить, а накачал обезболивающими. Что же, сегодня он эпохально добр. Того и гляди: сядет на радужного пони и поскачет в свои пидорские дали, одаривая поцелуями рукоплещущий народ.

— Что с моей башкой? И сколько я валялся здесь, Бес?

Он забрался на кровать с ногами, скинув пушистые розовые (!) тапки, и уселся по-турецки, отбросив с лица вездесущие чёрные лохмы. Сейчас было видно, что они действительно крашеные. Около сантиметра корней оказались тёмно-русыми, почти светлыми на фоне угольного безобразия цвета траура, ночи и смерти.

— Ну, что-то вроде небольшого сотрясения, как сказал Богомол, — ответил Кристиан. — Будет тошнить, боли замучают, не мне тебе рассказывать. Бровь пришлось зашивать, ты рассёк ее так, что уделал кровью весь салон.

— Так он всё равно чёрный.

— Заткнись, Олень, а. Не беси. Провалялся здесь ты часов шестнадцать. На улице давно рассвело.

Я выругался и откинулся на мягкие подушки, позволяя себе оценить достоинства бесовой кровати. Достоинства оказались неоспоримыми и весомыми. Что же, выходит, Билл сидит один в абсолютном неведении уже больше суток — тяжело раненый и не имеющий возможности банально ходить без помощи костылей. Отлично я о нем забочусь, как же. Инъекции и таблетки по расписанию, подмога тут как тут, жратвы полный холодильник, словом, шестизвёздочный отель со всеми мыслимыми благами и услужливым персоналом. Надеюсь, он там хотя бы живой — мой несчастный постоялец. Угораздило же.

— Выходит, ты мне жизнь спас, — сухо проговорил я, стараясь не смотреть на Кристиана и чувствуя, как сердце начинает биться чаще, а кровь — бежать по венам быстрее. — Вытащил из лап чудовища, отвёз на «благородном скакуне» к кудеснику-врачевателю и привёл в свой замок, прямиком в постельку с балдахином. За мной чертовский долг. Чего же хочет рыцарь? Чего тебе от меня надо в качестве расплаты, Бес?

Крис хохотнул и, криво усмехаясь, взглянул на меня своими маниакальными глазищами. Очевидно, этот урод захочет секса. Наверняка он все три года ждал того момента, когда я стану его должником, а его извращённые пидорские фантазии воплотятся в жизнь. А что, скорее всего, так все и получится. Он меня даже почти раздел и уложил в койку. Попал же ты, Олень. Ой как попал!

— Больше всего ты мне нравишься именно за своё отношение к ловецким правилам. Долг Ловца дороже карточного, да, майн герр Дольф? — оскалился он и подполз ко мне вплотную, отбрасывая свои патлы на спину и снимая с меня очки. — Поцелуй прекрасной дамы станет лучшей наградой.

Я, вытаращив глаза, смотрел на этого кретина. Цирк с конями, мать его! И это ему, называется, стукнуло тридцать? То есть, меня осчастливили вести о том, что моя задница не пострадает сегодня (ха!), но таких ребяческих забав я не ожидал от взрослого начитанного мужика, который спал и видел, как катался по кровати с парнями вроде меня.

— Обескуражен, Руди?

— Скорее удивлён, Крис. Я думал…

— Ой, кончай.

И он заткнул мои догадки собственными губами, навалившись сверху. Хотя мне хотелось разбить ему лицо прямо в этот самый момент, повышибать зубы и вырвать пару клоков волос с мясом, я попытался расслабиться под ним и не думать ни о чём. Бесовы руки, извечно холодные руки, безупречно мягкие и в то же время сильные, уже шарили по моим бокам, его язык хозяйничал у меня во рту, прощупывая остроту клыков и оценивая теплоту отдающей металлом слюны.

— Дольф… Чёрт, Дольф, давай же… Я ведь знаю… Ты точно хочешь, Дольф…

Сначала я честно притворялся шлангом, не реагируя и не отвечая. Потом же нехотя признался себе в том, что Кристиан шикарно целовался, а его пальцы, увешанные кольцами, творили чудеса, скользя по напряжённому животу. Я сдался, ответил, и он довольно простонал мне в губы, когда почувствовал мои руки на собственной пояснице. Ублюдок наверняка продал душу самому Дьяволу, раз так легко смог меня соблазнить. Крис мокро провёл языком по моим губам, потёрся собственным членом о мой — ткань по ткани, возбуждённая плоть по возбуждённой плоти. Безумно. Совершенно…

Мы целовались взасос, до боли в лёгких, до жгучих искр перед закрытыми глазами. Мы катались по кровати, словно сумасшедшие, и прощупывали сухие канаты мышц под тонкой кожей, шумно выдыхали и оскальзывались, часто сглатывали смешавшуюся слюну, пересекались взглядами. Бес откровенно насиловал мой рот, сжимал губы, кусал их до пьянящей боли и зализывал, распаляя забывшегося Руди до безобразия. Глухо, почти по-животному простонав, он спустился пальцами от живота ниже и снова скользнул языком в рот. Я явственно ощутил, как его рука сжала мой член через ткань трусов. И тут-то что-то щёлкнуло в одурманенных, хорошо встряхнутых мозгах.

— Забываешься, Бес, — ухмыльнулся я в его губы.

— Дольф…

Это «Дольф», гортанно-утробное, выдохнутое в рот, низкое, распаляющее до грани «Дольф», сводит с ума не меньше, чем он — чёрный, взбудораженный и горячий, как сам ад. Он смотрит мне в глаза, и его взгляд — последние капли шартрёза на стенках запотевшего стакана — выворачивает наизнанку. Он — на мне. Он — всё, что сейчас существует в комнате, в Семнадцатом, в мире.

— Дольф, дай мне шанс…

— Не неси хуйню, — огрызаюсь, хотя чувствую, что готов дать ему всё, что тот вздумает пожелать.

— Сам хуйню не неси, — стонет он и ведёт языком по шее, щекоча кожу рассыпающимися чёрными локонами. — Чем я хуже остальных, Альтман? Чем я уступаю всем, кто делил с тобой постель, чёртов ты Фриц?

— Я…

На мгновение Бес отрывается от шеи, вновь находит мой взгляд, замирает, словно античная статуя — высеченный рукой мастера мраморный шедевр, захватывающий дух одним своим видом.

— Хоть одна блядь любила тебя так, как люблю я, Дольф?

— Бес, послушай…

— Хоть один готов был отдать за тебя собственную жизнь, не думая ни секунды?

И меня будто током шарахает. Вот так внезапно, сильно и больно. Осознание? Без понятия. Но убедиться можно. Я, перехватив его напряжённые руки, приближаюсь к мертвенно-бледному лицу и касаюсь губ — сначала мягко, пробуя точно в первый раз, легко, невинно, а потом сжимая и прикусывая. Почти до крови. До боли и мракоты перед глазами. В мозгах вечная мерзлота…

— Больше ничего не говори, Крис, — я явственно осознаю, что выстанываю эти чёртовы слова в его губы. — Пожалуйста, просто не говори, слышишь меня? Ну? Блять, Эберт, что ты делаешь… Блять… сожми крепче… Вот так…

А потом начинается сущее безумие.

В порно-фильмах актёры раздеваются медленно и вальяжно, с жеманным шиком и томными взглядами, наигранными фразочками и интригующими вздохами. Я же потрошил его из одежды, как поехавший герой сплаттерпанка*, срывая одежду и бросая её туда, куда позволит бог. Его свитер, слетев куда-то на полку и оставшись на ней чудом гравитации, превратил бурю чёрных волос в столь же чёрное безумие. Мои трусы повисли на кресле и, проиграв бой физике, всё-таки свалились. Ремень Беса металлически щёлкнул, замок ширинки разошёлся, член, ровный и красивый, мраморно-розовый, твёрдый и влажный, послушно лёг в руку. А у меня рвало крышу.

Я, вдруг забыв о всех принципах и «пунктиках» касательно Беса, завалил Чёрного Бога на кровать и прошёлся языком от основания члена к липкой головке, вбирая в рот возбуждённую плоть покруче заправской шлюхи с полным комплектом венеричек. Крис рвано ахнул, расставил ноги в спущенных брюках так широко, насколько это вообще возможно, пустил пальцы в волосы, прохрипел:

— Мать твою, Альтман…

А меня не оттащили бы и семеро. Мы собачились с ним бессчётное количество раз, обоюдно, искренне, взаимно били морды, угрожали смертью и, кажется, безумно хотели друг друга всё это время — все сучьи годы, что топтали Семнадцатый вместе. Стоило всего-то чуть-чуть не сдохнуть… Стоило всего-то оказаться его должником…

— Я… сейчас…

Он не пытается меня отстранить — Бес лишь крепче сжимает волосы, заставляет взять глубже и, глухо вскрикивая, изливается в рот солоноватой вязкостью, пропахшей ИМ. На вкус Кристиан как чёртов рай — тот самый облачный рай, оккупированный ангельскими дивизиями, словно блокадный Ленинград в далёкие сороковые.

Он не даёт отдышаться. Он впивается в губы с таким отчаянием, с таким безумием, что из-под ног выбило бы землю, он мешает языком вкус слюны и спермы, наваливается сверху снова, смотрит ошалело, страшно, нереально. Спускается к груди и прикусывает сосок — остро, как ложка васаби во рту. Замявшись лишь на мгновение, Бес уже щедро льёт холодный лубрикант и вводит пальцы внутрь — eins, zwei, drei*.

— Давай уже, — хриплю и не узнаю собственный голос, совершенно сумасшедше рассматривая египетский крест анкх*, болтающийся на его шее серебряной загогулиной. — Крис, ну…

А до него — как отсюда до Бранденбургских ворот*. Не докричишься. Бес вылизывает внутреннюю сторону бёдер, надрачивает член, оставляет засосы, укусы, растягивает меня пальцами, заставляя забывать собственное имя. От ощущений, захлестнувших тяжёлой волной, невозможно сбежать, и два чувства — стремление слезть с его пальцев и насадиться глубже, накрывают одновременно. Я выбираю второе. Подаюсь навстречу. Прошу перестать страдать хуйнёй. И он, ОН, соглашается, закидывая мои ноги на свои плечи и пристраиваясь между ними.

Крис находит нужный угол сразу же, и от этого хочется то ли кричать, то ли плакать, то ли — всё вместе. Он вбивается плавно и быстро, каждый шлепок звенит в ушах, заставляет судорогу пройти по телу… Мурашки по коже, мушки в глазах, сухость на языке, в башке — Bacchanal*. Я решительно не соображаю, шепчу его имя, выстанываю его имя, кричу его имя, чувствую, как его пальцы, белые, ровные, в облупившемся чёрном лаке, смахивают с моего лба солёный пот, отбрасывают мокрые пряди прилипших волос. Я плохо вижу без очков, но точно знаю, что его глаза, тот самый шартрёз на дне бутылки, горят сейчас диким огнём — мрачным и обжигающим, как напалм.

Он знает, точно знает, что я на грани, а потому резко выходит, откидывается на спинку кровати и тащит меня на себя, насаживая снова — Влад Цепеш так не сажал цыган на колья, как делал это он. В его движении — смертный приговор, во всей комнате — запах спермы, пота, его духов и крови. Швы дали слабину. Ему плевать.

Я откидываю голову на его плечо, чувствую те самые пальцы с облупившимся лаком на собственном члене, его дыхание — на шее, его губы — там же, а после — его укус на плече, наливающийся кровью. Рич скулит и царапается в дверь.

— Чёрт побери, Альтман, ты с ума сводишь…

Он почти не держит себя в руках. Я давно не пытаюсь удержать самого себя. Всё разгоняется, заворачивается вихрем, кружит, дурманит голову, толкает к грани. Мы даже не вспомнили про презервативы — нахуй этот латекс. Нахуй всё — Отца, Билла, Семнадцатый, Говоруна — НАХУЙ. Здесь и сейчас существует только Эберт — мокрый, вжимающийся в мою шею и вбивающийся внутрь так, что из глаз вылетают искры, прожигающие постель насквозь.

— О, Дольф, сучий потрох, я больше не…

— Schneller!*

А потом — глушь и тьма.

Когда через пару минут я соизволил прийти в себя, моё лицо оказалось мокрым от брызнувших слёз, а на животе и груди белели вязкие мутные капли. Те же самые капли разбавляли беспробудный мрак чёрных простыней, вытекая из меня, и Эберт, тяжело дышащий Эберт, мраморное изваяние с гулко бьющимся сердцем, занимал себя тем, что водил по моей груди кончиком указательного пальца, а потом вёл им же по своим губам, довольно слизывая сперму, как разожравшийся кот-кастрат жирную сметану.

Я не знал, что сказать, хотя хотел озвучить многое. Желательно — на английском. Мозги окончательно перестали работать и даже на немецком не плели и коротких предложений, но, кажется, от меня ничего и не требовалось. Вот же…

Мы знали друг друга не год и не два. Бес бесконечно много таскался за мной с момента встречи, но не мог развести на что-то большее, чем быстрый неловкий поцелуй, а сейчас…

— Руди?

— Ja? Блять… Да?

— Не загоняйся.

Удивительно, но ничего такого на самом деле не было. Сначала я не думал, потому что не мог, потом — потому что не хотел, а после — потому что нет смысла. Я лишь повернулся к нему лицом и лёг сверху, уткнувшись носом в шею, а Бес всё вёл руками по моим плечам, спине, пояснице. Так вот просто. Так вот легко.

— А знаешь, что, Бес? — немного отстраняюсь и произношу в его гладкую щёку.

— Ну?

— Ты охренительно трахаешься.

Эберт рассмеялся, глухо, низковато, но искренне и немного странно. Успокоившись, он ненадолго прижался губами к моей штопанной брови — так осторожно и невесомо, что боли почти не было. Напротив, учитывая все сатанинские штучки Криса, подобный жест с его стороны может творить сущие чудеса. Ну, как Христос там или Кришна.

— А знаешь, что ещё, а? — приподнимаюсь и смотрю прямо в его глаза. И хотя мой немецкий выговор звучит страшно и сложно, он понимает. Он всё, чёрт возьми, понимает — каждый слог, каждый звук.

— Что, Альтман?

— Я хочу почаще платить тебе долги.

Несмотря на искренность моего желания, долги (наперёд и авансом) сегодня мы платим по очереди. До мушек перед глазами, до дрожи во всём теле, до гулкого шума в ушах.

И хотя за железобетонными стенами вновь воют тысячи тысяч живых мертвецов, в моём сердце нет и капли сомнений, страха, потому что ОН со мной: Чёрный Бог Семнадцатого, гораздо более опасный, могущественный и сильный, чем беспробудная ночь Района.

Комментарий к Экстра: а может, всё было наоборот?

*Сплаттерпанк — один из моих любимых жанров. Вид литературы ужасов, где подчеркнуто гротескная фантазия соседствует с натуралистическими сценами кровавого насилия. Типичный пример — шикарные книжки Поппи Брайт.

*eins, zwei, drei — один, два, три (нем).

*Египетский крест анкх — сакральный символ жизни в Египте.

*Бранденбургские ворота — достопримечательность в Берлине.

*Bacchanal — вакханалия (нем).

*Schneller — быстрее (нем).