Глава 4

— Как ты смеешь! — взвизгнула генеральская любовница, вскакивая с места так резко, что браслеты на ее запястьях оглушительно зазвенели.

— Так, как считаю нужным. — Я спокойно свернула свиток и сунула его себе за пояс, под верхнее ханьфу. — Письмо пока побудет у меня. Когда генерал вернется с границы живым и невредимым, пусть сам придет и подтвердит свои намерения при свидетелях. А пока — вон из этого дома.

— Отдай письмо! Это мое! Мое! Он мне его дал! — Она коршуном кинулась ко мне, вцепилась в рукав. Длинные, накрашенные хной ногти больно царапнули кожу сквозь ткань.

Я отшатнулась, но даже испугаться не успела. Шэн просто шагнул вперед, заслоняя меня своим широченным плечом. Наложница с размаху налетела на него, как воробей на каменную стену. Варвар даже не пошевелился, только хмыкнул.

— Вы… вы не имеете права! — закричала она, поспешно пятясь к выходу и прижимая к себе испуганных детей. — У меня сын! Он будущий наследник! Генерал обещал! Он поклялся именем своего отца и могилой матери!

— Генерал обещал? — переспросил Шэн, чуть наклонив голову. Он не повысил голоса, не сделал ни одного угрожающего движения, просто смотрел на нее сверху вниз — тяжело, хмуро, как смотрят на пойманного рыночного воришку. — Когда вернется, пусть подтвердит. При законных свидетелях, с печатью магистрата и подписью. А слова ветер уносит. Даже если они сказаны над могилой матери.

— Мама! — оглушительно заревел мальчишка, испугавшись взгляда моего телохранителя.

— Мы еще вернемся! — Наложница обхватила детей за плечи и попятилась к дверям, путаясь в полах своего ядовито-розового ханьфу. — Генерал будет в ярости! Вы все пожалеете!

— Обязательно, — коротко кивнул Шэн. В его ровном голосе прорезалась та самая знакомая стальная нотка, от которой у меня в ущелье подкашивались колени. — Только не сегодня. Пошла вон.

Центральные ворота поместья с грохотом захлопнулись всего пару секунд спустя. Я шумно выдохнула и прикрыла глаза. В ушах все еще звенело от пронзительного визга любовницы.

— Госпожа, — Шэн повернулся ко мне. Я услышала, как скрипнули половицы под его сапогами, — вы в порядке? Рука цела?

— Да. — Я открыла глаза и криво усмехнулась, потирая оцарапанное запястье. И высказалась, нарочно не выбирая слов: — Ерунда. Не в первый раз на такое дерьмо смотреть.

Шэн стоял слишком близко для слуги. Настолько, что я снова почувствовала этот его дурацкий запах полыни и разогретой солнцем кожи, но отодвигаться сил не было.

— Зачем вы забрали письмо? — спросил он тихо, косясь на мой пояс. — Это чужая семья. Чужая куча грязных камней, которая вот-вот покатится в пропасть. Зачем лезть под обвал?

— Теперь это мои камни, Шэн, — отрезала я и пошла вглубь дома. — Если бы письмо осталось у тети Фу, ее гордость сожрала бы ее заживо. Она могла бы не сдержаться. И тогда эта дрянь визжала бы про совет старейшин клана, обвинила бы ее в уничтожении документов. А так — дочь старшего инспектора временно изъяла бумагу для проверки подлинности. И пусть попробуют мне что-то сделать.

Шэн чуть двинул перечеркнутой шрамом бровью над краем маски и тихо хмыкнул, но спорить не стал. И правильно.

А я просто развернулась и пошла искать маму.

Павильон госпожи Фу был залит густым вечерним солнцем, но сама хозяйка сидела в самой тени у дальней стены, прямо на циновке. Рядом с ней, обнимая за плечи, устроилась моя матушка. Голова тети Фу бессильно покоилась на мамином плече, а мама что-то тихо и убаюкивающе приговаривала, поглаживая подругу юности по вздрагивающей спине.

Когда я вошла, мама подняла на меня усталый, но понимающий взгляд.

— Илинь, — мягко сказала она, — я уже объясняю Фу Ажу, что развод — дело серьезное. Боги не любят спешки в таких вопросах.

— Правильно, мама. — Я опустилась на циновку напротив них, удобно поджав ноги. — Я пришла сказать ровно то же самое.

Тетя Фу медленно подняла голову. Лицо красное, опухшее, глаза превратились в узкие щелочки от слез. Сейчас она выглядела на добрый десяток лет старше — искаженное горем лицо, тонкие, как сухие ветки, руки с синими прожилками.

— Они принесли письмо… — прошептала она сорванным голосом. — С его личной печатью. Он обещал ей… он столько лет писал ей…

— Письмо у меня. — Я твердо положила ладонь на пояс. — И оно побудет у меня, пока все не прояснится. Чтобы ни одна тварь не посмела сказать, будто вы, тетушка, уничтожили свидетельство воли мужа.

Тетя Фу посмотрела на меня — сначала дико, непонимающе, а затем в ее глазах промелькнуло робкое, почти детское облегчение.

— Ты… ты отобрала его?

— Отобрала. А бесстыжую наложницу выставила за ворота. Сказала, пусть караулит генерала на большой дороге. Если она права, он сам введет ее в дом. Если нет — пойдет искать другого дурака.

Матушка согласно кивнула, крепче сжимая плечо подруги.

— Умница, дочка, — тихо произнесла она. — Я и сама твердила: остынь, не руби с плеча.

— Я все решила! — вдруг снова вскинулась тетя Фу, и в ее голосе звенящей струной натянулась смертельная обида. — Он предал меня! Двадцать лет! Двадцать лет у него была тайная жизнь, пока я сидела здесь и ждала его из каждого похода! Письма, подарки, эти дети…

— Ваши деньги, — жестко перебила я ее. Тетя Фу осеклась. — Тетя Фу, давайте без лишней гордости. Вы вложили в это поместье все свое приданое до последнего медного гроша. Ваши серебряные слитки, ваши земли под шелковицами, ваши фамильные украшения — все ушло на то, чтобы генерал Фу ни в чем не нуждался и продвигался по службе. Если вы подпишете разводную сейчас, на пике обиды… — я чуть наклонила голову, глядя ей прямо в глаза, — вы уйдете из этого дома нищей. Ваше золото останется генералу. Ваши труды — этой потаскухе в розовом. А ваша дочь не получит ничего, кроме вашей фамилии и позорной бедности. Вы этого для нее хотите?

Хозяйка дома побелела так, словно из нее разом выпустили всю кровь. Губы ее задрожали.

— Я… я не думала об этом… Я просто хотела, чтобы ему стало стыдно…

— Вот именно. — Мама строго посмотрела на нее. — Ты хотела ударить его, а ударила бы себя и дочь.

— Генерал может быть трижды виноват, — продолжала я, чеканя каждое слово. — Но если вы разведетесь сейчас, пути назад не будет. Дайте себе время. Дождитесь его возвращения из похода. Спокойно посмотрите в его бесстыжие глаза и спросите все в лицо. А наложница пусть мерзнет у ворот. Ей полезно.

Тетя Фу закрыла лицо ладонями. Ее плечи мелко беззвучно задрожали, но это были уже другие слезы — не слезы слепой паники, а горькое отрезвление. Мама крепко обняла ее, прижимая к себе, и они замерли в густеющих сумерках.

Я поднялась, собираясь уходить, и только сейчас заметила, что у дверей, вжавшись в косяк, стоит Ле-Ле. Та самая девочка с безупречным фарфоровым личиком. Сейчас ее огромные глаза были полны неподдельного, взрослого страха. Она смотрела не на плачущую мать, а на меня. Ловила каждое мое слово.

— Сестра Илинь, — позвала она совсем тихо, почти шепотом, — ты правда думаешь… что эта женщина может врать? Что папа не мог так поступить?

Я посмотрела на нее. На ту, кто в прошлой жизни из-за нищеты и озлобленности превратился в чудовище. Сейчас передо мной был просто испуганный ребенок.

— Не знаю, Ле-Ле, — ответила я честно, подходя к ней ближе. — Мужчины способны на любую глупость. Но если мы сейчас не наделаем своих глупостей, мы останемся хозяевами положения при любом раскладе. Понимаешь?

Она быстро-быстро кивнула.

— Присмотри за мамой. — Я положила руку ей на плечо, ощущая, как она дрожит. — Не оставляй ее одну до утра. Если она снова потянется к кисти и бумаге — не зови слуг. Беги через дорогу ко мне. Лично ко мне. Поняла?

— Поняла, сестра Илинь. Спасибо.