Глава 3

Я иду по парку, держу картонную коробку в руках. В ней все, что осталось от моей прошлой жизни. От моего дома. От моих родителей. Все самые счастливые воспоминания вместились в одну коричневую, потрёпанную, как и моя судьба, коробку! В ней фотоальбомы с тех времен, когда были только бумажные карточки. Но я не решаюсь открыть их и погрузиться в детство. Мне нужно сохранить здравый рассудок, чтобы разобраться с тем, что происходит.

Сажусь на скамейку и ставлю коробку рядом. Закрываю лицо руками и хочу заплакать, но у меня не выходит. Слезы превратились в камни и не желают капать из глаз. Лишь давят на них, распирая глазницу.

Дядя — родной брат моего отца, пока я была в заключении, продал наш дом и исчез в неизвестном направлении.

Я думала, что более ужасного поступка, чем совершил этот человек, уже быть не может. Но оказалось, что нажиться на смерти родственника не было пределом его низости.

Закрыв глаза, я ещё раз прокручиваю в голове то, как пыталась открыть ключом входную дверь. Но она не поддалась, а после распахнулась изнутри. Напротив меня стоял совершенно незнакомый мне человек.

Сердитый усатый мужчина смотрел на меня с таким недовольством, что я растерялась и не могла произнести ни слова. Лишь смотрела вглубь за его спину. От былого убранства не осталось ничего. Внутри был свежий современный ремонт. Мне показалось, что я просто обозналась и зашла не в те ворота.

Но, оглянувшись на двор, я убедилась, что никакой ошибки не было. Передо мной стоял деревянный стол под виноградными лозами — папа сам мастерил его. Летними вечерами мы пили чай, сидя за ним, и делились друг с другом, как прошел день. Садовые качели тоже были сделаны папиными руками. Качаясь на них, я до самого утра зубрила конспекты, готовясь к экзаменам.

Вслед за мужчиной в дверях появилась и женщина, а затем и маленькие ребятишки. Все смотрели на меня с изумлением, а я не могла понять, кто они и почему здесь находятся. Они сообщили мне, что теперь мой дом принадлежит им.

Моя голова на тот момент была настолько разбухшей от мыслей, что я плохо соображала. Мне хотелось скорее укрыться дома. Обдумать все. Но вместо этого я столкнулась с новой проблемой.

Начала выяснять, что к чему и поняла всю плачевность обстоятельств, когда увидела документы о приобретении недвижимости. Он действительно был продан по доверенности, которую я лично оформила на дядю, когда с папой произошел несчастный случай. Это была моя роковая ошибка. Итог этой ошибки — смерть невинного человека от моих рук и моя разбитая вдребезги жизнь.

Когда я уходила, женщина вручила мне коробку. Она сказала, что у неё не поднялась рука выбросить фотоальбомы. Я была благодарна ей настолько, что стоило лишь заглянуть внутрь, как глаза стали влажными от слез.

Я шла по нашей улице, не зная, куда себя деть. На всем белом свете не было места, куда я могла бы пойти. Добрела до дома дяди, догадываясь, что не застану его там. Действительно, и в его доме теперь жили чужие люди. Они сообщили, что прежний владелец переехал в другую страну.

В городе у нас был только один родственник — это он. Разве я могла предположить, что родной человек, которому мой отец доверял как себе, способен нанести такой удар нашей семье? Что ожидать от чужих людей, если самые близкие способны всадить тебе нож в спину?

Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Но ни того, ни другого сделать не получается. Все мои эмоции замерли глубоко внутри и никак не могут вырваться наружу. Я нахожусь в прострации из-за того, что теперь, ко всему прочему, мне негде жить.

Раньше, в годы студенчества, когда мое сердце было разбито из-за первой любви и предательства, я все время задавалась вопросами: «Почему? Почему со мной такое произошло? Почему так поступили? В чем моя вина?» Теперь у меня нет таких вопросов. Я знаю, что совершила самый тяжкий грех, и за него мне воздается.

Смотрю на прохожих: на мамочек, гуляющих с детьми, на пожилых пар. Они кажутся такими счастливыми, беззаботными и улыбчивыми. Я же забыла, когда смеялась от счастья. Сейчас я чувствую себя так, будто на моих плечах тонна бетонных плит.

Нужно встать и решить, что делать дальше. Найти ночлег. Но я не могу пошевелиться. Сижу обездвиженная, застывшая и сломленная. У меня больше нет дома. Эта мысль причиняет боль и выбивает из меня дух.

Папа всю жизнь копил на этот небольшой домик, проживая в деревне. Он всегда говорил мне, что обеспечит меня крышей над головой и что, когда я поступлю в университет, буду жить в городе.

Как дядя мог так поступить? Когда этот человек стал таким алчным? Когда продал душу сатане? Может, он всегда был таким, а мы в силу своих убеждений не замечали этого? Что я теперь буду делать? Куда идти?

На улице начинает смеркаться, парк становится оживленнее. К вечеру многие, вернувшись с работы, выходят подышать воздухом. В кармане начинает вибрировать телефон, о котором я напрочь забыла.

Утром Рустам высадил меня у дома, всучив мобильный в новой упаковке. Когда я стала отказываться брать, он сказал, что я обязана быть на связи с ним и отвечать на звонок каждый раз, когда он звонит.

За всю дорогу, что мы ехали от тюрьмы, я почти не произнесла ни слова. Села в его машину, как жертвенный барашек. В моей голове не было ни одного разумного объяснения, почему мужчина взялся меня курировать. Возможно, спроси я об этом, он бы ответил. Но я не могла выстроить слова в ряд и озвучить вопросы, что бились молотом в голове. Они раздирали мне горло, но не были произнесены.

Я отвечаю на звонок, и первое, что слышу, это вопрос: почему я в парке и нахожусь тут так долго.

— Вы следите за мной? — спрашиваю безжизненно и оглядываюсь по сторонам. — Откуда вам известно, где я?

— Да, слежу. Ты под моим надзором, — не отрицает он. — У тебя в телефоне установлена специальная программа. Как твой куратор я должен знать, где ты находишься. Ты не ответила на вопрос.

Рустам говорит сухим деловым тоном. Его вопросы больше смахивают на допрос.

— Мне некуда идти, — мой мозг не способен выдумывать что-то, поэтому я отвечаю, как есть. — Дядя продал мой дом.

В трубке возникает молчание. Затем он бросает короткое:

— Я приеду. Оставайся на месте, — и отключается.

Не знаю, сколько проходит времени, но когда он звонит вновь, то говорит, чтобы я подошла к обочине проезжей части парка. Подхватив коробку, я беспрекословно повинуюсь.

Поражаюсь сама себе от того, что выполняю все, о чем просит этот человек. Наверное, это привычка, выработанная годами нахождения в заключении. Там ты безвольна и следуешь всем приказам. Иди. Встань. Сядь. Лицом к стене.

Сажусь к нему в машину и откидываюсь на сидении. Выдыхаю с облегчением. Мысли, что мне придется ночевать на улице, нагоняли страх. Рустам бросает на меня короткий взгляд, потом продолжает движение.

— Вы можете отвести меня назад в тюрьму? — неожиданно для самой себя произношу я после десяти минут молчания.

Мне действительно хочется обратно за прутья решетки. За это время я успела понять, что мне больше нет места в этом мире и надежнее всего в заключении.

— Я ведь могу отказаться от этой программы? — спрашиваю его. — Приедем, и я скажу, что отказываюсь от досрочного освобождения.

— Мои юристы займутся вопросом продажи дома, — пропустив мимо ушей мои слова, произносит Рустам.

Он выглядит максимально сосредоточенным на дороге. За весь день он удостоил меня очень короткими быстрыми взглядами и парой фраз.

— Не нужно бросаться в крайности. Сделка, скорее всего, недействительна.

Я смотрю на него, и мой мозг рассыпается на кусочки. Что я делаю рядом с этим мужчиной? Что вообще происходит? Почему он возится со мной?

— Не стоит. Они потеряют время зря. Доверенность, что я ему давала, действительна, — устало отвечаю я, когда он кидает на меня взгляд.

Рустам уже слышал историю об этом. Знает, что дядя получил от меня доверенность, чтобы заниматься всеми юридическими вопросами из-за смерти отца, ведь я была не в состоянии. Он получил страховку в связи с его смертью и скрыл этот факт от нас с мамой.

Нам же сказал, что компания «МурБек» не соблюдала правила безопасности и что отцу приходилось работать с некачественными материалами. По его словам, это и послужило тому, что плита, которую поднимали на кране, поломалась на две части и упала на папу и других рабочих.

Он утверждал, что никаких страховых выплат они семьям пострадавших не перечислили. Деньги меня не интересовали: для меня жизнь папы была бесценна.

Я была в бешенстве из-за того, что руководители компании ушли от ответственности и что они подвергают жизнь работников такой опасности. Это вызвало во мне настоящую ярость. Я была окутана в свое горе и слепо верила дяде. Решила, что все, кто виновен, должны понести наказание. Я стала одержима мыслью отомстить за преждевременную кончину папы.

Замечаю, что Рустам выезжает за пределы города, и мы направляемся в сторону дачных поселков, расположенных на берегу моря.

— Куда вы меня везете? — наконец задаюсь вопросом.

— На дачу. Там никто не проживает, будешь жить там, пока мы не найдем другое место для твоего пребывания.

Я киваю. Вжимаюсь в сиденье. Происходящее кажется мне сном.

Как только мы приезжаем и оказываемся в доме, я пустыми глазами осматриваю обстановку вокруг. Белоснежность интерьера пугает и завораживает одновременно. Рустам делает обход по дому. Я ставлю коробку на стол. Тянусь, чтобы открыть ее, но одергиваю себя. Нет. Не сейчас. Сейчас не время.

Подхожу к окну и вижу, что до моря рукой подать. К пляжу есть прямой выход из задней части жилья. Раньше я бежала бы к нему вприпрыжку и сияла от счастья. А сейчас я просто наблюдаю, как солнце погружается в морскую гладь, и ничего не чувствую.

Я пребываю в таком заторможенном состоянии, что даже это прекрасное явление природы не восхищает меня. Отворачиваюсь и вновь блуждаю по пространству дому. Его много. Тут практически нет мебели. Словно его только купили или собираются выставить на продажу.

Ступаю несколько шагов и замечаю, как с меня сыпется на пол песок. Сжимаю зубы. Чувствую себя настолько погрязшей в грязи, и не только изнутри, но и снаружи, что становится невыносимо. Испачканный пол действует на меня как триггер. Меня торкает. Я смотрю на кафель и чувствую, как срываюсь с обрыва.

Мне тут совсем не место. Все настолько неправильно, что аж мороз по коже. Я в доме сына человека, которого довела до сердечного приступа. Меня только сейчас накрывает волна осознания. Какого черта, Дамла? Очнись! Ты вообще понимаешь, что происходит? Собралась ночевать тут?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не начать бить себя по щекам. Как раз в это время в гостиной появляется Рустам. Я смотрю на него и понимаю, что происходит полная вакханалия.

— Третья дверь справа — спальня, только там есть кровать. В доме практически пусто, все необходимое я привезу утром, — не глядя на меня, говорит он.

Мои нервы натягиваются, грозясь разорваться. Я теряю самообладание. Выныриваю из себя и сталкиваюсь с реальностью.

— Давайте начистоту, Рустам, — срывающимся голосом произношу я, ища его взгляд.

Мужчина замирает и поворачивает ко мне голову.

— На чистоту? — осматривает меня. — Поясни.

— Что вы задумали? Почему решили стать моим куратором. Я так понимаю, что все это вы затеяли? Я ведь права?!

Он молчит, выхватывает стул, стоящий рядом, и садится.

— Допустим. Что не так? — спрашивает, смотря на меня снизу-вверх. — Ты на свободе, не рада?

Мои губы механически дергаются. Нет, кажется, я не рада своей свободе, если этот человек будет маячить все время рядом. Он как живое напоминание о том, что я совершила.

— Мне интересен дальнейший сценарий. К чему все это? Что ты затеял? — не выдержав, я перестаю обращаться к нему на "Вы". — Ты решил мне отомстить?

Он тихо усмехается, но эхо в доме разносит его усмешку и делает жуткой. Мне хочется обнять себя руками от взгляда, что он устремляет на меня.

— Если бы я хотел отомстить, то позволил бы тебе в Варшаве полететь вниз с башни, — задумывается, хмуря брови. — Хотя нужно было остаться в стороне. Это был бы наилучший выход из всего этого дерьма.

Я инстинктивно киваю, соглашаясь с ним. Находясь в тюрьме, я не один раз прокручивала в голове сцену того, как чуть не сорвалась вниз. Тогда я узнала, что мамино сердце не удалось спасти.

В тот момент мне не хотелось жить. Это был крах. Не стало единственного смысла, который оставался в моей жизни. А впереди была лишь кромешная темнота. В тот момент мне хотелось лишь одного — к своим родителям. В их объятия.

Смерть отца сломала мне психику, мамина — разбила сердце. Дальнейшее существование не имело смысла.

На этаже клиники, где лежала мама, была открытая терраса. Я стояла там, узнав о том, что ее больше нет, и смотрела вниз. Желание сигануть в бездну так сильно овладело мной, что я просто перелезла через стеклянное ограждение и, не раздумывая, сделала шаг в пропасть. Но полета не случилось — лишь удар о стену.

Рустам, который появился из-за спины, удержал меня за руку и вытащил обратно. Из него лился поток бранных слов. Он почему-то обнимал меня, вдавливая своим захватом в грудную клетку.

— Тогда я не понимаю, что сейчас происходит?! Не вижу в этом никакого смыла, — продолжаю задаваться вопросом. — Вы можете объяснить, чего хотите от меня?

Я делаю пару шагов, отходя назад. Мышцы затекли от того, что я замерла, как истукан.

— Не надо видеть во мне злодея, Дамла. Я скорее рыцарь, — его губы вновь искажаются в усмешке.

Ощущение, что он иронизирует и усмехается сам над собой.

— Я просто хочу помочь тебе. Если ты помнишь, я обещал это твоей матери.

Как только он упоминает об этом, я понимаю, что не способна больше стоять на ногах. Они подкашиваются. Ищу глазами, куда могу сесть. Вижу диван и плетусь к нему. Вспоминаю, как он разыскал меня в Польше за пару дней до того, как у мамы должна была состояться операция.

Я была у нее в палате, когда он внезапно вошел внутрь. Увидев мужчину, я сразу поняла, что ему уже все известно. Что он явился по мою душу. Все мои попытки замести следы, пересекая несколько государственных границ нелегально, не помогли.

Такого страха я ещё никогда не испытывала. И страх был не за себя. Я боялась, что мама сейчас узнает всю правду. Что ее сердце не выдержит, и она не доживет до операции. Вскочив, я подошла в нему и бросилась в объятия.

— Пожалуйста, не говорите ничего при моей маме, — взмолилась я, шепча так, чтобы слышал лишь он.

— Дамла? — мама даже села на кушетке. — Кто это, дочь?

Я схватила Рустама за руку, прикрывая его обручальное кольцо. Его лицо было темнее грозовой тучи, он застыл, ничего не говоря.

— Мама, это Рустам — мой жених.

Я так искусно солгала, что сама себе поверила в этот миг.

— Я не знала, что ты приедешь, — взглянула ему в лицо и поняла, что сейчас мама поймет все.

Он просто пускал автоматную очередь в меня своим взглядом.

— Ты не говорила мне про него, — произнесла мама, хмурясь.

— Хотела познакомить вас позже. После того, как ты восстановишься, — я не знала, как у меня получается так логически объяснить все.

Возможно всё из-за того, что моя мама была самым наивным ангелом: не сомневалась во мне и верила всему, что я говорю. Несмотря на грозный вид Рустама, она начала радоваться и позвала нас к себе.

Я чувствовала, как напряжен Рустам, как в любую секунду все может раскрыться. Но он все же прошел в палату и поздоровался с ней. Я держала его за руку с таким напряжением, что казалось, мои пальцы сейчас треснут. Я боялась всего. Что он сам скажет маме, что ее дочь подлая убийца. Или что она увидит кольцо на его пальце и раскроет всю паутину моей лжи.

— Сынок, Рустам, — заговорила мама. — Раз ты приехал к моей Дамле, чтобы поддержать ее, значит, ты хороший человек. Я могу быть спокойна за нее.

Её глаза застилались слезами. Мое сердце сжалось. Мама не верила в то, что сможет пережить операцию. Она не хотела ее изначально, но сломалась под моим напором.

— Мам, — прошептала я.

В горле образовался ком, и я не смогла продолжить.

— Рустам, сынок, — вновь начала она. — Пообещай, что позаботишься о моей дочери. Дамла совершенно одна в этом мире, у нее нет никого. Я перекладываю на тебя ответственность за ее счастье. Никогда не оставляй мою девочку в беде.

От ее слов у меня волосы дыбом встали. Мама будто почувствовала все на каком-то ментальном уровне. Она посмотрела на Рустама глазами, полными надежд, и ждала его ответа. Моё сердце сорвалось вниз.

— Ты ведь позаботишься о ней? — вновь настойчиво спросила мама его.

— Мам, ну ты чего? Конечно, позаботиться, — мне хотелось обнять ее, но я не могла выпустить руку Рустама. — Все будет хорошо у нас.

— Вы ничего не ответили, Рустам, — мягко произнесла она.

— Да, конечно.

Я была удивлена его словам и так ему благодарна.

Вырываясь из мыслей, я смотрю на Рустама. Он встает со стула.

— Вы, очевидно, забываете, кто перед вами, Рустам. Вы действительно собираетесь помогать человеку, из-за которого не стало вашего отца? У вас амнезия? Или вы псих?

Я останавливаюсь, ожидая ответа, но, когда его не следует, меня охватывает злость.

— Позвольте напомнить вам, что в течении шести месяцев я травила его. Каждый день я приходила на работу, отсчитывала десять капель, подсыпала в кофе, а потом несла ему, — мне становится больно и душно от собственных слов и воспоминаний, но я не прекращаю говорить. Хочу, чтобы он знал, с кем имеет дело. — Каждый день я ждала, что его сердце перестанет биться. И в конце это произошло. Вы ведь в курсе? Осознаете это?

По тому, как его руки сжимают спинку стула и как они белеют, я понимаю, что он прекрасно все осознает. Никаких психологических отклонений.

Но что же тогда? В чем подвох? Что задумал этот человек?

— Достаточно того, что ты сама осознаешь, кто ты такая и сжираешь себя изнутри, — бросает колко, разворачивается и направляется к входной двери.

Я вскакиваю с места и настигаю его прежде, чем он успевает покинуть дом.

— Если вы думаете, что я поверила в то, что вы хотите просто помочь мне, то ошибаетесь. Я давно не наивная дурочка, Рустам. Наивность я утеряла еще в студенчестве. Мне знаком тип богатеньких мужчин, как Вы. У таких на языке одно, а в уме другое. Вы к нам относитесь как к пушечному мясу. Но пусть будет, по-вашему. Помогите мне. Посмотрим, какой привкус у этой помощи, — выдаю всё, что у меня на уме на этот счет.

— Не знаю, каких и сколько мужчин ты знала, но я не воюю с женщинами. Отец учил нас относится к ним как к святым.