Глава 20 — В дурку

Девочка. В лесу. В ливень. Похоже на замес из фильма ужасов. А еще на галлюцинации.

Меня предупреждали, что после травмы головы бывают реалистичные галлюцинации. И мне пиздец как страшно.

Глюк мой рыдает тихо, горько, судорожно и испуганно. Как настоящая… Даже такая же чумазая. Платье у нее дорогое и нарядное, но все в грязи.

Не то, чтобы я видел хоть раз как рыдает Татико. Нет. Татико — кремень. Но… сейчас вот вижу.

Отомри, уже, Литвин, ребенок перепуган. Даже если он глюк, надо что-то сделать!

— Эй, детка… Ты потерялась?

Захлебнувшись слезами, кивает.

— А как тебя зовут?

— Ти-и-ико… — невнятно.

Как? Татико?!

Глухо прокашливаясь, оттягиваю ворот, чтобы сделать вдох поглубже.

Сюр какой-то…

Я конечно не могу помнить как точно выглядела Тати. Образ за все эти годы размылся. Но, блядь… Это она.

Теряюсь, не понимая что делать.

— Меня зовут… Митяй, — сглатываю я. — Я живу здесь рядом. Ты где коленки так содрала?

— Упа-а-ава… — обижено дует дрожащие губешки.

— А как ты сюда попала?

— Шва.

— М. В целом, понятно. А долго шла?

Кивает.

— Шва… Шва… Бевжава потом…

— А откуда ты бежала?

— Оттуда… — рваный вздох.

— Тебя кто-то напугал?

Пожимает худеньким плечами.

— Ясно. Ты была с мамой?

— Маму не пускают, — грустно. — Она пьиходит как кофечка… Тссс… — прижимает палец к губам. — Вот так. И я пошва как кофечка. К маме. По тьопинке.

— Мм… — задумчиво соображаю я.

— Одна пошла?

Кивает.

— Пошла в лес одна и долго-долго шла? А потом бежала и упала?

— Ствашно стало идти, я побевжала.

— Испугалась, значит.

У маленькой Тати весь набор речевых дефектов, какой очень долго был у моей. Мед для ушей. Улыбаюсь. Милота…

— Да, — обиженно накручивает на палец оранжевую кудряшку.

Ветки в волосах превращают ее голову в гнездо.

— Иди-ка ко мне, бедолага.

Сзади за ней тащиться ленточка. Видимо был бант.

Прижимая к себе мокрую мягкую игрушку, нерешительно подходит.

— Дай-ка мне его.

Выжимаю ее зайца. Тяжёлый от воды.

У мокрой игрушки совершенно неожиданно отрывается башка.

Глаз Татико шокированно дёргается.

— Ой. Так! Стоп! — упреждая рыдания, раскрываю ладонь. — Так всегда и бывает, — беззастенчиво вру ребенку.

Ну а что делать?!

— А когда он высохнет, голова будет на месте.

— Да? — недоверчиво.

— Точно тебе говорю! Всегда так делал. У меня было много зайцев… А ты не знала?

— Хм… — отрицательно крутит головой.

Сжав игрушку посильнее, засовываю в карман своего кресла.

— Я устава… — жалобно смотрит на меня девочка. — И вот…

Снимает туфлю, показывает мне стертые пальцы.

— Болит… — всхлипывает.

— Сейчас будем тебя спасать. Поедем в полицию, чтобы они нашли твоих родителей.

— Нельзя… — тихо и заговорщицки. — Нельзя полицию…

— Почему?

— По-то-му… — умудренно.

— Мм. Ну поехали ко мне для начала.

— Мовжно я поеду на коясочке? — заглядывает в глаза, трогает пальчиками мое кресло.

— Простите, мадмуазель, но это моё. Я с него встать не могу.

Не самая классная идея, брать чужого ребенка на колени, но что же делать?

— Давай ко мне.

Усаживаю.

Лёгкая как птичка. Платье насквозь…

Вот ещё вчера взрослую ее на коленях держал, а сегодня маленькую.

Может, тут портал в прошлое где?

Вернусь сейчас, а там мама, отец… и я — маленький.

Встряхиваюсь.

Снимаю с нее обувь

Достаю из кармана кресла антисептические салфетки. Протираем вместе ссадины на коленках.

— Вот какая бовшая! — хвастается мне, увлекшись разглядыванием ссадин.

— Ого! У меня тоже такая была, смотри.

Показываю шрам на бедре, чуть поднимая край шорт.

— Ого себе… Больно? — давит пальцем с любопытством.

— Ну было больно, да. Это я на камни упал. Вот теперь ходить не могу.

Не веря себе, тайком разглядываю ее лицо.

Пялюсь на щербинку под пухлой верхней губой.

Как это может быть?!

У моей Тати уши торчали.

Вытаскиваю из кудрей ветки, поднимая прядки. Торчат… Все как положено.

Хочется отвесить себе пощечину повесомее.

Как это может быть?!

Дождь становится ровнее, молнии успокаиваются.

— Малыш, а пойдем-ка побыстрее. У меня там тетушка готовит плюшки…

— А конфеты?

— Найдём… — вздыхаю я.

Говорю это, а самому хочется порвать родителей. Потому что какого хуя? А если бы это был не я? А какой-то мудак извращенец?

От этого очень тяжело внутри.

Едем под дождем в сторону дома. Медленно, пробуксовывая.

— А где ты живёшь?

— С папой.

Н-да, информации не много.

У дома Татико кресло мое встаёт намертво.

— Так детка… — ссаживаю с колен.

— Беги в тот дом. Там тетя Валя, веди ее сюда.

Шлепая босиком по грязи убегает. Возвращается обратно.

— Нет тети…

— Неужели ушла. Пиз… Трындец! Ну давай, подруга, я тебя спасал, теперь ты меня. Там у дивана стоят костыли, палки такие, знаешь?

Отрицательно качает головой.

Загуглив, показываю ей картинку.

— Неси.

Приносит мне по одному. И открыв рот смотрит, как я с усилием встаю на них.

— Ну, пойдем потихонечку…

Подволакивая ноги и с трудом держа равновесие, с горем пополам попадаю в дом. Падаю вымотанно на диван, костыли с грохотом летят на пол.

Татико с любопытством смотрит на меня.

Пытаюсь отдышаться от перенапряжения.

Девочка поднимает с мятой простыни, сложенной для стирки на краю дивана, простой кожаный браслетик на магните. Простенький. И немного детский, с бисером.

Он видимо слетел с руки Тати, когда она пыталась вырвать ее из стяжки. А потом его нашла тетушка, собирая простыни.

Подумав, надевает себе на рук.

— Это чужое, малыш, — мягко улыбаясь, качаю ей головой.

Прячет руку за спину.

— Моё! — упрямо. — Это мой…

— Охренеть… Откуда ты взялась то?

И отсутствие тётушки, вдруг мне тоже начинает казаться потусторонним. Ведь если, я в другом времени, то ее тут и быть не может. Литвин, ты ёбнулся?

— Мама нашва меня в гнездышке птицы. Где конфеты?

Киваю на вазочку, забирает горсть.

— А у тебя нет выжей кофечки?

— Увы…

Сбежала моя рыжая кошечка.

— Я хочу домой, — неожиданно всхлипывает с полным ртом набитым шоколадом. — Домо-о-ой…

Достаю телефон.

Ну что куда звонить будешь, Литвин — ментам или сразу в дурку?

— А фамилия у тебя есть, малыш?

— Судавская…

Трогаю свой лоб.

Не. Надо в дурку. Отбил видимо башку, когда упал. Отлетела кукуха…