Глава 21
После отъезда Ольги – ее, вконец упившуюся, повез домой один из водителей – в доме еще долго стояла взбудораженная суета.
Все обсуждали происшедшее, мыли несчастной кости.
Под шумок я взбежала на второй этаж дома, где не было никого, кроме пушистого серого кота, прохаживающегося по комнатам с важностью хозяина-миллионера. Проскользнула в одну из спален и с ногами забралась в огромное, мягкое кресло.
Я не плакала, хоть и понимала, что это облегчит душу. Слезы не шли. Застряли где-то на уровне груди, сжимая сердце давящим, ледяным обручем – не продохнуть, не охнуть. Я не знала, что было ужаснее – понимание того, что меня тупо использовали или то, что сказала напоследок эта жалкая пропойца. Знаменский, видите ли, ищет себе женщину из своего круга, интеллигентную и воспитанную. Если уж эта великолепная и опытная актриса, долгие годы играющая чужую роль, не смогла занять почетное положение «женщины Знаменского», куда уж мне… Она небось не из деревни глухой приехала в Москву – обычная провинциальная тетка…
Самое страшное, что Знаменский, похоже, искренне не понимал, что натворил. Сообщения так и брякали в моей сумочке. Ищет, небось. Приказывает, чтоб немедленно шла обратно, где бы я ни была. А я даже и послать его не могу – до сих пор не знаю номера…
Надо выбираться отсюда, решила я. Выбираться, причем тайно. И ни в коем случае не встречаться со Знаменским лицом к лицу – иначе не смогу, и он снова задурманит мне мозги. Увижу его и не найду в себе силы поставить на всем этом точку. Так и буду таскаться за ним, пока не даст мне пинка ради какой-нибудь очередной «прынцесски» - только в этот раз настоящей, не поддельной, в купленном на чужие деньги баснословно дорогом платье.
Мобильник брякнул еще одним сообщением, и это подсказало мне, что делать. «Убер». Я просто вызову сюда «Убер» – попрошу подъехать к воротам, тихонько выйду из какого-нибудь тайного хода, добегу до ворот... Денег у меня, правда, с собой нет, но они ведь с карты снимают, а она у меня в их приложение давно внесена...
Дверь внезапно распахнулась и в комнату кто-то заглянул. Я вжалась в кресло – оно стояло к двери спинкой, и меня не могло быть видно в темноте.
- Семёнова? – этот голос я узнала бы и во сне, даже и с теми обеспокоенными интонациями, какими он на данный момент был пропитан. – Черт, где ее носит, эту девчонку… Шило в заднице…
Я затаилась – глотая молчаливые слезы и успокаивая сердце. Вот только оно не желало успокаиваться, это сердце – колотилось в груди так бешено, что, казалось, еще пару ударов и его станет слышно... Ничего так не хотелось, как плюнуть на все, взвиться ракетой из этого долбанного кресла и повиснуть на не, моем мужчине – утонуть в его объятьях, таких родных и сильных, и никуда больше не отпускать. Да, пусть бы он снова наврал мне, и пусть бы я поверила…
Пересохшими губами я беззвучно умоляла его не уходить… включить свет в комнате, заметить меня, скрючившуюся в кресле – может даже посмеяться снова над моей «позой младенца»… а потом сказать что-нибудь типа «хватит дурить, Семёнова, пошли ужинать»…
Он постоял еще несколько секунд. Потом вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.
Слезы тут же перестали быть молчаливыми – хлынули из глаз, сотрясая меня так, что, наверное, кресло подскакивало.
Да, это было больно, это было трудно, но я выдержала. Порвала с любимым, потому что у меня есть чувство собственного достоинства, а достоинство важнее любви.
***
С «Убером» никаких проблем не возникло. Вызывала, даже не зная точного адреса – по приложению, определяющему расположение телефона. Получив подтверждение, выбралась потихоньку с черного хода усадьбы. По хорошо почищенной от снега дорожке обошла сад и приблизилась к будке охранника, как раз в тот момент, когда к воротам с внешней стороны подъехала машина. С небрежным видом прошла мимо погруженного в какую-то книгу – он лишь мельком поднял голову, глянул на меня замутненным от чтения взглядом и нажал кнопку, открывая калитку. Ясное дело – он ведь здесь, чтобы не впускать посторонних, а не охранять пленников.
Водителем «Убера» оказался развязный, грубоватый мужчина лет тридцати, который сразу же, как только я села, начал ко мне подкатывать – то ли из-за того, что, как и Оля, решил, что я дочь богатых родителей, то ли я просто ему понравилась.
Мне было все равно. Даже не так – мне это было на пользу, потому как отвлекало, заставляло неприязненно передергиваться, морщиться и краснеть. Одним словом, чувствовать себя живой, понимать, что у меня остались хоть какие-то эмоции – помимо щемящей, гулкой пустоты.
Разумеется, я не исключала возможности более активных приставаний, но в отличие от того ужаса, который испытала, когда меня подвезли на люксовой машине к безликому, богатому дому, тут я не особо боялась за свою жизнь. Каждая машина зарегистрирована, каждый вызов остается в системе безналичных платежей – какое тут может быть насилие?
И все же, на всякий, как говориться, пожарный случай, я вытащила из сумочки мобильник. Делая вид, что копаюсь в настройках, поставила хорошо знакомое приложение на запись. Подумав, убрала значок работающего диктофона с экрана - мало ли, заметит.
Но водитель так ничего и не сказал – просто в какой-то момент положил руку мне на колено. Я так же молча убрала. Он положил обратно.
– Без глаза останешься, мразь! – выплюнула я – да так злобно, что сама испугалась. А уж он-то как не ожидал услышать ничего подобного от изящной, хорошо одетой барышни! Думал сейчас буду бледнеть, краснеть и лепетать «ах, перестаньте, ах что ж вы делаете!»
– Красивая, молодая, а так ругаешься… - осторожно, с опаской пожурил меня водитель, только что нагло и вольно распускавший руки.
А я поняла вдруг, что не скоро еще смогу даже и посмотреть в чью-то сторону – и неважно насколько нахрапист будет мужчина или насколько галантен. Насколько умен, красив или наоборот.
Снова больно-пребольно сжалось сердце – как представила себе, что это конец, что теперь я одна… что «нас» больше нет – потому что если бы Знаменский и намеревался попросить прощения там, в доме его матери, то теперь – когда я наплевала на него и свалила, ничего не сказав, он точно не захочет иметь со мной ничего общего. Гордость не позволит ему за мной бегать, а если я сама за ним побегу – кончится тем же, чем и кончилось для его бывшей…
Тяжелой, мутной ряской реальность легла на грудь, и я стиснула зубы, чтобы не закричать…
– Приехали, ненормальная… - пробился сквозь эту ряску голос водителя. – Вылезай.
Не глядя на него, я выкарабкалась из машины. Спотыкаясь о ступеньки – от слез глаза почти ничего не видели – взбежала ко входу в общежитие.
Какой счастье, внезапно подумалось мне, что соседки сегодня нет дома – уехала на всю ночь тусоваться к кому-то на дачу. Не нужны мне сегодня ни ее утешения, ни ее сочувствие. Тем более, что я уже начинала понимать, что утешения будут неискренними – замешанными на скрытой радости, что не все коту масленица.
Пройдя турникет, я все так же, почти ничего не видя, проковыляла на своих высоченных каблуках к лифтам – лицо все в размазанной туши, сама в дорогущем коктейльном платье под расстегнутой курткой…
– Эй, с тобой все в порядке? – кто-то остановил меня, схватив за рукав, но я отмахнулась. Пусть думают, что хотят. Мне все равно.
В лифте, чтобы увидеть кнопки, пришлось вытереть глаза, еще больше размазав искусный макияж – уже наверняка черные пятна на пол-лица, как у лемура.
Плевать. Теперь на все плевать.
По вечернему времени, в лифте никто ко мне не присоединился – ведь сегодня не только вечер, но еще и пятница… Нормальной студентке в это время суток полагается скакать в клубе, а не размазывать по лицу тушь, желая себе какой-нибудь не очень болезненной, скорой смерти…
На ходу доставая ключи, я пыталась заставить себя думать о чем угодно, только не о том, что вот так теперь я буду жить каждый день своей жизни. Зная, что никому я не нужна, что никто меня не ждет, и никто мне не позвонит. Как не звонит уже больше часа, окончательно разочаровавшись, или забив на меня. И это молчание мобильника было красноречивее любых гневных, оскорбительных сообщений, любых звонков и любых объяснений в стиле «это не я, это ты»…
- Сволочь… - всхлипнула я, вытирая один глаз, и сунула ключ в замочную скважину.
Ключ не провернулся – дверь оказалась не заперта.
На удивление, мне и на это было наплевать. Если в квартире грабители, и меня сейчас тюкнут чем-нибудь тяжелым по башке, я буду только рада.
Зашла, вгляделась в темноту нашей общей прихожей – похоже, соседок по блоку тоже нет дома. Вот и хорошо – никто не услышит, как я вою под одеялом…
Из-под нашей с Юлькой двери, однако, пробивался слабый, желтоватый свет.
Наверное, забыла выключить торшер, неотчетливо подумала я, толкая ногой дверь. Но это был не торшер. Это был ночник – мой собственный, маленький, прикроватный ночник.
А на самой кровати, закинув ноги на изножье, а руки за голову, лежал Знаменский и задумчиво курил в открытую форточку.
***
Остановившись так резко, будто налетела на стеклянную стену, я смотрела и не могла поверить своим глазам.
– Что ты здесь делаешь? – выдавила, наконец, из себя. На большее мой мозг был не способен.
Он перевел на меня свой непроницаемый взгляд.
– А сама не хочешь ответить на этот вопрос? Представь, что я уже его задал.
– Я имела на это право… Ты… ты использовал меня… как последнюю… – глаза снова налились слезами, хотя секунду назад казалось, что я их всех выплакала.
– Я тебя семье представил… – ровным голосом ответил он, никак не отреагировав на мои жалкие всхлипывания. – Какую «последнюю»?
– Ага, чтоб бывшая напилась с горя… очень благородно…
Без лишних слов он сел, вытащил из внутреннего кармана пальто какую-то сложенную вдвое бумагу и положил на тумбочку.
– Иди посмотри… А потом решишь, стоило это того, чтобы ты немного оскорбилась или же нет.
Хлюпнув в последний раз носом, я с опаской подошла, взяла бумаги.
- Что это?
- Если развернешь, сможешь даже прочитать, - съязвил он.
Я развернула. Перед мной был какой-то документ – длинный лист, испещренный убористым, печатным текстом, поделенным на параграфы. Я поднялась к самому началу и вслух прочитала заглавие.
– «Договор купли-продажи жилой и нежилой недвижимости»… Что это?
– Посмотри, кто покупатель и кто продавец… - терпеливо направил меня он. – Чуть пониже, третья-четвертая строка…
Я посмотрела. В покупателях значилась некая «ООО Долгие лета», а продавцах… я нахмурилась – Софья Владимировна Знаменская.
– Твоя мама продает дом? И что здесь такого?
Он ухмыльнулся.
– А то, что она еще не в курсе, что продает дом. Она подпишет этот договор месяца через два, когда ей окончательно промоют мозги и убедят, что нет ничего прекраснее, чем провести последние годы жизни в Эко-поселении для пенсионеров, которое принадлежит этой же компании. Причем продаст она свой дом за цену… ну, как бы тебе сказать помягче… наверное, твое платье стоило дороже. Фактически подарит – за что они обязуются обеспечить ей безбедную, интересную и гармонирующую с природой старость.
Я все еще ничего не понимала.
– Откуда ты знаешь, что твоя мама сделает через два месяца? И причем здесь твоя бывшая жена?
Знаменский встал, выкинул бычок в форточку, туда же выдул остаток дыма.
– Считай, что я пророк. А бывшая причем? Притом, что она получает откат от этой фирмы, которая официально записана на некоего Понамарева А.С., а неофициально принадлежит ее закадычной подружке, еще со времен их бурной юности в славном городе Ростове…
– О… – я скользнула взглядом вниз, перевернула страницу. Документ был подписан одной стороной – Понамарев А.С.
– Я нанял детектива, и он обнаружил эту писульку дома у Ольги, в ее письменном столе. Готовую к подписи второй стороной. В трех экземплярах.
Так вот оно что…
– Почему нельзя было просто показать это матери?
– Потому что Ольга заслуживала публичной порки, а не отстранения по-тихому– жестко сказал он. – Я специально устроил все так, чтобы ее поведение в пьяном виде увидели все те, кто имеет отношение к моей семье и моему кругу друзей. Чтобы эта женщина навсегда пропала с моего горизонта.
Ошеломленная, я опустилась на стул. Вот что Знаменский расследовал всю эту неделю – отчего был так отвлечен и уделял мне так мало внимания… Что ж… Цель, действительно, оправдывала средства.
Только вот почему-то понимание этого не приносило мне облегчение. На душе было все так же противно и пакостно.
– Мне очень жаль, - помолчав, сказал он.
И почему-то это меня добило – ни «извини», «прости меня», а просто «очень жаль» - эдакая завуалированная констатация факта, что, если бы надо было, он сделал бы это еще раз. А еще я вспомнила, что так говорят, когда кто-то умер – на похоронах или поминках.
Это мы умерли, поняла вдруг я – именно сейчас, в эту самую секунду. Мы умерли, и ему «очень жаль».
– А мне нет, - процедила я, чуть ни трясясь от непреодолимого желания добить труп.
Знаменский резко вздернул на меня голову.
– Я сказала, что мне не жаль, - повторила я в ответ на его непонимающий взгляд. Слова отскакивали от меня, точно упругие, резиновые мячики. - Я даже рада, что ты… что вы показали, какой вы есть.
Его зрачки расширились.
– Снова «вы», значит?
Не знаю, что мне дало силы выдержать его взгляд, но я его выдержала. Не разревелась, не отвернулась, не моргнула даже.
– А что? По-моему, вы довольно четко дали мне понять, что я вам никто. Впрочем, это произошло бы в любом случае.
– Что ты несешь, Семёнова?
– А то и несу, - подбоченившись, я встала перед ним в той же позе, что и его бывшая. – Вы ведь и сами знаете, что я вам не пара. И никогда бы ей не стала. Наигрались бы вон как со своей бывшей, а потом пинка под зад…
– Она мне изменяла! – прорычал он, явно на взводе.
– А я б может тоже изменяла! – завелась в ответ я. – Вона сколько на меня желающих! Бери не хочу, таксисты и то проходу не дают!
– Таксисты? – Знаменский угрожающе сузил глаза.
– Таксисты! В самый раз мне, деревенщине – таксисты да механики, а то и сразу несколько заведу, от меня не убудет…
Болезненная гримаса перекосила его лицо. Играя желваками, он резко поднял открытой ладонью руку, размахнулся… а потом сжал руку в кулак и сильно ударил в дверь шкафа за моей головой.
Он чуть не дал мне пощечину, оторопело поняла я и даже зажмурилась на мгновение, не в состоянии поверить. Он чуть не влепил мне чертову пощечину…
– Шлюха…
Резко отстранившись, Знаменский отшвырнул с дороги стул и вышел из комнаты…
– Не уходи, не уходи… - скороговоркой зашептала я – почти беззвучно, зная, что меня не услышат. Плевать на то, что он замахнулся на меня… пусть только вернется… пусть вернется…
В прихожей громко хлопнула дверь, и я подпрыгнула от этого финального грохота.
Вот теперь точно все.
Опустившись на пол, почти с облегчением разрыдалась – как хорошо, что можно перестать играть хладнокровную суку…
– Дура, господи, какая дура… - рыдала я, закрыв лицо руками и раскачиваясь, точно в трансе.
Сквозь всхлипывания вдруг услышала, как в снова хлопнула дверь – уже не так громко – наверняка, кто-то из соседей пришел…
Сильные руки вдруг подхватили меня, дернули за подмышки, заставляя встать, вжимая в родной, любимый запах – да так сильно, что вдыхать его стало невозможно…
– Прости меня… - услышала я горячий, быстрый шепот не то в шею, не то в ухо. - Девочка моя… пожалуйста, прости…