Глава 11

Полина не думала о том, что свойственное ей милосердие и сострадание сыграет в судьбе не последнюю роль. Она просто была собой и тянулась к бедной девочке. Держала за щуплую руку, пока та не заснула с легкой улыбкой умиротворения на губах.

— Знаешь, в этой части дома еще не была ни одна женщина. Здесь нет показухи и общепринятых вещей для уюта с плюшевыми диванчиками и теликом, — Громов подкинул еще два полена. Протянул руку, греясь, словно замерз при обычной комнатной температуре. Дерево затрещало, пожираемое огнем. Посыпались искры, осветив его греческий мужественный профиль.

— Некая пещера людоеда? — Полина посмотрела на стены, облицованные светлым природным камнем. Балки из массивного дуба на потолке. Кованая люстра раскинула щупальца с вытянутыми лампами, изображающими свечи.

— Присмотрись поближе, Светлячок. На стенах соляные вставки с подсветкой. Воздух в комнате ионизирован, как морской. Это замедляет все процессы в организме. Знахарка приходит, варит травы. Чувствуешь, зверобоем пахнет? — он присел в кресло и откинулся на спинку, вытянув нижние конечности вперед. Указал ей жестом на второе свободное.

Поля скромно присела наискосок, поджав ноги, чтобы видеть в обзоре как можно больше: хозяина, часть девичьей кровати и вход.

— Не слишком альтернатива помогает, — в ней заговорил врач и специалист.

— Какая разница? М? Еще один курс Дина не переживет. У нее отказывают почки, сосуды лопаются. Ты видела хоть раз как это происходит? Как ребенок дико кричит, извиваясь, будто в нее влили расплавленный свинец, — синие глаза опасно сверкнули, как у льва, охраняющего свое. Пальцы выгнулись «пауком», вцепившись в подлокотники.

— Нужно же что-то делать, Александр. Нельзя просто так смотреть, — ее начало трясти. Полина тоже мать и бы не сдалась, не опустила руки. Боролась до конца.

Словно услышав ее мысли и сомнения, Громов тяжело вздохнул.

— Полина, завтра ты съездишь и привезешь своего ребенка. Дочка должна быть с матерью. Я чувствуя себя чудовищем, из-за которого может страдать такая малышка. Задержись у меня. Помоги. Мне сложно одному вывозить… — голос его сорвался на хрип, и громила притих. Только рваное дыхание выдавало, что он волнуется, ожидая ее решения.

Неожиданный тактический ход. Он не приказал, не угрожал и не навязывался. Люди так часто хотели от Полины «всего и сразу». Требовали, дергали, словно она им по гроб жизни должна. Получив помощь, исчезали бесследно, забыв сказать элементарное «спасибо».

Под давлением Полина ни за что бы не согласилась. Костьми легла, а вырвалась на свободу. Громов просил о помощи. О снисхождении не только к нему. Ради замученной страшной болезнью девочки. Ей ведь нет и пятнадцати на вид… Лежит как увядающий цветок, в то время как сверстницы впервые влюбляются в одноклассников, пишут стихи, мечтают побывать на «Алых парусах» на Неве.

— Я подумаю до завтра, — она поднялась, показывая, что сейчас хочет уйти.

— Тогда, до завтра, — кивнул Александр. — Иди, за дверью ждут. Тебя проводят.

Ее проводил другой человек, менее разговорчивый, чем Филин, сторонящийся любых расспросов.

Едва Полина вошла в жилые комнаты, как поняла: здесь все изменилось. Пусто. Тихо. Никто не поет про Касабланку в душе, не переключает пультом каналы на телике. Сиротливый клочок белой бумаги на столике должен был все пояснить.

«Полиночка, прости! Пришлось срочно уехать домой. Ты не думай, я бы осталась. Это для меня действительно отдых от бардака, что творится дома… Просто, так получилось. Потом все расскажу. Тамара».

За окном почти ночь. Дождь стучит по стеклам. Затяжной. Весенний. Дерзкий. Лупит по молодым листочкам, прибивает в земле траву. «Наверняка, с энцефалитными клещами» — напомнил прагматик в ней.