Глава 5

Таня

Я помню, как чай пила у бабы Маши. Невкусный, дешевый, с запахом старого ссаного веника. Но я пила, чтобы не обижать старушку, маленькими глоточками, стараясь не морщиться, и закусывала плюшкой. Обычной, плохо поднявшейся, с жесткой корочкой. Старушка смотрела на меня и причитала, и никак не могла нарадоваться, что я ей помогла. А мне было стыдно — за что хвалить? За обычную человеческую вежливость и заботу? Так любой бы откликнулся.

Хотя нет. Не любой. Никто не откликнулся. Только я.

Когда спустя минут двадцать раздался нетерпеливый звонок в дверь, я извинилась и начала собираться. К бабе Маше пришли, и мне здесь больше нечего делать, да к тому же домой хотелось — все мысли о подарке Руслану. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что это Бекетов. Прилетел на поиски меня, отчитал за то, что ушла без разрешения, не пойми куда и неизвестно к кому. Я попыталась утихомирить любимого, но он был непреклонен, пока к нашей беседе не подключилась баба Маша. Старушка божий одуванчик начала расхваливать меня на все лады, говорить, как ему повезло, что таких, как я, и не осталось вовсе. Я краснела, отнекивалась, как могла, а в результате все закончилось тем, что мы уже втроем сидели в кухне и пили невкусный чай.

— Больше никогда не смей уходить без разрешения, — пробасил Руслан, когда баба Маша вышла в другую комнату.

— Я просто хотела помочь, — ободряюще сжала его руку.

— В следующий раз накажу, — пообещал низким шепотом, от которого мурашки по спине побежали.

— Отшлепаешь? — поддела его, с удовольствием наблюдая, как на его лице расплылась хищная улыбка.

— Хуже, — к себе притянул и в губы впился, жестко, вынуждая подстраиваться, сдаваться.

— Ой, милые, — на пороге появилась бабулька, увидела, чем мы занимается, и пятиться начала, — совсем забыла, к соседке надо зайти.

— Баб Маша, да не надо, — высвободилась из наглых рук, отпихивая Руслана от себя, но поздно — хозяйки и след простыл.

— Руслан, ну что ты сделал?! Она теперь не пойми что подумает! — с досадой всплеснула руками.

— Все то она подумала и ушла специально, — двинулся на меня, прожигая пронзительным взглядом.

— Руслан! Ты что?! Не смей! Не здесь!

— Здесь, дорогая моя, здесь. Сама напросилась. Обхватил меня, оторвал от пола и бесцеремонно в комнату отнес.

А дальше… сдалась, несмотря на странное место, на непонятную ситуацию. Растворилась в его руках, позволяя делать все, что хотел. Потому что это он был. Родной, любимый, всегда желанный. И все казалось таким правильным, и в то же время острым, на грани…

Только пробуждение вышло жутким. Открыв глаза, увидела его перед собой злого, мрачного, и взгляд такой… жесткий, ледяной, обещавший расправу. За спиной топтался Кирилл, глядя на меня с таким выражением, будто я гадина последняя. Но самое страшное не это. Запах, чужой, все тело мое им пропитано, каждый миллиметр, каждая складочка. Как такое возможно?! Я была здесь с ним, а теперь он стоит напротив, а я с ног до головы покрыта запахом другого мужика. Уже понимая, что это финиш, попыталась что-то сказать, только Бекетов не слушал. Каждое его слово — удар, каждый взгляд — нож под ребра. Я видела, как его штормит, а на лице проскальзывает целый спектр эмоций от бешенства до разочарования и тщательно скрываемой боли. Надо было что-то сказать, но у меня не было слов.

Я его предала. Почему? Зачем? Я не знаю! Я вообще ничего не знаю! Меня отравили? Подмешали чего-то? Не может быть! Я бы почувствовала! Все было невкусное, но обычное! Без отравы, химии, прочего дерьма! Я знаю, я уверена!

Тогда как… В голове не укладывалось.

***

Дома начался ад. Я не знала, что Руслан может быть другим. Жестким, циничным, грубым. В какой-то момент я испугалась, что он набросится на меня — янтарные глаза сделались волчьими, от человека ничего в них не осталось. Он унижал, больно бил словами, пугая переменами, своим новым образом. Впервые я узнала, что такое воля прайма, когда одной фразой запретил говорить, и как ни пыталась, не могла и слова из себя выдать, лишь мычала, как убогая. А потом ушел, хлопнул дверь, запретив выходить за порог, превращаясь из любимого мужа в жестокого тюремщика.

С трудом в комнату поднялась и долго мылась, пытаясь содрать с кожи память о чужих прикосновениях. Только там окончательно накрыло. Я была с другим! Позволяла иметь себя как угодно, ластилась мартовской кошкой, просила еще. У чужого мужика! Незнакомого оборотня.

Затошнило от мерзости, от отвращения к самой себе. Как тут отмыться, когда грязь везде? Снаружи, внутри — в каждой клеточке.

***

Два дня наполненные безумием, ужасом, сдавившим в железных тисках страха потерять Руслана. Я не знала, что сказать в свое оправдание, чтобы он поверил, понял, принял. Потому что словно не я там была, не со мной все случилось. Проигрывала в голове раз за разом тот день, пытаясь найти объяснение, зацепку, момент, на котором можно было повернуть назад, и не находила. Я не заметила подмены, не поняла, что это кто-то другой, а не Руслан. Что это было? Гипноз? Помутнение рассудка? Уже неважно. Уже все сделано! Насмешка судьбы: помощь старушке оказалась моей погибелью. Не знаю кем, зачем, почему, но все было разыграно как по нотам специально для меня. И лицо бабы Маши мне теперь являлось в ужасах, стоило только прикрыть глаза. Это же так подло — играть на порядочности других, так грязно! За что?

И я почти уверена, что Бекетов не простит. Альфа клана, прайм, сильнейший из сильнейших — он не переступит через свою гордость никогда. Ему не нужен порченый товар, не нужна жена, которая даже узнать подмену не смогла. Не простит.

Внутри агония, моя боль сплеталась с болью волчицы, рвущейся к своему волку. Готова за ним ползти хоть на край света, лишь бы простил, позволил быть рядом. Только вряд ли это возможно.

Два дня он не появлялся, не звонил, и я подозревала, собирался продолжать в том же духе. Он не хотел видеть меня, не хотел разговаривать, а я места себе не находила, изнывая от ожиданий. Хотела увидеть его, и в то же время боялась в глаза взглянуть, потому что сказать мне по-прежнему нечего.

На третий день у меня прорезался голос, и я вне себя от переживаний позвонила его сестре в надежде, что он там — в доме родителей. Ему самому не смогла позвонить — смелости не хватило и совести

Наталья ответила не сразу, наверное, после десятого гудка:

— Да, — и тут же меня окатило холодом, смешанным с презрением.

— П…привет, — от волнения я начала заикаться.

— Чего тебе? — грубо, резко, так, что под ложечкой засосало.

— Ты… ты не знаешь, где Руслан?

— Русла-а-а-ан тебе понадобился?! — с издевкой протянула она.

Проглотила горький ком, чувствуя, как опора из-под ног уходит.

— Просто скажи, знаешь или нет, — на коленях была готова умолять.

— Ну, знаю, и что дальше?

— Как он?

— Не все ли тебе равно? — каждая ее фраза как удар под дых.

— Нет. Я переживаю…

— Шла бы ты со своими переживаниями… подруга, — прошипела в трубку, и мне совсем плохо стало.

— Ты знаешь, да? — прохрипела, зажмурившись, пытаясь унять боль в груди.

— О том, что ты на говенных хатах с другими мужиками трахаешься? И что тебя с поличным поймали? — вылила на меня ушат отвратительной правды, отчего внутри все похолодело, грязной коркой покрылось. — Все знают! Вся стая в курсе, что ты предала вожака!

Удар в солнечное сплетение, с размаху. Они тоже не простят, никогда. Руслан для них — царь и Бог, а я — чужачка, которую он подобрал, сделал ровней себе, и которая в благодарность нож в спину загнала. Мои оправдания никому не нужны, да их и нет. И не будет.

— Танюш, — с издевкой произнесла, словно ругательство, — хочешь совет? Бери свои жалкие манатки, с которыми пришла, и проваливай из Черных Тополей. Мы тебя приняли, потому что воля альфы — закон. Хотя, как выяснилось, и он ошибаться может. А теперь… теперь ты никто. Ни один оборотень из стаи к тебе не подойдет и не захочет разговаривать. Предав альфу, истинную пару, ты предала всех нас. Каждого. Так что проваливай из поселка, тебе здесь больше не место. А если останешься, мы превратим твою жизнь в ад. — И снова по щекам слезы побежали, горькие, горячие, наполненные безысходностью. Я не только Бекетова теряла, но и всю семью, которой так радовалась. — Ты достаточно ему боли причинила. Проваливай!

— Не могу… я без него не могу. Я люблю его.

— Слушать тебя противно, — процедила Наталья сквозь зубы, — аж тошнит. Это он тебя любил, по-настоящему! Верил полностью, безоговорочно, а ты… шлюха!

— Наташ…

— Все. Отвали от меня. Звонить не смей, писать тоже, а еще лучше — в туман свали, чтоб от тебя и следа не осталось! Никто и не расстроится! Руслан со временем в себя придет, справится, а ты возвращайся в ту дыру, из которой выползла!

Трубку бросила, а я так и стояла, не в силах пошевелиться. Боже как больно! Что же я наделала? Как допустила такое? И снова ответа нет.

Весь день ходила по дому, как неприкаянная, думала, пыталась найти выход, но его не было. Подставили жестко, профессионально, не оставив следов, зацепок, шанса оправдаться. Если хоть что-то было бы — Кирилл уже бы нашел. Лучшей ищейки, чем он, я не знаю, у него чутье феноменальное даже для оборотня. И если до сих пор молчит, значит нет ничего. Факт подставы мне не доказать, а убеждать, просить поверить — кощунство. Предательство было, а причины неважны. Я не знала, как с этим жить дальше. А ночью, во сне, надо мной опять хохотала баба Маша, показывая в мою сторону узловатым, скрюченным пальцем и повторяла хрипло, словно ворона каркала:

— Проваливай отсюда. Здесь тебе места нет.

Наутро, естественно, я была разбитой и еще более несчастной, чем накануне, потому что поняла — Наташа права, другого выхода нет. Меня не простит Руслан, и стая не простит. В их глазах я теперь хуже чем чужачка, я — предательница, гулящая тварь, обманщица. Своим присутствием я буду только позорить Бекетова, дам повод для жалости, ненависти. У него и так за спиной из-за меня шушукаются, а если он оставит меня рядом, то посчитают слабым. Он сам возненавидит меня за это еще больше.

Надо уходить.

С тяжелым сердцем принялась за сборы. Хотя какие там сборы! У меня своего-то и нет ничего. Все мне дал Бекетов. В спортивный рюкзак покидала смену белья, футболку, да шорты, тонкую папочку с документами, конвертик с заначкой, которую сама скопил, со своих скудных средств. Все. Остальное не мое. Если позволит, потом заберу одежду, если нет — так тому и быть. Справедливо. Джинсы, футболка, кроссовки — все готова. Можно уходить, но напоследок надо позвонить. Руслану. Еще раз голос любимый услышать и умереть, потому что в нем ничего, кроме презрения, не осталось. Долго смотрела на его фотографию, запоминая каждую черточку, каждый штрих, прежде чем нажать вызов.

Он тоже ответил не сразу, я кожей чувствовала, что гипнотизирует экран, но не спешит жать зеленую кнопку. Наконец раздалось отстраненное:

— Слушаю.

Холодное, по-деловому собранное, чужое. По сердцу будто полоснуло тупым ножом. Больно!

— Руслан…

— Да? — уже нетерпеливо и ни намека на прежнюю теплоту.

Он не простит…

— Ты где? — зачем-то спросила, хотя и так ясно — не ответит.

— Неважно! — осадил надменно, ясно давая понять, что мое место у двери на коврике. — Чего хотела?

Тебя. Прежнего. Счастье наше вернуть испоганенное, отмыть его, перемотать время назад, чтобы, как и остальные, пройти мимо немощной старухи.

— Поговорить.

— Мне некогда. Если что-то важное, то будь добра все в пять слов уместить, — Руслан разговаривал со мной так, как с обслуживающим персоналом.

Сколько раз я его журила за лишнюю резкость, а теперь все это на меня обрушилось. Словами не передать как плохо, тошно. Ведь он другой! Веселый, отзывчивый, заботливый… с теми, кого любит. С теми, кто не предает.

— Я подумала…

— Ближе к делу, — перебил бесцеремонно, почву из-под ног окончательно выбивая.

— Мне лучше уйти. Я поживу в городе… пока.

— Нет.

Хладнокровный ответ Бекетова обескуражил.

— Так лучше будет, всем.

— Я сказал — нет! — чеканил по слогам.

— Пойми, так лучше будет.

— Ты меня не поняла? Я сказал сидеть дома, вот и сиди.

— Я не могу… здесь… без тебя.

— Избавь меня от этих соплей, — отмахнулся от моего горького признания, еще больше убеждая, что смысла нет тянуть.

— Зачем тебе это? Зачем, Руслан? — горько спросила, умирая от безысходности. — Ты же ненавидишь меня!

Он лишь промолчал, не ответил на мои слова, не опроверг их. Ненавидит. Чувствую это даже на расстоянии. Как жутко, как страшно. В один миг сломалось все, и обратного пути нет

— Я не могу тебя отпустить, — наконец, произнес без единой эмоции, — ты ж моя истинная пара. Это навсегда.

Слова прозвучали совсем не радостно, скорее, горьким едким проклятием. Не нужна, не простит, но и не отпустит. Подле себя держать будет, при этом презирая. Я не могу так, не хочу. И ему этого не надо, хоть он и не понимает.

— Руслан, пожалуйста, — прошептала едва различимо, но он остался глух к моим мольбам.

— Я все сказал. Сиди! Дома!

— Когда ты придешь?

— Понятия не имею. Все, мне некогда! — сбросил звонок, а я сидела на кровати, прижимая руки к груди, к тому месту, где сердце грохотало точно безумное.

Он превратит наши жизни в ад, хотя мы и так уже там, но будет еще хуже — знаю, чувствую. Его ненависть раздавит меня, и его самого сделает несчастным.

Уйду.

Накатившие слезы вытерла ладонью, рюкзак на плечо закинула и решительным шагом покинула спальню. Свет, заливавший широкий холл на первом этаже, казался непростительно ярким, словно насмехался над кровоточащим сердцем, над трагедией, которая нас постигла. Я еще раз пробежалась взглядом по дому, ставшему таким родным. В нем было столько счастья, а теперь лишь горькая тишина. Из-за меня. Не в силах совладать с эмоциями, выскочила на крыльцо, задыхаясь, сгорая заживо, и остановилась как вкопанная, найдя на ступенях лист, на котором красными буквами выведено «Проваливай, шлюха. Оставь нашего альфу в покое». Сердце ухнуло куда-то вниз. Господи, кто это написал?

Да кто угодно: соседи, Наташа, да то же самый Кир, хотя он таким заниматься не станет — не его уровень. Кто-то из простых, защищавших своего вожака. Меня затрясло. Казалось, из каждого дома, из-за зашторенных окон следят чужие глаза, проклиная, от души желая сдохнуть в мучениях. Даже кусты роз на дорожке, ведущей к дому, будто ощетинились, пытались уколоть, когда мимо них пробежала. По улице мимо аккуратных домиков, ухоженных палисадников, бегом к пропускному пункту. Задыхалась, когда навстречу попадались люди. Знакомые, что еще совсем недавно улыбались приветливо, теперь давили своим осуждением, презрением, причиняя почти физическую боль. Я одна в центре стаи, которая ненавидит меня. Боже, дай мне сил. Подбежала к воротам, намереваясь проскочить под шлагбаумом, но дорогу перекрыл здоровенный оборотень-охранник. Смерил меня бездушным взглядом и ровно отчеканил:

— Тебе запрещено покидать территорию клана.

Руслан велел меня охранять?

— Но мне надо.

— Запрещено, — повторил категорично и кивнул, указывая обратный путь.

Спорить с ним бесполезно. Он меня одной левой зашибет, если захочет. Мне кажется, вокруг стало меньше воздуха, кислород весь выгорел, оставив за собой удушливый след. Я в тюрьме, Руслан не шутил.

Мимо меня проехала красная семейная машина, и дети на заднем сиденье — волчата — показывали на меня пальцами, что-то крича родителям. Мне захотелось со стыда провалиться. Здесь, на всеобщем обозрении, еще хуже себя чувствовала, словно голая у позорного столба. Невыносимо. Обратно припустила бегом, со всей мочи, желая как можно глубже укрыться от враждебного мира. Только на родном крыльце остановилась, оглянулась с опаской, будто за мной толпа следовала с вилами и факелами.

Что делать? Оставаться? Ждать Руслана? А если не придет? Сегодня, завтра, через неделю? Что тогда? Вечно прятаться в норе? Я не хочу. Поэтому прошмыгнула на задний двор, а оттуда кустами к забору. Разбежавшись, подпрыгнула, выше любого олимпийского чемпиона, ухватилась за край и подтянулась уверенно. Перемахнула через ограду, рюкзак на плечах поправила и в лес пошла, все дальше удаляясь от царства своего позора.

— Прости меня, — прошептала, представляя янтарные глаза альфы Черных Тополей, — прости за то, что позволила нам разбиться вдребезги.

Я не могла осуждать его за грубость, жестокость, за слова, злыми шершнями в душу впивавшимися. Ему плохо, я знаю. Не представляю, какого это — найти свою пару без трусов в чужой квартире, пропахшей другими оборотнями. И рада бы сказать, что ему привиделось, что он все не так понял, что ничего не было. Было. С кем-то незнакомым, вместо которого я почему-то видела Руслана. Я плохая жена, раз не поняла, не почувствовала, раз сердце не распознало обман. Грязная, опороченная, предавшая.

Я его не достойна. Мне надо уйти.

Только кто бы меня отпустил…

Бесшумно ступая по мягкой траве, шла вдоль дороги, ведущей к городу. В опускавшихся сумерках вечерний лес начал оживать после дневного солнцепека. Зеленые сосны-великаны неспешно покачивали на ветру тяжелыми резными шапками, сквозь которые пробивались редкие лучи закатного солнца. Я брела вперед, понуро глядя себе под ноги. Все сломалось так быстро, внезапно, словно нас смяло пронесшимся на всех парах локомотивом. Правильно говорят, высоко взлетишь — больно упадешь. Мой случай.

Из задумчивости выдернуло настойчивое гудение телефона в рюкзаке. На ходу достав его из бокового кармана, глянула на экран, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Руслан.

Вряд ли звонит, чтобы, поболтать о разном, спросить как дела. Скорее, ему уже доложили, что я ушла. Мне было страшно отвечать, перед глазами еще стояло его лицо, искаженное гневом, звериной яростью. Я не хочу его гнева. Он делает мне больно, не снаружи — в груди, в сердце, ломая привычный образ заботливого мужа. Но и не ответить нельзя, потому что разозлю еще сильнее.

— Да? — робко, чуть дыша, надеясь на чудо.

— Где ты? — его голос больше на волчье рычание походил.

О, Боже!

— Руслан, я ушла, — попробовала сказать спокойно, твердо, уверенно, но не вышло — голос дребезжал словно стеклянный, выдавая меня с головой.

— Я знаю! Повторю свой вопрос еще раз, и постарайся дать вразумительный ответ, — он непреклонен, — где ты?

— Да пойми же ты! Мне лучше уйти! — чуть не плача прошептала в трубку. — Ты же терпеть меня не можешь! Ненавидишь! Зачем это продолжать? Я поживу пока в городе, чтобы не раздражать тебя.

— Все сказала? — прервал, не особо церемонясь.

— Руслан, пожалуйста.

— Возвращайся в Черные Тополя немедленно и не смей носа за порог высовывать. Приеду — поговорим насчет твоего самовольного ухода, — в голосе хладнокровное обещание, от которого внутри все стынет.

— Нет, — чувствовала, что нельзя возвращаться — плохо будет. Волчица моя настороженно прислушивалась — ей тоже страшно. Руслан нас пугал.

— Нет? — переспросил тихо, по дьявольски вкрадчиво. — Уверена?

— Уверена.

Я уже ни в чем не уверена: где правда, где иллюзия, где небо, где земля — все перемешалось, смялось в одну неприглядную темную кучу.

— Что ж, сама напросилась, — и трубку повесил.

Меня прошиб холодный липкий пот, затрясло так сильно, что зубы застучали. Все плохо. Чертовски плохо. Он не отпустит! Попробовала телефон дрожавшими руками убрать, но не попала в карман. Мобильник выпал и неудачно — экраном на корни, выпиравшие черными змеями из земли. Стекло не выдержало, разбилось, и сам телефон отказывался включаться, не реагируя на мои манипуляции. Ну, что за невезение?! Потрясла его, постучала, потыкала на кнопки — бесполезно. Умер. Совсем одиноко стало, когда оборвалась эта призрачная ниточка, связывавшая с остальным миром. Стояла среди безмолвных деревьев, сжимая бесполезный гаджет в руках, глядя по сторонам растерянно. Вечерний лес перестал казаться красивым, перестал вызывать умиротворение, наоборот — начала тревога подниматься. Сначала нехотя, растерянно, а потом все быстрее и быстрее.

Это его «сама напросилась» — угроза в чистом виде.

Перед глазами пролетали наши счастливые дни, где Руслан любил меня, улыбался, сражая наповал белоснежной улыбкой, был заботливым, нежным. А сейчас передо мной предстал кто-то другой. Холодный, циничный, жестокий незнакомец, от которого я не знала чего ждать.

Может, вернуться? А как вернешься? Когда на тебя из каждого окна взгляд презрительный нацелен, когда прохожие готовы плевать в твою сторону? Я не настолько жертвенна, чтобы для искупления вины взвалить на свою спину крест и идти босиком по битому стеклу под осуждающие крики толпы. Наверное, это потому, что поступок, за который меня все ненавидят — неправильный, непонятный. Меня вынудили, хоть я и не помню никакого принуждения. Не знаю от чего, но я чувствовала себя виноватой и вместе с тем невиновной, только доказать эту невиновность мне не по силам. Даже самой себе.

Разбитый телефон больше не нужен, поэтому откинула его в сторону и торопливо продолжила путь. Никаких возвращений. Наталья права: мне там места больше нет.

Первую сотню шагов прошла в прежнем ритме, то и дело оглядываясь по сторонам, и мне казалось, что из-за каждого дерева, из-под каждого куста на меня устремлен чужой враждебный взгляд. Потому ускорилась, нервно сжимая лямки рюкзака вспотевшими ладонями, а затем и вовсе перешла на бег. Бежала, словно за мной черти гнались, думая лишь о том, что мне надо в город, в толпу, туда, где много народу. Там он не посмеет напасть… наверное, а может это очередная иллюзия.

Откуда-то из глубины леса порыв ветра принес уханье дикой совы, которая готовилась к охоте. Такое мрачное, утробное «угу», что на этом моменте мои и без того натянутые до предела нервы сдали. Перекинулась, зубами подхватила рюкзак и сломя голову бросилась вперед, все еще надеясь, что мне удастся уйти. Кажется, я бежала уже целую вечность, когда сумерки начали сгущаться, обволакивая собой лесные силуэты. А далеко позади вой раздался. Протяжный, злой, наполненный диким предвкушением охоты. Я знала, кому принадлежит этот вой — тому, кого любила больше жизни, и кто пугал своими переменами. Это Руслан. И охота шла на меня!

Уже не разбирая дороги, неслась вперед, прекрасно зная, что не уйти. Его волк большой, сильный и быстрый, от него не убежать, не спрятаться. Он по следу моему как привязанный пойдет, с каждым мигом неотвратимо приближаясь. Легкие жгло от нехватки кислорода, но остановиться было смерти подобно. Бежала, перескакивая через овраги, через поваленные деревья, стрелой пролетая через кусты дикого шиповника, а вой неумолимо приближался. Зверь настигал, стремительно сокращая расстояние между нами. Господи, Руслан, что же ты делаешь? Зачем? Отпусти меня, не мучай нас обоих!

Альфе клана Черных Тополей не было никакого дела до моих мысленных стенаний, он хладнокровно шел по следу, и его вой разносился протяжным эхом по лесу, каждый раз как разряд тока по нервам. Он охотился всерьез, загонял добычу. Мне казалось, я уже слышу его дробные шаги, хриплое дыхание, лязг зубов, как шелестит трава у него под лапами. Совсем близко.

Он налетел на меня, словно электропоезд. Обрушился, сбивая широкой грудью с ног и не давая подняться, сверху навалился, зубами в холку впиваясь, и к земле придавливая всей своей немалой массой. Попыталась вывернуться, вырваться, но он лишь хватку усилил, за шкуру прихватывая, и зарычал так, что притихла, перепуганная до смерти. Никаких шуток, никаких «вполсилы». Все по-настоящему. Замерла, распластавшись по земле, признавая свое поражение, покоряясь. Ему потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться, после чего разжал челюсти и, пятясь, отошел назад.

С трудом, чуть дыша, поднялась на ноги и метнула на него быстрый трусливый взгляд. Руслан стоял недалеко от меня, опустив низко голову, прижав уши, смотрел, ловил жадно каждый мой жест. Глаза цвета янтаря светились огнем диким, в них полыхало пламя охоты, делавшее зверя зверем. Заскулила жалобно, когда с утробным рычанием снова шаг в мою сторону сделал, хвост поджала и пятиться начала, припадая к земле. Волчица стелилась перед ним, пытаясь разжалобить, только Бекетову плевать. Огромный серый с подпалинами волк наступал на меня, хищно припадая на передние лапы, а во взгляде азарт полыхал: настигни и разорви. Жутко. На каждое мое движение рычал, угрожающе зубами щелкая, а я все никак не могла поверить, что это он. Руслан. Скулила в панике, задыхаясь от отчаяния, но ему все равно было, мой страх его заводил. У меня сердце оборвалось, когда ко мне метнулся неуловимой молнией, снова с ног сшибая и сверху придавливая. Больше не могла этого выдерживать, поэтому обернулась, прямо под ним, лицо прикрыла, закричав громко:

— Не надо! Хватит! — Оскалившаяся пасть склонилась так близко мне, что душа в пятки ушла. Он убьет меня! — Руслан, пожалуйста! Не надо!

Он все-таки остановился, клацнул зубами у меня перед самым носом и в сторону отскочил. Мне казалось, весь лес притих, наблюдая за нами, с кровожадным интересом ожидая, чем закончится противостояние двух когда-то безумно любивших друг друга супругов.

— Руслан, — простонала горько, поднимаясь на ноги. Бок, которым о землю ударилась, нещадно болел, и я прижала к нему руку, чтобы хоть как-то облегчить неприятные ощущения. Волк, фыркнул, заметив мой жест, и тоже обернулся. Стояли напротив, взглядами прожигая. Он — яростно хищным, и я — жалобно просящим. — Пожалуйста, хватит, — руки к нему протянула, но он отшатнулся, с такой ненавистью по мне полоснув, что чуть не задохнулась.

— Я все никак не могу понять, — начал он задумчиво, — какого хрена тебе не хватало? Пытаюсь и не понимаю. Я все для тебя делал.

— Все, — согласилась горько.

Мне так хотелось подойти к нему, обнять, уткнуться в шею, что бы он обнял, закрывая от целого мира, и сказал тихо «я тебя люблю», но в мужчине, что стоял напротив, любви не было, как и прощения. В нем была злость, ревность, сносящая крышу, и желание делать больно. Да именно так. Желание причинить боль. Я смотрела на него, умирая от тоски, от безысходности, от невозможности что-то исправить. Что бы я сейчас ни сказала — он не услышит, и не даст мне уйти, а я не хочу возвращаться в Черные Тополя. Замкнутый круг.

— Вот и я думаю, что все, — Бекетов согласился, глядя исподлобья, чуть склонив голову набок.

Впервые рядом с ним мне холодно, потому что закрыт от меня полностью. Непробиваемая ледяная стена, которую мне не преодолеть. А, может, того Руслана, которого любила, и нет вовсе? Вдруг на его месте остался только этот свирепый незнакомец? Переступала с ноги на ногу, и янтарные глаза тут же хищно прищуривались, выдавая желание наброситься. Я не верила, что он на это способен. Просто не могла поверить.

— Скажи мне что-нибудь, — с насмешкой протянул муж, — хоть что-то, чтобы я понял твои мотивы. Или их и нет вовсе? Просто жила в свое удовольствие?

Я все-таки решила попытаться, донести до него, что не все так гладко и очевидно:

— Я никогда тебе не изменяла, — попробовала придать голосу твердость, но ни черта не вышло — предательски дрожал и срывался.

Он предупреждающе рыкнул, и глаза опасно блеснули. На грани. Боже, как страшно!

— Да, именно так. На той квартире я оказалась потому, что старушке помогала.

— Это теперь так называется? — злой сарказм хлестанул наотмашь.

— Я ее туда привела, и ничто не выдавало присутствия других оборотней. Я бы поняла, почувствовала, унюхала. Но там ничего не было! Вообще! Чистая квартира, простая бабка! Мы выпили чаю, а потом, — под убийственно холодным взглядом смялась, стушевалась, — потом ты пришел. И все что происходило — было с тобой.

Бред! Все это звучит как бред!

— Ты за идиота меня держишь? — поревел он.

— Это правда…

— Я должен поверить, что ты меня с кем-то спутала? Очнись, милая, ты не в сериале! У меня нет брата близнеца, как и раздвоения личности.

— Я говорю правду!

— Это ересь зарвавшейся сучки, которую поймали с поличным и которая теперь всеми силами пытается оправдаться. Придумывает небылицы в надежде, что все вокруг дебилы, — Руслан непреклонен.

Мои сбивчивые пояснения еще больше разозлили его.

— Может, меня отравили чем-то, — еще одна жалкая попытка найти объяснение, — еда была горькая.

— Не разочаровывай меня еще больше, милая. Ты забыла, с кем имеешь дело? Видать забыла, раз пытаешься такую чушь нести. Я бы учуял, если бы тебя чем-нибудь накачали. Даже крохи уловил бы. Но их не было. Ты была чистая! В трезвом уме и здравой памяти!

Я не знала что говорить, потому что сама тогда ничего не почувствовала, все было как обычно. Ни головокружений, ни расплывчатых мыслей, ни провалов в памяти. Все четко, кристально ясно, и до отвратительного неправильно. Так что все это лишь мои домыслы, предположения, не имеющие доказательств.

— Все объяснения закончились? — ухмыльнулся он зло, надменно, а мне так обидно, так одиноко стало, что слезы на глаза навернулись.

Всхлипнула, по щекам растирая.

— Вот только не надо это, — Руслан раздраженно нахмурился, — не верю. Убрала живо! — А как их уберешь, когда текут сами по себе? — Что будем делать, любимая? — руки на груди сложив, наблюдал за мной снисходительно.

— Отпусти меня, — попросила тихо.

— Нет.

— Пожалуйста. Ты же не простишь меня, никогда. Только мучить будешь обоих.

— Нет, Танюш, не нас, только тебя, — так ласково и так беспощадно, что сердце зашлось.

— Зачем? — обессилено руки вдоль тела опустила, мне нечего ему противопоставить. Он сильнее.

— Зачем? — почти искренне удивился. — Ты предала, а предательства я не прощаю. Никому. Никогда.

Никогда. Такое страшное слово, когда речь идет о ненависти.

— Я не предавала! — воскликнула, сжимая кулаки.

Я знаю это! Знаю! И с каждой секундой уверенность в этом росла. Чувствую. Сердцем! И он должен чувствовать!

Только демон, стоявший напротив, так не считал, с холодной иронией бровь вскинул:

— Провоцируешь?

— Нет, пытаюсь достучаться!

— Успехов, — он злился. Несмотря на показную сдержанность, он злился. Теперь я четко видела, что скрывается под маской: зверь, которому плевать на мои слова, на мой страх, мою боль.

— Руслан, я все равно не останусь, как бы ни держал меня, — хоть и тоскливо, больно, но в вечно скулящую перед ним дворнягу превращаться не стану. Я его пара, а не собственность, которую можно насильно удерживать. — Раз не веришь мне, не готов простить — тогда просто отпусти!

Наивная! Я все еще верила, что он меня услышит, что тот Руслан, который меня любил, победит, что здравый смысл перевесит звериное безумие.

Ошиблась, потому что в ответ прозвучало жестокое:

— Думаешь так легко отделаться? — волком обернулся и на меня пошел, не скрывая ярости.

И тут я совершила самую большую ошибку в своей жизни, действительно позабыв, с кем имею дело. С хищником, чьи охотничьи инстинкты развиты до совершенства, с альфой большого клана, которым он стал не за красивые глаза, а за силу, превосходящую остальных. Я все забыла. Со страху, от расстройства или из-за излишней доверчивости. Наверное, все-таки слишком сильна была моя вера его «хорошую» сторону, именно из-за нее я сделала то, что ни при каких условиях нельзя было делать.

Я повернулась к нему спиной… и побежала.

В полной тишине налетел на меня сзади, сшибая чудовищным ударом на землю, так, что в глазах потемнело на миг. Все еще не веря в происходящее, попыталась встать, и тут он в меня вцепился. По-настоящему. Страшными зубами за плечо ухватил, впиваясь в плоть, и силой назад швырнул, а я завизжала истошно от боли, от неожиданности, от панического ужаса, что обрушился на меня. Кровь из раны тут одежду пропитала, и в воздухе ее сладковатый дурманящий аромат разлился, доводя зверя до безумия. Пятилась от него, ползла, отталкиваясь пятками от земли.

— Руслан, не надо, остановись!

Он снова набросился — в бедро впился и потащил обратно, из стороны в сторону головой мотая, а я как пушинка летала. В какой-то миг отскочил в сторону, к земле припал, лютым взглядом прожигая. Окровавленную пасть оскалил. Он ведь убить может, запросто! Только тут до меня это дошло. Жуткая правда обрушилась, не оставляя места для розовых иллюзий. Не было тут Руслана, только волк, расправляющийся с неугодной волчицей, посмевшей предать. Уже в голос всхлипывая, от него ползла, мечтая провалиться сквозь землю, перенестись в другой мир, исчезнуть. Только бы сбежать от него! Выжить! Потому что, несмотря ни на что, хотела жить. Перекинуться не успела — снова налетел, лапами на спину обрушиваясь, когтями распарывая кожу, зубами впиваясь в бок. А дальше просто трепал, как мягкую игрушку, вымещая на мне свой гнев, боль, ревность. Сопротивляться бесполезно, силы не равны. В какой-то миг пеленой все перед глазами подернулось, и проваливаться начала в беспамятство. Я даже обрадовалась этому малодушно, потому что боль невыносимая, голос сорвала от крика, от мольбы о пощаде.

Откуда-то сбоку метнулась черная тень, сбивая Бекетова с ног, отшвыривая от меня в сторону. Крупный черный волк между мной и Русланом встал, ощетинившись, зубы обнажая, рыча тихо. Нечаев. Лежа на траве, липкой от моей крови, не могла пошевелиться — сил не было, истерзанное тело не слушалось, и где-то в животе рос ледяной ком. Скосила мутный взгляд в их сторону, с равнодушием наблюдала, как кружат по поляне, как черный волк не подпускает ко мне, всегда находясь между палачом и жертвой. Он защищает меня? Не верю. Хотя все рано. Плевать. Уже на все плевать. То и дело картинка перед глазами темнела, и черный лес кружиться начинал. Меня уносило во тьму, а я силой воли возвращалась, удерживала себя в сознании. Улучив момент, Кирилл обернулся. Встал перед альфой, руки разведя в стороны:

— Руслан, уймись, что ты делаешь?!

Бекетов тоже перекинулся и к приятелю шагнул, грозно сжимая кулаки, в глазах такой ад полыхал, что чертям страшно стало бы, окажись они поблизости:

— Защищаешь? — не голос, а звериное рычание.

— Ты убьешь ее!

В ответ лишь дикая улыбка.

— Рус, очнись! Что бы ни произошло, вы пара! Убьешь ее — и тебе п***ец! Ну же, включай мозги! Вспоминай! Правила для всех одни! И ты не исключение! Нет хуже участи, чем волчицу свою убить! Сам себя сломаешь, до конца дней гореть будешь! Ты же знаешь!

Янтарный взгляд стал чуть осмысленнее, скользнул по мне пренебрежительно, без тени сожаления. На шаг отступил, шумно выдохнул, виски сжимая, пытаясь себя успокоить, пересилить хищное безумие, кипящее в крови.

— Отпусти ее, — давил Кирилл, — пусть проваливает! Потому что если останется, рано или поздно разорвешь ее. Сколько бы ты не держался! Финал будет один! Сам знаешь!

Пусть проваливает? Смешно. Я даже шевельнуться не могла. Смешно и жестоко. Не меня Кирилл защищал — пытался альфу удержать от рокового шага. Преданный сукин сын! До меня ему нет никакого дела. Если бы не парность, что нас с Русланом связывала, Нечаев бы не стал вмешиваться, стоял бы в стороне и смотрел, потому что слово вожака — закон.

Наконец Бекетов выдохнул резко и ко мне направился:

— Рус! — крикнул Кир, дорогу преграждая.

— Отвали, — альфа отмахнулся от него хладнокровно, — не убью.

Вот и все. Не убью. Коротко, словно про муху говорил. Присел рядом со мной на корточки, локтями на колени опираясь, и рассматривал долго, без единого выражения на лице. Так смотрят на песок, на землю, на кучу ненужного хлама. И я смотрела в ответ, и казалось, веки свинцовой тяжестью налились. Хотелось прикрыть глаза и поспать, хоть немного, хоть пять минуточек. Бекетов схватил за подбородок, разворачивая лицом к себе, глаза в глаза. Янтарные омуты в полумраке светились, отливая золотом.

— Значит так, любимая, — это слово он теперь использовал вместо ругательств, — Кирилл прав. Не хочу из-за тебя подыхать, землю грызть от бессилия. А если ты останешься поблизости, то рано или поздно этим все и закончится. Так что проваливай. Вали в какую-нибудь глухомань, чтоб духу твоего не было поблизости. Уяснила? — сжал сильнее, чуть приподняв мою голову от земли. Он снова смотрел пронзительно, будто в душе измученной ковырялся. — Меня тошнит от нашей связи! Если бы мог, разорвал нахер, чтобы избавиться от больной зависимости…

Сердце от его слов споткнулось и заметалось судорожно.

— …Проваливай и не смей возвращаться! — В душу смотрел, рвал ее на части. — Учую поблизости — пожалеешь. Забейся в какую-нибудь нору и носа не показывай. Отныне ты для меня никто, и звать тебя никак.

Он меня все-таки убил. Словами. Лишил последней надежды. Снова повело куда-то вбок, несмотря на то, что лежала, и темная воронка внутри меня расширялась, засасывала внутрь, укрывая мир черной пеленой.