Глава 22

— Как вы тут управляетесь?

Запихиваю в рот целую горсть картошки фри, взбалтывая в стакане ледяную колу, и возвращаю на плечо белый банный халат, который всё время с него съезжает.

— У нас последние лет пятнадцать домработница, — говорит Федя, забрасывая предплечья на бортик бассейна. — Сейчас ногу сломала. На больничном…

Его глаза шарят по моим мокрым волосам и голым ногам, вытянутым на мягком шезлонге.

Остановив задумчивый взгляд на моих коленях, почёсывает языком зубы.

Позволяю ему смотреть, сколько влезет.

Мои колени выглядят так, будто я проехалась ими по асфальту. Просто у меня такая кожа: очень чувствительная к короткому ворсу ковровых покрытий.

Еле ворочая челюстью, пытаюсь проглотить фастфудный бургер, который привезли полчаса назад, и, пока мы плавали голышом в этом огромном бассейне, он успел остыть и стать несъедобным.

Эта еда не для меня.

Вздохнув, бросаю его обратно в пакет.

Я бы не смогла готовить в ближайшее время, даже если бы у моего виска держали пистолет, но я такая голодная, что готова отгрызть свою руку. Видимо, мне придется что-то приготовить, потому что Немцев, как и я, ни черта из этого не съел. Он не может быть менее голодным, чем я. И когда я вспоминаю почему, он сразу читает это на моём лице, потому что смотрит на меня, слегка откинув мокрую голову и усмехаясь.

— Эм-м-м… почему не найдёшь другую домработницу? — смотрю на его голые плечи, по которым стекает вода. — Они у вас тут что, все закончились?

— Забыл.

Забыл. Это неудивительно, чёрт возьми. Я просто шокирована тем, что о нём узнала.

— Чем вы вообще питаетесь? — спрашиваю грубовато, подтягивая ноги к груди.

— Едой, — ровно отвечает Федя.

— Немцев, — предупреждающе давлю я.

Всё это совершенно не смешно. И его ирония, и это насмешливое спокойствие… всё это просто настоящее дерьмо и чушь собачья!

Я видела, как он наблюдал за мной, как только ступила во двор. С волнением, вот как. Он познакомил меня со своей собакой... мне кажется, этот старый пёс его единственный друг. И это так много рассказывает мне о моём Немцеве.

— Доставку берём. Съедобно и не надо париться, — спокойно поясняет он.

Говоря “вы”, я имею в виду его младшего брата, которого за весь день ни разу не увидела. Это неудивительно. В доме Немцевых при желании можно потерять китайскую туристическую группу.

И они живут здесь вдвоём!

Теперь вдвоём.

Моё сердце сжимается от этого. Оттого, что мой Немцев как будто никому не нужен. Уж точно он не нужен своей матери, которая слиняла в Сочи или ещё чёрт знает куда, как только по его отцу закончилась панихида. Вспоминая их разговор с Максом, я злюсь! Да, злюсь. И обвожу глазами свод пятиметрового, сложенного из бруса потолка над своей головой.

Боже… этот дом гигантский.

Трёхэтажный. С гаражом на восемь машин! С автопарком, стоимостью почти как наша трёшка в центре Москвы.

Здесь есть лодочная станция и собственный пирс, который я вижу через огромные окна по всему периметру бассейна. Он настолько навороченный, что делаю вывод: это недавнее сооружение, и у него идеальное месторасположение. Там, за окнами, озеро и лес…

Это потрясающее место.

Дом Феди — это потрясающее место. Но это самый настоящий “загород”! Здесь же зимой можно помереть со скуки!

— У тебя случайно нет личного самолета? — говорю мрачно, глядя на то, как за стеклом дождь и ветер гнут деревья.

Август в этом году сошёл с ума, и я, кажется, тоже...

— Не… — отвечает Федя, подтягиваясь на руках и усаживаясь на бортик восьмиметрового бассейна с подсвеченной голубой водой. — Яхта есть моторная.

Подавившись колой, стучу себе по груди и кашляю.

Яхта?

Чёрт возьми, это офигительно на него похоже!

Пожираю глазами косые мышцы его пресса и всё то, что у него между ног, а потом его упругий зад и ямочки на спине, когда шествует голышом мимо меня.

— Хочешь покататься? — ловит мой взгляд, беря с соседнего шезлонга белое полотенце и протирая лицо, а потом обматывает им свои бёдра.

Усевшись на мой шезлонг, забирает из моих рук колу.

— Эй, это моя! — возмущаюсь, пихнув его в бок ногой.

— Ага. — Делает глоток, ловя меня за лодыжку. — Теперь моя.

— Ты что, в детстве слабых прессовал? — смеюсь, забрасывая за голову руки и мурча оттого, как его пальцы поглаживают мою кожу.

— Не помню, — смотрит на меня с полуулыкой.

— Какой ты был в детстве? — Мне о нём всё-всё интересно узнать, хотя он всё равно не любитель молоть языком, зато его язык отлично справляется с другим. — Я вот вечно вляпывалась. То меня машина сбила, и я руку сломала, то с велосипеда в бурьян крапивы укатилась. Щипало потом даже в носу!

— Примерно так же…

— Ясно… — вздыхаю, понимая, что рассказов о детстве от него не дождёшься. Может, потом. — У тебя был секс в бассейне?

— В этом?

— Да, в этом, Федь… — пытаюсь вырвать свою ногу из рук этого дурака. — У тебя, я смотрю, была богатая сексуальная жизнь… а у меня ты второй!

В его глазах загораются какие-то дьявольские огни. Но я вдруг представляю его в этом бассейне с блондинкой Риммой, и меня опять подбрасывает. Пихаю его пяткой в бедро.

Ставит на пол стакан и, дёрнув меня вверх, поднимает на ноги, а потом укладывается на моё место и разводит руки.

Гордо вскинув подбородок, раздумываю целых пять секунд, а потом усаживаюсь на него верхом. Шезлонг жалобно скрипит, и Федя упирается ногой в пол, чтобы снять с него двойную нагрузку. Пробравшись под халат, сжимает ладонями мои бёдра и, сдёрнув его с моих плеч, кусает ключицу. Захватывает ртом сосок, который маячит перед его лицом...

— М-м-м-м… — Пихаю его плечи обиженно. — Руки…

— Ни хера себе… — раздаётся чужой заспанный голос справа от нас.

Взвизгиваю, прижимая локти к груди.

Федя подскакивает, обхватив меня руками.

Из-за его плеча вижу в дверном проёме высокого худого парня с собранными в короткий хвост тёмными волосами. На нём мятые шорты, растянутая футболка и выражение восторга на красивом лице. Очень красивом лице.

— Зачётная… единица... — сверкает белыми зубами, показывает два пальца вверх и подмигивает мне!

— Кир, блть, свали отсюда! — орёт Федя, оборачиваясь через плечо.

Усмехнувшись и поигрывая бровями, парень пятится и исчезает за дверью.

— Это твой брат? — спрашиваю шокированно, натягивая на плечи халат.

Они совершенно непохожи. В том смысле, что его брат настоящий красавчик!

— Да, — отвечает Федя, снимая меня с себя. — Понравился?

— Вы непохожи...

— Он в мать пошёл, я — в отца, — говорит, упрямо глядя в мои глаза.

Задрав голову, бегаю ими по его лицу.

Он что, ревнует меня к своему брату? Браво, Немцев!

— Понимаешь, в чём дело, Феденька… — говорю очень мягко, будто разговариваю с умственно отсталым идиотом. — Я люблю, когда из парня слова не вытянешь. И когда, ну знаешь, он вечно хмурый, как урюк…

— По описанию какой-то дебил форменный. — Упирает он руки в бока, нависая надо мной.

— Иногда так и есть, но любовь, как говорится, зла, полюбишь и… Ай! — взвизгиваю, отскакивая, потому что этот урюк отвесил мне шлепок по заднице.

Три часа спустя я достаю из духовки запечённую форель и перемешиваю салат с козьим сыром и орешками.

— Пахнет едой… — замечает Кирилл, прислонившись бедром к столешнице и сложив на груди руки.

— И её даже можно есть… — бормочу, посматривая на часы.

Уже почти семь вечера...

— Это божественно… — Запихивает в рот кусок рыбы парень, хватая её прямо с противня, который я не успела донести до стола. — Я теперь тоже тебя люблю...

— Он сказал, что любит?.. — вглядываюсь в окно, у которого расположена кухонная мойка.

Оно выходит во двор, и за ним, там на улице, настоящий метеоритный дождь!

— Ага, — с набитым ртом кивает Кир. — Прям так и сказал “я её люблю”...

Я бы посмеялась, но Немцев уже два часа как уехал в город за моей сестрой. Он взял “Рендж Ровер” вместо своего “доджа”, потому что у того слишком низкая подвеска для такого потопа...

Я дико волнуюсь за обоих. Я волнуюсь, но боюсь ему звонить, не хочу отвлекать.

Чёрт, чёрт, чёрт…

Вместо его имени на дисплее моего телефона возникает входящий от матери.

Кусая губу, беру трубку, понимая, что больше родительские звонки игнорировать не получится.

— Привет, мам! — говорю бодрым голосом, отворачиваясь от Кирилла, который как варвар поглощает нормальную домашнюю еду.

— Антонина! — звенит на том конце трубки мама. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Если она называет меня полным именем, ничего хорошего от этого ждать не стоит.

Свершилось.

Чёрт...

Обойдя разделочный остров в центре кухни, выхожу в гостиную через огромный арочный проем.

— Эм-м-м… — начинаю, останавливаясь у окна, которое выходит во внутренний двор.

Там темно, а под жёлтым светом фонаря как пули мелькают капли дождя.

Где ты, Немцев…

— Адель трубку не берёт, она с тобой? — строго спрашивает мама, и я понимаю: она в курсе того, что сестру от бабушки забрал какой-то неизвестный ей парень.

— Мам, — вздыхаю я. — Всё с ней нормально.

Я очень надеюсь на это. Я уже начинаю не на шутку волноваться, и выдыхаю с колотящимся сердцем, когда вижу свет фар на мокрой брусчатке двора.

— Где она?

— Ура… — шепчу, вытягивая шею.

— Тоня! — рычит мама. — Что ты устроила? Уехала от Немцевых, никому ничего не сказала. Теперь Адель поручила непонятно кому. С кем она? Ты уже взрослая, я, конечно, всё понимаю, а ей — восемь!

От скопившегося волнения меня начинает потряхивать. Буквально секунду назад я начала придумывать себе всякое разное. Такая ужасная погода, скользкая дорога и несущиеся по встречке автомобили…

Моё сердце перестаёт биться.

От ужаса за них обоих меня почти парализовало!

Кладу ледяную руку на стекло, наблюдая за тем, как посреди двора останавливается чёрный “Рендж Ровер” с номером, состоящим из трёх семерок. Из водительской двери выходит Федя в наброшенном на голову капюшоне толстовки. Быстро подлетает к задней пассажирской двери, и оттуда вылезают две маленькие ноги, обутые в розовые резиновые сапоги.

— Мам, она со мной. Всё хорошо, честно… — с замирающим сердцем смотрю на то, как Федя помогает моей сестре выбраться из этой огромной тачки.

Кажется, мой любимый предпочитает всё огромное и просторное. Просторные дома, просторные машины… и ещё мою грудь...

— Ладно, — выпустив пар, мама немного успокаивается, наверное, ещё потому, что улавливает в трубке звонкий голос Адель. — Кого ты за ней послала? Бабушка там в шоке!

— Я его люблю, мам… — говорю, осознавая эти слова как никогда отчетливо.

Оборачиваюсь на звук приближающихся голосов и вижу своих мокрых путешественников. Адель звенит смехом, вприпрыжку врываясь в пространство между гостиной и кухней, и, крутя головой во все стороны, пищит:

— Ничего себе! Вот так хоромы...

— Средненькие…

Улыбаюсь, услышав любимый хрипловатый голос, и сжимаю трубку, впиваясь глазами в худощавую фигуру хозяина. Не заметив меня, Федя кладёт руку на шею сестры и разворачивает её в сторону кухни, откуда в гостиную просачивается яркий свет.

Остаюсь одна в темноте, через арку наблюдая за тем, как Немцев осматривает кухню, спрашивая у брата:

— Где моя Тыква?

— У тебя на голове, дебил.

Адель заливается смехом, объявляя:

— Приветики!

— Кого его? — давит мне на ухо голос матери. — Ты что... беременна?

— Нет!

— Что у тебя там происходит?

Там, на кухне, Немцев чешет голову, заглядывая в противень и разглядывая салатницу. Немного хмурый, как обычно, но такой чертовски расслабленный. Я планировала приготовить ещё яблочный пирог. Для этого ждала сестру. Она любит помогать мне на кухне, хотя готовка интересует её не так сильно, как цифры.

Но я теряю эту мысль, когда Федя начинает разбирать свои карманы, вываливая на стол телефон, ключи от машины и… банку оливок…

Мои губы разъезжаются в глупейшей улыбке.

Чёрт…

Немцев…

Как же я тебя люблю.

— Тоня, ты уже не со мной? — хмыкает в трубку мама. — Я дождусь от тебя хоть какого-то рассказа?

— Потом, мам, — хочу поскорее закончить разговор, чтобы оказаться рядом с ним и сказать ему об этом, хотя я говорила только вчера. — Просто, я… не приеду.

Теперь я знаю это точно. Знаю на все сто, наблюдая за тем, как он присоединяется к брату, налегая на нашу форель. Уплетают её, склонив друг к другу головы и тихо переговариваясь.

— В смысле? — слышу удивлённый голос отца на том конце провода.

Так и знала, что они разговаривают по громкой связи!

— Я тут останусь… до сентября.

Это абсолютная ложь, в октябре я тоже вряд ли вернусь, но решаю не поднимать эту тему прямо сегодня. Я ещё не думала, что делать с учебой и своей жизнью в Москве, просто знаю, что всё будет теперь по-другому, потому что я теперь не одна. Не сама по себе. Я чувствую это. И я знаю, что не смогу, если он далеко.

— Где? В городе? — изумлённо уточняет отец. — Ты чё, родная, головой ударилась?

— Орлов… дай мне...

— Орлова, я разговариваю с нашей дочерью.

— Пап, я влюбилась. — Мне кажется, это весомый аргумент и он должен его понять.

Когда-то они с мамой тоже влюбились и сделали всё, для того чтобы быть вместе.

— Ну так разлюби, — категорично заявляет он. — И шуруйте с Аделькой домой!

— Ой, ты серьёзно? — возмущается мама.

— Её бабушка привезёт… — вставляю я.

— То-То, — вздыхает отец. — Что за дурь? Я с двадцати двух пашу как лошадь, чтобы тебе туда возвращаться не пришлось. Чё ты там забыла? Чё ты там делать будешь? Помидоры сажать?

Я… не знаю.

— Жить? — спрашиваю его.

— Не тужить, ага. Домой!

Сглотнув, говорю:

— Нет.

— Тыква!

— Его зовут Фёдор Вячеславович Немцев.

— Как? — опять изумляется папа.

— Я завтра позвоню, — говорю быстро. — Эм-м-м… пока…

— Тоня!

Кладу трубку, потому что Федя снова набрасывает на голову капюшон и выходит из кухни, в которой Адель принялась глумить голову его брату:

— Зачем тебе такие волосы? А кольцо в носу? А тату у тебя есть?

— Боже, чудовище, ты откуда? — тихо изумляется Кирилл.

Засунув телефон в карман толстовки, выбегаю из полумрака гостиной. Федя сворачивает к входной двери, и я лепечу, не поспевая за ним:

— Ты куда?

Резко затормозив, разворачивается на месте и раскрывает для меня руки, потому что я двигаюсь на него именно так — собираясь без прелюдий на него вскарабкаться. Повисаю на его шее и целую так, будто мы год не виделись. Срываю с головы капюшон и зарываюсь пальцами во влажные волосы. Он без заминок пускает меня в свой рот, подхватывая руками ягодицы и сжимая их через лосины. Целую его так жадно, что он дышит часто и громко, когда хрипло повторяю свой вопрос:

— Куда ты?

— За твоим чемоданом… — говорит немного удивлённо, пока я покрываю поцелуями его лицо. — В багажник...

Щёки, упрямый подбородок, скулы, всё… Опять нахожу его губы и целую их. Хватка на моей попе становится стальной. Быстро справившись с удивлением оттого, что я набросилась на него как оголодалая, он набрасывается на мои губы в ответ и забирает всю инициативу, хрипя:

— Притормози… ребёнок в доме.

И не один. Их тут стопроцентно два.

Между своих бёдер чувствую твердый бугор его ширинки. Смеюсь, обнимая ногами его талию и соединяя наши лбы.

— Ты скучал? — шепчу игриво, целуя его шею и прижимаясь к ней носом.

— Кхм… да? — отвечает он.

— Это не интервью, — дуюсь я.

— А-а-а… — разочарованно тянет Федя.

Смотрю в его лицо и легонько целую губы.

— Я скучала...

— Ты где была? — прикрывает глаза, когда начинаю мягко трепать волосы на его затылке, а его руки в ответ гладят мою спину.

— С родителями разговаривала…

Его тело напрягается, как и его лицо. Открыв глаза, сглатывает, и его кадык дёргается.

— О чём?

— О выращивании помидоров.

— Каких помидоров? — серьёзно спрашивает он. — Купить тебе теплицу?

— Бабушке моей подари… — хихикаю я. — Взятку.

Улыбаюсь и трусь о его нос своим. Но он выглядит настороженным и серьёзным.

— Познакомишь?

— Да… в… октябре у неё день рождения… будет вся семья.

— А ты где будешь? — спрашивает, глядя мне в глаза.

— Там же, где ты… — опять целую его губы, склонив набок голову.

Федя молчит, тихо и ровно дыша. Молчит, прикрыв глаза и чуть сильнее сжимая пальцами мои ягодицы.

— Правильный… ответ… — щекочет мои губы своими.

— Пустишь к себе пожить?

— Не отпущу, — хрипловато отвечает он, посылая по моему телу электрические разряды.

— А если ты меня разлюбишь, скажешь об этом сразу? — говорю на выдохе.

Смотрю на него с неожиданной болью, которая сковала грудь. Страх оттого, что это может произойти, искажает моё лицо. Затаившись и сжавшись в его руках, жду ответа.

— Не разлюблю, — твёрдо заявляет Федя. — Я тебя ещё и любить как следует не начал, а ты уже опять что-то выдумала?

— Как… следует? — спрашиваю дрожащим голосом.

Немцев наклоняет голову и ловит мои губы своими. Целует, оттягивает нижнюю губу и опять целует. Тяну носом воздух, делая то же самое.

Обожаю эту игру...

Провожу по его губам языком, и он молниеносно вбирает его в свой тёплый рот, встречая своим. Меня подбрасывает от этого касания, и я тихо стону от сногсшибательного удовольствия.

— Фээээ. Меня сейчас вырвет… Нет, ну ты глянь. Буэ. Буэ.

Вскидываю голову, глядя на возникшую в проходе Адель, которая очень правдоподобно изображает как её тошнит. Сложившись пополам и обняв руками живот.

— Солидарен, — с гримасой отвращения на лице кивает Кир, возникнув за её спиной.

Смеюсь, прижимаясь носом к колючей Фединой щеке. Его губы тоже улыбаются.

— Спасите меня от этого ребёнка, — кивает его брат на Адель. — Она слишком умная для меня...

— И не только для тебя. — Утирает “вспотевший” лоб она.

Кирилл смеётся, качая головой. Смотрю на Федю и ловлю его весёлый взгляд. Не знаю откуда это во мне, но я почти уверена, всё у нас с ним получится. Уже получилось. Тепло от этой мысли разливается по венам и дурманит голову. У нас впереди вся жизнь, но я точно знаю, что уже встретила своего “парня” и хочу, чтобы наши гипотетические дети были похожи на него. Все эти углы и линии его лица... они достойны того, чтобы быть переданными по наследству. Потому что это его лицо, и я люблю каждую тяжёлую неровность.

— Я люблю тебя… — смотрю в его смеющиеся глаза.

— И я тебя люблю, Тыква. — Покачивает он меня. — Мне идти за чемоданом, или как?

Закатываю глаза.

Урюк.