20

Настя

Я едва могла дышать. Сначала слушала его стремительные шаги по пустому залу, а затем бросилась следом. Не для того, чтобы остановить, нет. Чтобы закрыть на замок хлопнувшую дверь, эхом распространявшую этот ужасный звук по всему помещению.

Мне казалось, что я оглохла. Гул его слов все еще выл сиреной в ушах. Навалилась на дверное полотно и дрожащими руками с трудом, но сдвинула железную щеколду. И сразу почувствовала себя в безопасности.

Он не вернется. Не сможет войти обратно. Ни в зал, ни в мою несчастную жизнь, где ему точно не место.

Я помнила. Помнила этот надменный, полный превосходства и презрения взгляд, которым он смотрел на меня, когда я, дурочка, предлагала ему что-то серьезное. Будто сама верила в то, что так бывает. Что такое бывает с такими, как он, которые никого, кроме себя, не любят.

Это было жестоко. Его слова, от которых болезненно сжалось сердце. Обидные эпитеты и замечания о моей одежде. Данные мне в пылу разговора порицательные характеристики. Неприязнь, с которой он смотрел на меня, сожалея о том, что я не оказалась для него легкой добычей. Злость, с которой выдохнул прежде, чем развернуться и уйти. Все это ранило очень больно. В самую душу.

И теперь меня трясло. Сильно. От обиды и бессильной ненависти. Голова кружилась, и никак не хотелось верить в то, что это всё действительно сейчас произошло.

«Все вы одинаковые. Просто цена разная».

Ну, уж нет!

Я бросилась в тренерскую, схватила висевшие на гвозде перчатки, кое-как надела и выбежала обратно в зал. С глухим ревом набросилась на первую попавшуюся по пути грушу:

— Ты! Мне! Не нужен! — От слабых ударов снаряд едва ощутимо качнулся. Стиснула зубы, представляя, как мои кулаки летят в лицо Гаю. — Никакой ты не красавчик. Слизняк! Мерзкий, гадкий, противный слизень! — Удары становились сильнее, и моя боль, наконец, находила выход. Я не сдавалась, вкладывая в каждое движение, в каждое касание груши все последние силы. — Возомнил о себе! Хлыщ! Надутый павиан! Придурок!

А когда лицо воображаемого Гаевского расплылось синяками, я переключилась на оставшиеся проблемы. Досталось и Лидочке, которая обзывала меня Страшилой, а сама была настолько непроходимо тупой, что вряд ли могла знать, в чем отличие деноминации от овуляции, досталось и владельцу закусочной, который нагрел меня в прошлом месяце на целую тысячу рублей из обещанных трех за расклеенные по всему району флайеры, а потом досталось и маминой хвори, которая до сих пор держала ее в цепких лапах комы.

Я даже себя «побила», намеренно не увернувшись от летящей навстречу груши, потому что хотела физического наказания. За собственную глупость, за наивные мечты, за то, что поддалась его обаянию и влюбилась как последняя дурочка в это холодное, но такое красивое животное по имени Гай.

Снаряд качнулся и сбил меня с ног. Отлетела, упала на задницу и замерла. Всхлипывая от жалости к себе, стащила перчатки, нащупала в кармане телефон, достала и первым же делом заблокировала номер этого павиана. Чтобы больше не слышать никогда его голос.

А потом, задыхаясь от слез, набрала Олю.

— Привет. — Раздалось в трубке.

— Привет. — На выдохе.

— Ну, как ты там? Где Гай? Вы вместе?

Я отчаянно пыталась справиться с собой, но все-таки разревелась.

— Насть… — Взволнованно отозвалась подруга. — Что случилось? Что с тобой? Ты где? Мне приехать?

Сознание ослепляли вспышки боли и стыда. Как я могла ему поверить? Как могла расслабиться в его присутствии и забыть, что мы чужие друг другу, что это был всего лишь спор? Я почти поверила его мальчишеской улыбке, задорным ямочкам на его щеках, когда он смеялся. Почти поверила, что все это было искренне.

— Настя, не молчи!

И тогда я, захлебываясь в слезах, сбивчиво и путанно все ей рассказала.

— Ну, и придурок… — Подытожила Олька. — Одно хорошо — теперь спор ему точно не выиграть.

— Оль, ты что, не слышишь? Он смеялся надо мной! Что я Заучка, что у меня кофта бабушкина…

— Ну, про кофту я тебе давно говорила. И про всё остальное…

— И ты туда же. — Вздохнула я, размазывая слезы по щекам. — Да не буду я менять себя, чтобы понравиться кому-то! Парни не оценят такое, зато я уже буду не я, а кто-то другой. Думаешь, не знаю, что на свете существует модная одежда? Знаю. Даже знаю, где продается и сколько стоит. Только не надо мне этого всего, понимаешь? Как можно спустить на тряпки несколько тысяч, зная, какое количество лекарств можно купить маме на эти деньги?

— Насть…

— Да и когда придет она в себя, я ее заберу и в деревню уеду! А там кроме резиновых сапог да теплой куртки ничего мне не пригодится. И вообще…

— Что?

— Мне не нужен человек, зацикленный на шмотках. Если ему так важно, в какой кофте я хожу, значит, он ограниченный и не далекий. И какая-нибудь мажорка в норковой шубе и с сумкой от Chanel ему лучше подойдет.

— Тоже верно. — Поддержала Оля. — Только он невольно все равно будет сравнивать. Его вон какие девочки окружают. Одна Лидка чего стоит — топ-модель. При взгляде на нее мне хочется на собственных колготках повеситься!

— А мне все равно. Я себя ущербной не чувствую. Плевать, что эти фифы обо мне думают и кем считают. Если у меня есть цель, я к ней иду. А если скажут, что серая, убогая, еще какая-то там, молча соглашусь и пойду дальше. Мне с ними детей не крестить!

— Ежова, я сейчас приеду, никуда не уходи.

Я и не собиралась. Единственным желанием было свернуться калачиком рядом с Серегиной клеткой и лежать.

— Хорошо. — Проговорила тихо и убрала телефон в карман.

Поднялась и на ватных ногах поплелась в тренерскую.

С ума сойти, Гай меня поцеловал. Вряд ли он догадывался, что это был мой первый в жизни настоящий поцелуй. Был, конечно, и до этого прецедент. Мой одноклассник Алеша Пипкин взялся проводить меня вечером после школы. Мы дошли до ворот моего дома, а тут он вдруг, как матерый шпажист, сделал выпад вперед и пиявкой присосался к моему рту. За что тут же получил ладошкой в ухо.

Какие-то несколько секунд, но засели прочно в памяти. Губы его мокрые и холодные, толстый язык, пытающийся пробраться сквозь мои зубы и покрытые колючим снегом варежки, больно коснувшиеся моих щек. Сомневаюсь, что это можно было считать удачным опытом. Тем более, парень от того удара в ухо чуть губу мне не прикусил, а потом убежал сугробами и весь следующий день обзывал меня при всех неумехой, да еще и выставил все так, будто это я на него первая напрыгнула.

А вот Гаю почему-то совсем не хотелось бить по ушам. Хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы его сильные руки продолжали гладить мое вдруг ожившее тело, чтобы горячие губы с нажимом касались моих, и чтобы от этого волнительного прикосновения дрожали ноги, а разум пребывал в приятной, легкой невесомости.

Я злилась на саму себя за то, что мне так понравился поцелуй, в котором не было ни капли искренности. И ничего не могла с собой поделать: проматывала его в своей памяти снова и снова. Чтобы вспомнить и опять пережить. И каждый раз, когда закрывала глаза, будто еще раз ощущала во рту привкус его языка — мятно-сладкого с едва ощутимой горчинкой. И сердце снова замирало от тоски.

— Открывай, Ежова! — Раздалось за дверью спустя полчаса.

— Иду! — Мой голос разлетелся эхом по устланному матами полу.

В последний раз зашла в тренерскую, собрала вещи и послала Сережке воздушный поцелуй. Вырубила свет, вышла, опустила вниз все выключатели, погрузив в темноту и сам зал. Отодвинула засов и распахнула двери. На пороге стоял Женька.

— Опять тебя припахали? — Спросила с улыбкой.

Парень поежился.

— Ага. Мне не трудно, все равно на машине был.

Я посмотрела на его автомобиль. С заднего сидения мне махала Еремеева.

— Сейчас спортзал закрою. — Потрясла в воздухе ключами и отвернулась к двери. Мне приятно было оказаться в компании любящих друзей.

— Может, поедим мороженого где-нибудь? — Осторожно спросил парень.

Я пожала плечами.

— Можно.

— Отлично. Тогда я угощаю.

Ключ со скрежетом провернулся в замке, оставив все воспоминания о поцелуе с Гаем и его обидных словах там, внутри зала.

— Идем скорее, кажется, дождь начинается, — заметил Женя.

Я развернулась и наткнулась на его грудь. Вот ведь неуклюжая.

— Ой, — ляпнула, отшатываясь назад.

Исаев был выше, и сумел аккуратно придержать меня, чтобы не упала.

— Аккуратнее.

— Спасибо.

— Трудно без очков, Насть?

Я улыбнулась.

— Когда как. — Поправила сумку на плече, и мы направились к машине. — Иногда не замечаю этого, иногда почти на ощупь живу. Труднее всего на парах. Или в магазине. А так — прожить можно.

Небо разразилось громом, и хлынул дождь.

— Осторожно. — Женя взял меня за руку и помог обойти глубокую яму в асфальте, куда уже стекала вода. — Бежим?

И я послушно засеменила за ним.

— А хотела пешком идти! — Укорила меня подруга, когда мы, слегка намокшие, плюхнулись в машину.

— Да уж, хорошо, что Женя согласился подвезти.

— Я, кстати, только что подкинул Насте классную идею. Что если нам троим позвать сейчас Майкина и Савину и завалиться вместе куда-нибудь?

— Он предлагал просто поесть мороженого! — Возмутилась я.

— А я бы жахнула чего покрепче, мне срочно нужно напиться, чтобы снять стресс. — Рассмеялась Оля, подавая мне «пять».

— С молочного шейка не пьянеют, детка! — Отбила ее ладонь, подмигнув.

— Молочный шейк? Фи. Я ведь не типичный ботаник, если ты еще не заметила. И Женя тоже. Да, Жень?

Парень, улыбаясь, завел двигатель.

— Ну, вас, девчонки! Тебя и Ежову я с натяжкой еще могу представить пьяными, но вот Савину…

— О-о-о, ты недооцениваешь наш гарант целомудрия! Однажды она принесла в общагу настой на травах, типа ей его пить нужно шесть раз в день по чайной ложке для лечения горла. Так налечилась до такой степени, что косу свою расплела и давай танцевать!

— Да ла-а-адно! — Исаев, смеясь, поправил очки. — Только не косу!

— Не один смертный не видел ее с распущенными волосами. Но это было. Мамой клянусь! — Заверила Оля.

— Ну, так, что? Зовем их с Майкиным? — Спросил парень, взглянув на меня.

— Зовем? — Оживилась подруга.

А что? У меня сегодня состоялся мой первый в жизни поцелуй. Это надо отметить! Ведь даже оказавшись в заднице, можно перестать копать себе яму, отложить лопату и начать искать преимущества положения.

— Зовем! — Радостно кивнула я.

И автомобиль тронулся с места.

Роман

Я мог бы проломить череп этой очкастой выхухоли, которая взяла сейчас Настю за руку и усадила в свою машину, но чувствовал вместо этого лишь… А что я чувствовал? Горечь? Огромную черную дыру вместо сердца? Привкус пепла на языке от пожара, который полыхал внутри меня?

Кажется, я ничего больше не чувствовал, сидя в своей тачке, которую колотил увесистыми каплями по кузову ненавистный дождь. Просто смотрел на Ёжку, которая уезжает с другим и понимал, что умираю. Пошевелиться не могу.

К черту пари! К черту споры! Мне ничего больше не было нужно. Я ее потерял. И сам был виноват. И все потеряло смысл после того, что я сделал с ней. Наговорил гадостей и позорно сбежал. Трус.

Но разве ты не этого хотел? Переспать с ней и забыть? Послать к черту? Просто поразвлечься? Ты же к этому шел. Всего-то и нужно было — согласиться на серьезные отношения и следовать плану, в котором друг за другом следовали пять глупых девиц.

А теперь ты все испортил. И у каждого из вас своя жизнь, свой путь. Тогда в чем вопрос? В чем проблема? И почему тебе вдруг не нравится такой расклад? Почему больно? И что это — ревность? То, что заставляет сжиматься сердце и бурлит внутри желчью обиды.

Черта с два!

«Мне никто не нужен!»

Я завел мотор и яростно вдавил педаль газа. В размытом дождем стекле мелькали огни светофоров и витрин. Припарковался у самого входа и ввалился в дорогой ночной клуб. Устроился за барной стойкой. Заказал выпивки. Опустошил рюмку, за ней другую, третью. На душе стало еще тяжелее. Что-то темное по-прежнему больно грызло изнутри.

— Повтори! — Скомандовал бармену.

И достал телефон. Набрал ее номер, но ничего не вышло. Звонок автоматически сбросился. Еще раз и еще.

— Поживей! — Огрызнулся на парнишку в форменном жилете с бутылкой в руке.

Уперся локтями в стойку, глубоко вдохнул, закрыл руками лицо и выдохнул. Девчонка с одуванчиковым взрывом светлых волос и большими синими глазами моментально нарисовалась в моем воображении. Вот она идет по коридору, прижала учебники к груди. Ее взгляд бегает, и она не смеет поднять его, чтобы взглянуть на меня. Грошовые ботиночки мягко переступают по серому полу, юбчонка липнет к теплым колготам, обнажая худые колени, а пальцы нервно царапают рукава кофты в поисках успокоения.

Наши взгляды встречаются, и мое сердцебиение ускоряется до предела. Ее большие глаза теплеют, а алых губ касается смущенная улыбка. Это как выстрел в сердце. Бах, и ты теряешь себя. Бах, и тебя больше нет. Ты ничтожен под властью ее красоты и ласкового света глаз. Но вот она останавливается, переминаясь с ноги на ногу, и ты можешь дотронуться до нее. Коснуться, вдохнуть запах волос, погладить бархатную кожу, поцеловать…

— Еще! — Стукнул кулаком по столу. Пока не выбью эту дурь из башки, буду пить. — Еще, я сказал! — Чтобы не чувствовать, как ее тощие пальцы забираются прямо под кожу и вонзаются в мои внутренности. Осушил и с грохотом обрушил обратно на стол. — Еще!

После стольких ночей почти без сна, меня рубануло практически сразу. Картинка заплясала перед глазами, резкая музыка запульсировала в ушах обрывками звуков, сознание помутилось.

«Никто. Мне никто не нужен. Они все куклы. Бездушные куклы для игр. Пустышки».

— И ты! И ты! И даже ты! — Указывал на разодетых, словно танцовщицы кордебалета, и размалеванных девиц всех мастей. — Лживые, фальшивые твари! Лицемерки! — Орал, заплетающимся голосом, не слыша себя.

И кусал губы в кровь.

А потом почему-то потерял равновесие и упал, больно ударившись головой. Распластался на полу, радуясь этой боли. И проклиная ее — значит, живой. Мне хотелось сдохнуть. Я не понимал себя. Не понимал, что чувствую и чего хочу.

— Я никому из вас не верю! — Рычал в размытые лица, отмахиваясь от тех, кто подавал мне руки, чтобы помочь подняться.

Хватал воздух пересохшим горлом и чувствовал в нем привкус смрада, богато приправленного дорогими духами и горьким табаком. Злился и рыдал. Хотел застрелиться собственным пальцем. Меня куда-то тащили. Сопротивлялся. Распахнув дверцу чьего-то авто, блевал едкой злобой и ожесточением, гордостью и горечью обид, смешанных с кровью.

Падал и не позволял себя поднять. Что-то мычал. Мне хотелось исчезнуть, чтобы исправить эту ошибку мироздания — меня. Ненавистного самому себе ничтожества с минимумом мозгов. Шута, пугало с выдранным сердцем и пропитанным насквозь неизвестным науке чувством. Меня. Того, кто был во всем виноват, и ничего не мог с этим поделать.

— Ирина Алексеевна, — человек с голосом Дениса внес мое полуживое тело в гостиную и положил на диван.

Комната скакала перед глазами и гадко хихикала.

— Господи, Ромочка, что с тобой? — И испуганно: — Он что, пьян?

— Мне позвонили из клуба…

— Рома, Рома, тебе плохо? Очнись! — Руками по щекам.

Теплыми, материнскими, любимыми и заботливыми руками. Я почти увидел ее лицо. Вот оно.

— В чем дело, Ирина? — а это голос дьявола.

— Андрей, я первый раз вижу нашего сына таким!

— На меня не смотрите. — Денис. Растерянный какой-то. — Я его сам впервые таким вижу.

Запах кислятины, горечи и пота. Наверное, от меня. А вот папочкин парфюм. Он подошел близко и, кажется, дернул меня за плечо.

— До чего опустился. — С отвращением.

— А ты, а ты… — Это я из последних сил. Смеясь и сотрясаясь всем телом: — Ты спал с моей девушкой. Ты! Ты трахал ее на своем столе!

И тишина. А потом падение в бездну.