Глава 6

Первый раз Вадим увидел Елену в кабинете шефа. Перешагнул через порог и замешкался, не доверяя своим глазам. Но привычка держать лицо не подвела и все его потрясение выразилось лишь в излишне сосредоточенном взгляде, который он сразу перевел на шефа:

— Артур Назарович? Прошу прощения. Я думал — вы здесь один.

— Да, Елена уже уходит. Кстати, Лена, это один из трех будущих владельцев моей (пока еще) компании — Вадим Сергеевич Демьянцев. А это моя племянница Елена.

Вадим чуть склонил голову в сторону женщины и опять вопросительно уставился на шефа.

— Все-все! — поднял тот руки, — наше время — наши же деньги. Лена, матери привет.

Уже присаживаясь в кресло перед столом начальника, Вадим почувствовал движение воздуха — женщина прошла к двери и его окутал аромат ее духов — он мог только догадываться об их стоимости. Почему-то мелькнула мысль о Ксюше — ей бы такие.

— Елена! — резко обернулся он к уже закрывающейся двери.

— Да? — замерла она в дверном проеме и пришлось приложить настоящее усилие, чтобы не впасть в ступор, жадно вбирая глазами вот это все…

— Извините… как называются ваши духи? Хотелось бы подарить такие же жене, — подсознательно, наверное, и исключительно для себя, возвел он невидимую преграду между собой и этой женщиной.

— Похвально, — отметила она. И голос ее тоже оказался приятным — чуть резковатым, звучным и без той капризной нотки, которая присуща почти всем женщинам, которые высоко ценят себя.

Она сказала название, попрощалась теперь уже в голос и вышла. Вадим записал сложные в произношении слова в записную книжку. Выводил буквы медленно, чувствуя легкую заторможенность и задавая себе вопрос — что именно она похвалила? Его заботу о жене или то, что он не скрывает ее наличия? Он даже пропустил какие-то слова шефа.

— Простите, Артур Назарович…? Прослушал. Тут сложная белибердень — боюсь спросить у продавца не то.

— А-а… А то я уж подумал, что вы, как и все — «…а если она до сих пор не устроена…?»

— «Красивая женщина — это профессия»?

Шеф тонко улыбался, его острый и насмешливый взгляд говорил о том, что отлично он понял все эти потуги с барьерами и заборами.

— Все верно. И правильно — женат и точка, а Елена тоже замужем. Так что… уважаю вашу разумность и стойкость, Вадим Сергеевич. А теперь — к нашим баранам…

Дальше они говорили о работе.

Вадим знал этот стих Роберта Рождественского, но он был не так о внешности, как о внутренней силе, необходимой каждой красивой женщине. На это же минное поле лучше было вообще не ступать. И у него есть Ксюша. А духи на ее День рождения он подарит другие — чтобы даже не вспоминать эту Елену… Прекрасную. Получил удовольствие, полюбовавшись, сделала она его день — и достаточно.

Тогда — почти три месяца назад, он даже не представлял себе, к чему приведет эта встреча. И не сразу заподозрил, что следующие были совсем не случайны — опять возле кабинета шефа, еще где-то, потом на небольшом приеме в честь какой-то даты у одного из судейских. И он тоже был приглашен вместе с шефом, хотя пока не являлся одним из владельцев адвокатской конторы.

Еще при первой встрече ее внешность поразила его, а на приеме случился контрольный выстрел. Такой типаж привлекает внимание любого мужчины — когда женщина всем своим видом излучает уверенность в себе и внутреннюю энергию, а если приплюсовать к этому еще и такую яркую красоту… Даже улыбка ее была заразительна, как вирус — случался только намек на нее и рядом улыбались абсолютно все.

А Вадим мрачно разглядывал ее, стараясь держаться на расстоянии и остаться невидимым.

Высокие скулы и чистая, нежная линия подбородка, тонкий, чуть вздернутый нос, светлая, будто алебастровая кожа — такая бывает только у рыжеволосых. Она и была такой — рыжая грива затейливо уложенных волос мягкими волнами спадала на шею и одно плечо. Форма глаз, их яркий серый цвет, пушистые ресницы… Фигура, ноги… манера двигаться, как у кошки — мягкая, грациозная…

— На хрена кидать деньги во все эти конкурсы красоты? — пробормотал он, решительно отрываясь от чарующего зрелища.

— Да-асс… — неожиданно поддакнули ему с соседнего места. Вадим оглянулся и увидел невысокого поджарого мужчину своего примерно возраста. Тот представился:

— Огнев. «Первая инстанция».

— Слышал. Приятно. «Стратегия защиты». Демьянцев.

— Взаимно. К вопросу о конкурсах, — продолжил собеседник, — если бы случился конкурс стерв… Хотя вы правы — все эти парады красоты или отмывание денег или просто шоу. Правды там нет.

— А к вопросу о стервах? — уточнил Вадим.

— Кто, как не она? Раздражение для глаз, сплошная провокация, — кивнул своим мыслям мужчина, — флейворист еще…

— Кхм… что, простите? — уточнил Вадим.

— Она флейворист — специалист по запахам. Различает нюансы ароматов, подбирает сочетаемые компоненты, определяет их пропорции — участвует в составлении купажа духов. Да-асс…

— И это, не как у людей, — пробормотал Вадим.

— Именно, — подтвердил Огнев, выхватывая с проплывающего рядом подноса толстый стакан с виски. Пригубив, довольно сощурился и договорил: — Редкая профессия. Все на высоте у дамы, кроме одного — муж невзрачный тип. Нет… в общем и целом, нормальный мужик и при деньгах, пускай и небольших, но рядом с ней не выглядит. Один нос чего стоит. И еще говорят, что он со странностями. С какими — не уточнял, но что имеются — точно. По опыту… скорее всего из разряда хобби. Серьезные отклонения так свободно не обсуждалась бы.

— Понятно, — кивнул Вадим, — а здесь его нет. Так я понимаю?

— Последние… лет пять они не выходят вместе, — задумался Огнев, — а это уже странности.

— Ну… рад был знакомству. А мне, пожалуй, пора — семья ждет, — раскланялся Вадим с новым знакомым и направился к выходу из банкетного зала. Но его остановила Елена…

Еще в ранней молодости, осознав, что когда-нибудь ему все-таки придется вступить в брак, он дал себе зарок — быть верным мужем. Скупым, ленивым, невнимательным — об этом мыслей не возникло. Уже тогда в вершину угла ставил верность. Потому и не женился долго — хотелось насладиться мужской свободой по полной, чтобы не жалеть потом об ее утрате.

Давать себе такие обещания не пришло бы в голову, если бы не отношения отца и матери. Женившись в девятнадцать по причине скорого появления на свет сестры Вадима, до сорока пяти включительно, пока тяжелая язва желудка не приземлила его, отец кобелировал.

Наверное, при желании всегда можно найти для себя оправдание — недополучил, недобрал чего-то, без чего мужик в полной мере полноценным жеребцом себя чувствовать не может? Или дело в неудовлетворенности, заниженной самооценке? Но отец гулял. Вначале, очевидно, по какой-то из «уважительных» причин, а потом просто втянулся. Делал он это элегантно, и жена долго не подозревала о его похождениях. Занятая двумя уже детьми, престарелой матерью мужа и домом, она видела только то, что лежало на поверхности. Но как-то все вскрылось…

Вадим помнил, как его и сестру закрыли в дальней комнате, а родители выясняли отношения. Вначале слышались обличительные вопли и рыдания матери, потом разговор стал… просто разговором. Сперва на повышенных тонах, а потом почти мирным.

Он не представлял себе — как, но они договорились. Только с тех пор отец спал в гостевой комнате, а мать стала брать сторицей от того, что он мог дать ей, кроме своей любви и верности. Наряды, отдых за границей, домработница и сиделка для свекрови, автомобиль с водителем для семьи… А еще мама незаметно становилась матерью — нервная, острая на язык, нетерпимая к чужим недостаткам и чужому семейному благополучию, она жила только интересами детей. И лучше бы она этого не делала — с возрастом Вадиму пришлось устанавливать границы, потому что она их просто не знала.

Изо всего этого он сделал свои выводы и жениться думал как можно позже и исключительно по любви. А еще поклялся себе не допустить, чтобы его будущая семья стала похожа на развалины, оставшиеся от семьи старших Демьянцевых.

Как-то раз Вадим просто катастрофически опаздывал на встречу, а город стоял в пробках, и он решил, что на метро доберется гораздо быстрее.

Кто хотя бы раз спускался в метро, тот знает — люди там практически не смотрят друг другу в глаза. Это психологически объяснимо и повторяет поведенческие традиции большинства японцев, вынужденно проживающих в условиях большой скученности населения. Человеку присуще охранять свою зону комфорта и когда социальная дистанция превращается в личную, а то и интимную, как в том же метро, он создает психологическую преграду между собой и окружающими. И тогда множество людей скользит мимо, не оставляя следа в памяти и не загружая ее ненужной информацией о своем облике, поведении, разговорах.

В том вагоне метро все было, как всегда — кто-то дремал сидя, ловя короткие минуты отдыха; кто-то, прикрыв глаза, вникал в то, что транслировали наушники, кто-то зависал в смартфонах, приезжие рассматривали рекламные стикеры и пялились в темные окна…

А Ксения читала бумажную книгу, что уже почти редкость в наше время. Это первым привлекло внимание, задержало его на девушке. И он по-мужски оценил ее — чуть выше среднего роста, худенькая, темные с красивым бронзовым оттенком волосы собраны в короткую косу, ресницы прикрывают глаза, но видно, что они тоже темные — карие или черные; красивой лепки скулы, удлиненное лицо с узким подбородком, чуть крупноватые губы. Джинсы, кеды, тонкий свитерок кораллового цвета… Приятная внешность, а чтобы она стала неотразимой для него, владелице потребовалось всего лишь улыбнуться.

Очевидно, почувствовав на себе пристальный взгляд, она подняла глаза и встретилась ими с Вадимовыми. И улыбнулась — чуть отстраненно, но открыто и приветливо. Потом вернулась к книге, а через минуту снова взглянула на мужчину напротив, но уже заинтересованно. Вадим привык нравиться женщинам, но внимание читающей девочки почему-то заставило его заволноваться. А потом и запереживать, когда она поднялась с сидения, готовясь выйти. Он догнал ее, проводил до эскалатора и взял номер телефона.

И закрутилось… Встречал с работы, согласовав свой график работы с ее. Дарил цветы, впервые с таким удовольствием наблюдая, как женщина радуется им. Скоро он знал о ней все или почти все, потому что это его интересовало: вкусы в еде, к цветам, одежде, музыке, книгам… С каждой встречей она казалась ему все милее и красивее. А он был с ней самим собой и видел, что тоже нравится ей.

В Ксюше ему нравилось все и абсолютно ничего не раздражало — ни тогда, ни сейчас, когда они были женаты уже пять лет. Жить вместе и рядом с ней было приятно, легко и спокойно и она нравилась ему в постели. Уважала его мнение и легко соглашалась с ним, но не боялась вынести на их общее обсуждение свое и это тоже нравилось — что она деликатна и умна. Начитана, домовита, благодарна — идеальная жена. Даже если случались вначале казусы с подгоревшей до состояния угольков кашей или сожженными манжетами на рубашке, это тоже не раздражало, а скорее умиляло — все-таки она старалась для него. И любила его — он знал это. И он любил ее и Янку, старался быть для них таким же идеальным мужем и отцом и не собирался рушить свой приятный маленький мир.

Тогда как можно назвать то, что стало происходить с ним, когда Елена обратила на него свое пристальное внимание? До этого его интерес к ней был просто человеческим. Как восхищенное любование и только. Он не фантазировал о ней, не рисовал в своем воображении запретные картины, а это всегда бывает, когда вдруг просыпается интерес тот самый.

Но когда на него обрушился камнепад улыбок, внимания, умных разговоров, поощрительных взглядов ее и завистливых — окружающих мужчин, отказаться от этого оказалось просто невозможно. Это знакомство обещало стать приятным, но заходить дальше он не собирался — и он и она были в браке.

Потом, вспоминая, как все начиналось, Вадим задавал себе один-единственный вопрос — зачем? Вернее, изъяснялся он сам с собой исключительно матом — других слов не было. Затянуло… опоздал разорвать это наваждение. Кайфовал от внимания исключительной женщины, тянул время под надуманным предлогом, что хочет узнать ее, как человека. Неплохого, к слову — она умела дружить, и для своих делала все возможное. Умна, талантлива, многосторонне развита, замечательная собеседница и, он был уверен — исключительная любовница.

Да ей и не нужно было что-то уметь — просто отдать свое тело в руки мужчины. Даже безмолвная, в роли резиновой куклы, она и тогда была бы восхитительна, потому что случай как раз тот, когда любят глазами. Но он тянул с решением. Никогда не инициировал встречи сам, а ожидал ее шага — не навстречу, а вдогонку. Чего уж, ожидал с предвкушением и чувством превосходства, даже чуточку гордясь собой — не потерял контроль, не поддался безоговорочно ее чарам, и даже не делает вид, что не понимает прозрачных намеков…

Он никак не отвечал на них, только молча смотрел ей в глаза… любуясь ими, наслаждаясь их выражением — находил в них такое же любование. Чего добивался? Влюбить в себя и проучить? Не думал тогда об этом. И сам не заметил, как запутался в этой паутине умопомрачительных запахов, нежных взглядов, душистых легких прикосновений, интимного шепота…

Это возбуждало, давало почувствовать себя в какой-то нереальной игре, гнало кровь и теребило нервы. Немного еще потянуть, еще чуть-чуть посмаковать незнакомые ощущения, а потом закрыть вопрос — жестко и окончательно. Потому что бегать от жены к любовнице он не собирался — это было бы мерзко и мелко, а еще — противно его принципам. Он специально игнорировал попытки Елены делать их встречи тайными, а значит — интимными. Назначал их в людном месте — раз или два в неделю. И на любой сторонний взгляд, не было в них ничего криминального — легкое, доброжелательное общение, приятный разговор. Ни интимных касаний, ни поцелуев… Разве что взгляды?

Случайно увидев их вместе, Слав сразу поплыл, осоловел… Потом интересовался статусом их отношений, на что Вадим честно ответил:

— Пока не уверен. Пойму — обязательно скажу.

— Ну, обращайся… — хмыкнул тот, — если нужно прикрыть.

— Тогда оба эти выходные — после обеда. Кажется, Елена что-то говорила о выставках.

— Понял! Пока еще за ручку водишь? Понимаю… она стоит любых усилий — дурманящая женщина.

Вадим еще несколько раз пользовался предложением друга, невозмутимо врал Ксюше, искусно изворачивался, изощряясь во лжи и даже по собственным ощущениям опускаясь все ниже. Но пока не мог отказать себе в удовольствии видеть Елену. И случилось то, чего и опасался — втянулся в эти недоотношения. Хватило двух месяцев.

И он задумался — а что, если вот это и есть настоящее? А он давит его в себе виной перед Ксюшей, мыслями о своей семье и опыте родителей. Но и все это, и даже Яська со своим горшком пока что не перетянули окончательно чашу весов на себя.

Это было, как наркотик — испытывая безумное и бесстыдное желание, удерживать тот самый чувственный голод на самой острой грани — как в рассказе Джека Лондона. Но не с желанием удержать любовь, а тупо цепляясь за остатки мужского достоинства в себе, привычные принципы и исходя из своего понимания верности: пока не переспал — не изменил. Хотя, по сути, он уже предавал Ксюшу — обманывая и обделяя вниманием. И даже обкрадывая, лишив ее близости.

Хотел… как животное, хотел, но не мог позволить ее себе — ни с одной из них. Не давал какой-то внутренний барьер: до принятия того самого решения — нельзя. Табу! Сам понимал, что все это условно, уставал, злился, раздражался! Сорвался и серьезно повздорил из-за какой-то мелочи с Виктором… Но с выбором в пользу одной из женщинах тянул. А может тянул еще и потому, что было в этом его мазохизме что-то тягуче-сладкое, как перед оргазмом — чем дольше оттягиваешь разрядку, тем она яростнее, сильнее и слаще — просто до боли.

А потом лопнуло терпение Елены, и он узнал ее настоящую…

Когда подвозил ее до дома после посещения выставки пейзажной фотографии, она не выскользнула из машины, как всегда, оставляя после себя запах духов, которыми он, кажется, пропитался насквозь… Снимал бы одежду еще на лестнице, если бы мог! Но он просто сразу же проходил в душ, как и во все остальные дни после работы…

А на работе случился дурдом — Спиваков решил ускорить продажу «Стратегии..» Настоящих причин не называл, лицемерил — «старость уже, кхе-кхе… пора на отдых… внуки деда заждались». А может, это было правдой, иначе зачем вообще продавать успешную фирму с солидной репутацией? Но это его дело — имел право. В связи с этим разгребались завалы, наводился порядок в документации и форсировалась текучка. У Вадима были пара дел в процессе, постоянное сопровождение нескольких клиентов в финансово-хозяйственной деятельности, а еще досудебное урегулирование спора. Раньше он как-то разнес бы все это по времени, но сейчас и сам рад был задержаться на работе — смотреть в глаза жене было невыносимо. Старался даже не думать в эту сторону, потому что мысли о них с Ксюшей тащили за собой ненужные эмоции — злость, стыд, вину и даже страх.

И теперь практически каждый день он приходил поздно, долго мылся, сразу же забрасывая пропитанную духами Елены или просто пропотевшую одежду в стирку — интеллектуальный пот намного забористее, чем вызванный физическими нагрузками. Иногда даже отказывался от ужина и падал спать — вырубало на раз. Ксюшу и Янку почти не видел. Спасался так… и понимал — из него получился негодный муж… негодный отец. Выкуклилось, выползло, обозначилось… Или дело не в поганых генах? Ведь до Елены все было иначе? Не прилагая никаких усилий, не принуждая и не ломая себя, он жил, как в раю — надежном, праведном и умиротворенном… привычно спокойном.

Сколько бы еще это тянулось — неизвестно, но такое невнятное развитие событий не устраивало Елену. Она не вышла тогда из машины, а, как по струнке выпрямившись на сидении, почти спокойно спросила… почти:

— И сколько еще будут продолжаться эти игры? Было интересно и увлекательно, но мне надоело!

А потом вздохнула и сама потянулась за поцелуем, глядя ему в глаза. Медленно прикрыла свои и, пряча яркое серебро радужки, опустились ресницы-опахала — ни грамма краски, густые, пушистые. Приоткрылись капризные нежные губы… свежее дыхание коснулось его лица и… он ответил. Целовались они долго, мозг плыл, болело в паху, но совсем рассудок Вадим не потерял и ремень у себя на брюках расстегнуть не дал.

Елена вздохнула, освобождаясь из его объятий и неожиданно выдала:

— Ломаешься, как девственница! Жалко выглядит, Вадим.

И он вдруг понял, что да — все это время он выглядел жалко. Но сам видел это, как реализацию своего права на единоличное и исключительно добровольное принятие решений — и по срокам, и по сути. Сейчас же разозлился… и решился:

— Тискаться по углам не собираюсь. Хочешь — давай поженимся и все будет.

— И ни слова о любви? — хмыкнув, ответила она: — Хочу! Но у меня есть условие…

— Слушаю тебя, — так же по-деловому ответил Вадим.

— Я видела твою дочку… да не пугайся ты так! Застыл… После той первой встречи я узнала о тебе все — и про дочку тоже. Я видела ее, и она мне нравится!

Потом, чуть запнувшись, тихо и устало призналась:

— Я не могу иметь детей. Это не болезнь и не последствия… просто физиология — ранний климакс еще до тридцати. Знать бы… — коротко выдохнула она. И он поежился, почти физически ощутив боль в ее словах.

— Я хочу ребенка.

— Моего? — раздраженно уточнил Вадим. Она перевернула сейчас все с ног на голову, самовольно меняя формат их отношений и ему становилось неудобно в этой новой реальности.

— Нашего. Я уже люблю твою девочку. Яна… — заворковал ее голос, почему-то вызывая этим еще большее отторжение происходящего сейчас: — Кто так красиво назвал это чудо — ты или жена?

— Ксюша, — резко ответил он и вдруг на каких-то странных ассоциациях всплыл в памяти позавчерашний вечер. Встало перед глазами, будто на экране — он входит на кухню, и Ксюша приветливо кивает ему, отворачиваясь от плиты.

— Привет… Помылся? Обедал сегодня или опять не успел?

— Забыл… кажется, — бормочет он.

— Тогда обязательно поешь супа. Нельзя так, Вадь, загубишь желудок, как отец. Будешь? Мы с Янкой ели в обед — вкусно. Только… — улыбается Ксюша, — у меня желтый лук закончился, пришлось зажарить красным, салатным… цвет получился не тот. Но вкусно… поешь?

Боже мой… скрипнул он зубами. Лук, цвет супа… она будто оправдывалась перед ним. Она еще и оправдывается… Куда он катится? Господи, зачем?! Семья с кем — с Еленой? Вместе каждый день, в одной квартире, на кухне?!

Хрипло спросил: — А ты… умеешь готовить?

— Я говорю о серьезных вещах, Вадим! — взорвалась она, — ты мог прогнать меня сразу, я откровенно навязывалась, но ты не стал!

— Прогнать сейчас? — судорожно сжал он руки на руле, поражаясь дикой мысли — что, ее действительно можно было прогнать? И он смог бы это сделать?

— Уже не сможешь. Муж не может… Что вам всем нужно? — прозвучало отчаянно, — сами хоть понимаете — чего хотите?! Смотреть, иметь? Я живой человек и мне не повезло! А в тебе я увидела свое спасение.

— В Яне.

— Да, и в Яне тоже, — сразу согласилась она, — я могу дать ей очень много… во мне столько нерастраченного, Вадим! И я богата. Это мои деньги, не мужа. Я отработаю, даже не сомневайся — телом, связями. Пусть это звучит цинично, но будет сладко — обещаю. Ты отказался съездить и увидеть мой дом, а зря — для девочки там просто рай! Сад, бассейн, песочная горка… сейчас я работаю над новым ароматом — детским… Пожалуйста, Вадим! — отчаянно заглядывала она ему в глаза. Он отвел их в сторону, спрятал.

— Думай… — отвернулась Елена, вышла из машины и пошла к подъезду элитной малоэтажки.

После этого до самого расставания они с ней виделись всего пару раз. Он отказывался от встреч, отговариваясь загруженностью на работе. А сам уже старался что-то изменить — хотя бы раньше приходить домой, но получалось плохо — этот июль был, как последний рывок.

Что делать дальше, он уже решил — Виктор и Слав будут готовить документы на покупку конторы, а он увезет свою семью на юг, к морю. Ему нужна его семья. А странное наваждение ушло тем вечером, схлынуло. Развеялось без следа очарование, истаял таинственный и загадочный флер. Осталось чувство разочарования и неудовлетворенность.

Не было Елены Прекрасной. Была неординарная женщина на год старше его, увлеченная предположительной возможностью купить себе понравившегося мужчину вместе с полюбившимся ей ребенком. И она считала это вполне нормальным — отобрать дочку у матери. Извращение какое-то — поражался он — подмена понятий, одержимость совершенно дикой идеей. Или крайняя степень отчаяния? Но ведь есть детские дома, а в них такие же девочки… но только совсем одинокие и так же отчаянно нуждающиеся в маме.

Для окончательного разговора Вадим пригласил Елену в ресторан. Прими он другое решение и это была бы «Симфония». Но он выбрал «Реал». Скорее всего, и Елена поняла это, потому что видно было — она тщательно готовилась… и внутренне тоже. Была прекрасна, как никогда до этого и странно спокойна. С улыбкой приняла цветы…

Вадим больше не испытывал к ней ничего, кроме вины и еще, пожалуй, жалости. Ему казалось, что он сумел найти нужные слова и тот самый тон… не хотелось обид с ее стороны. Елена умная женщина, она должна была понять, что ее деловое предложение он отверг, и достойно принять это. Он чувствовал еще и благодарность за это ее спокойствие — почти граничащую с нежностью. Нервы и так были на пределе, а она сейчас сберегла их ему.

А они ой, как понадобятся — еще предстояло наладить отношения с Ксюшей, но это откладывалось — ей всучили работу, и она не отказалась от нее. Будто бы не могла, но он считал, что это последствия его отчуждения — его жена не слепая и не глупая, она чувствовала, что с ними не все в порядке и может быть поэтому подсознательно дистанцировалась от него.

Последнюю их с Леной встречу испортило неожиданное появление Слава. Да еще и Марина… она могла понять что-то не так… или же — так, но Вадим надеялся на поддержку друга. Подходить и объяснять что-то его жене уже не было сил — ушли на объяснение с Леной.

Они и простились достойно — он отвез ее к дому, напомнил про цветы и еще раз извинился, что так вышло. Она молча кивнула, глядя на него, провела рукой по его щеке… Вышла из машины и ушла.

Юг прочно оккупировала жара. Яростно синело небо, широкая вода радовала более густым оттенком синевы, свежая зелень трепетала под ветерком, налетающим с моря… Выйдя из самолета, Вадим жадно вдохнул воздух свободы — от работы, от проблем… хотя бы на время отдыха.

По приезду к месту, как только они с дочкой устроились в комфортабельном номере пансионата, прозвучал телефонный звонок и, ответив на него, он услышал:

— Ну что, герой-любовник…? Лены больше нет — таблетки… отравилась дурашка. На похороны будешь? — устало интересовался незнакомый мужской голос.

— … В Евпатории… с дочкой, — Вадим с трудом выдавил эти слова из пережатой спазмом глотки.

— Ну, отдыхай тогда. Береги дочку.

Через полчаса, когда он повел Янку на обед, в столовой у него пошла носом кровь. Дальше — больше. Через час где-то, зазнобило и затошнило. Уложив дочку спать, он всю ночь обнимал унитаз или громоздился на него. Утром молодой фельдшер со скорой выписал ему направление в инфекционную больницу.

— Температуры сейчас нет, но остальное… вы же только из поезда?

— Самолетом.

— Без разницы. Все признаки инфекции. Полежите в боксе до выяснения, все равно нужно ставить систему — обезвоживание «на лице».

— А как же дочка? У меня Янка, — растерялся Вадим.

— Тем более нужно «заизолировать» вас от нее. Ладно, — вздохнул парень, — сейчас вызову Ленку — это моя сестра. Не переживайте, у нее даже санитарная книжка есть — помогает тут с посудой, и со спиногрызами обращаться умеет — у нас еще двое младших. Сейчас и прибежит, дом совсем рядом. Заплатите потом сколько не жалко.

— На чужого человека…? — почти хрипел от отчаяния Вадим.

— Да почему чужого? Посмотрите на нее, тогда и решайте. Посидим тут и подождем — так и быть. Ух ты, шустрая! — скорчил он рожицу Янке, — а папка твой заболел.

— Я узэ слысала, — выглянула она из-за кровати и перебежала в другой угол — перепрятываться.

Девочка Лена оказалась очень симпатичной и светленькой, как и брат, а еще веснушчатой, лопоухой и лет шестнадцати от роду. Только вошла, сразу же нашла взглядом Янку, заулыбалась и защебетала:

— Такая красивая девочка и скучает? И никто из этих дядек даже не заплел ей косички?

Янка сразу застеснялась, пуская глазки под лоб, а Вадим тяжело поднялся достать из мини-сейфа деньги, но был остановлен медиком:

— Не надо сейчас ничего руками… и вообще — на выход. Ленка, ребенка веди к мамке и понаблюдайте. А здесь будет санобработка, я скажу там… На ночь уже, наверное, сможешь вернуться сюда. И глаз не спускать! Малая шустрая до невозможности.

— А сто се-таки с папом? — послышалось за спиной, когда Вадим уже выходил. Лена сразу подключилась и стала что-то оживленно объяснять, а он пробормотал сам себе:

— А с папом бумеранг… Надо бы по голове, а он просто обосрался.

— И не смертельно. По голове хуже, — успокоил его белобрысый медик.

— Жена с ума сойдет, — поделился своим беспокойством Вадим, чувствуя необъяснимое доверие к обоим — и брату, и сестре: — Первый раз отпустила со мной дочку.

— Ну и не говорите ей. Даже если закроют сейчас. Когда это еще она приедет? Москва?

— Почти. Ближние подступы.

— На самолеты билетов нет, поездом — суток двое. Шутите? Конечно, с ума сойдет!

Все четыре с половиной дня, находясь в отдельном боксе стационара, Вадим коротко докладывал Ксюше о том, как замечательно они отдыхают. Их разговор выглядел, как «доклад закончил», «доклад принял». На просьбу Ксюши дать трубочку дочке, Вадим сказал, что она освоилась тут, веселится и о маме не вспоминает. И он боится, что, услышав мамин голос… Почему-то именно сейчас врать жене было донельзя противно. Утешал себя тем, что эта-то ложь во благо — исключительно для того, чтобы Ксюша не волновалась за Яну… и за него тоже.

Жгучая вина растекалась внутри кипящей лавой, и столько всего вспомнилось за эти дни… и как Ксюша просилась к нему «на ручки», когда сильно порезала палец — и плакала, и смеялась. А он носил ее по комнате и дул, чтобы не болело… куда-то на ухо. Когда это было…? Тогда она готовила что-то на новогодний стол. Плохая примета, плохой год…

Вспоминался суп этот проклятый, зажаренный красным луком, ночи их — нежные, упорядоченные уже какие-то (в хорошем смысле). И смех, и игры втроем с Янкой, и разговоры… он же живой тогда был, собой был! Не корчил из себя интеллектуального высокомерного мачо, четко контролировал жизнь свою и семьи. А сейчас будто развалина, руина…

Известие о смерти Лены даже не раздавило — расплющило его. Почему-то он ни минуты не сомневался, что это правда — слишком… однозначно звучал голос того мужика из трубки. Муж? Скорее всего… А что он вообще знал о Лене? Да ничего! Демонстрировал свою эрудицию и отслеживал ее у нее… тешил тщеславие и эстетствовал…

А кто ее муж, чем он занимается? Даже как зовут не знал и почему у них такие странные отношения.

Сам факт смерти Лены воспринимался неоднозначно. Вернее, он не воспринимался, как факт. Скорее всего, причиной был шок, потому что стоило только мысленно вернуться к этой теме и мысли сразу же начинали течь лениво и отстраненно. А еще — практично. Инкриминировать ему доведение до самоубийства никто не смог бы даже при очень большом желании. Он обставлялся уже неосознанно, просто в силу профессионализма и опыта, потому и последнюю встречу назначил в людном месте и постарался провести ее максимально деликатно — с цветами, в спокойной обстановке и беседуя ровно и доброжелательно.

Понять ее поступок даже не пытался — слишком плохо знал ее. К тому же сейчас у него уже были причины подозревать ее в некоторой неадекватности — когда настолько кардинально сбиты понятия «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неприемлемо», это о чем-то говорит. И еще это ее неестественное спокойствие… оно должно было насторожить его тогда. Если бы он беспокоился о ней.

Так что по этому поводу он не заморачивался. Тогда почему так среагировал? Почему-то он связывал два эти события — известие о смерти Лены и свою болезнь.

После двухдневного обследования лечащий врач развел руками и предположил мощную аллергию на какой-то пищевой продукт — следов инфекции не обнаружили. Шок, стресс? «А что…? Вполне возможно — наш организм иногда реагирует на такие вещи непредсказуемо».

В курортный период, как правило, инфекция возникала вспышками — очагами, редко — эпизодами. Иногда инфекционное отделение бывало переполнено. Сейчас же было затишье, проблемы мест не существовало, и врач отказался выписывать Вадима до полного исчезновения симптомов. Назначил дообследование…

Пятого дня после обеда Вадим вернулся в свой номер и отпустил Ленку, прилично заплатив ей за работу. Она и правда хорошо справилась — Янка загорела, даже казалось — слегка поправилась, а еще она «зарычала».

— Это наш Вовка занимается с логопедом, — рассказывала Вадиму молоденькая няня, — осенью в школу, а он не выговаривал. Ну, а сейчас р-рычит изо всех сил, ну и ваша тоже стала. Это же хорошо?

— Очень, — согласился с ней Вадим.

Он знал, что всю эту неделю Ксюша напряженно работала — не раз наблюдал это, когда она брала работу на дом. И хотя бы часов до пяти-шести вечера не стал ей звонить — не хотел отвлекать, мало ли… По себе знал, насколько внимательным нужно быть, имея дело с цифрами.

А вечером позвонил, чтобы предъявить, наконец, ей Янку. Предъявил… От того, как после имени “Лена” буквально зазвенела тишина в трубке, его бросило в холодный пот. Показалось — речь сейчас шла о той Лене — покойной. Отчетливо осозналось вдруг и это — наконец-то… вдобавок.

Почему у нее такая реакция на это имя — холодел он. Ведь не могла же она знать о той Лене? И — паника! Из-за окончательного принятия для себя смерти Лены или оттого, что Ксюша могла знать? И — животный какой-то ужас, потому что перед глазами сразу — гроб, стылая земля комьями и то, что он чувствовал маленьким, когда хоронили деда — растерянность, неприкаянность, непонимание… Лену мертвой и в гробу представить он не мог. Может, поэтому виделись дедовы похороны?

Но у него была Ксюша — живая, его… и нужно было срочно объяснить, доказать ей, что она надумала себе что-то не то! Поверит ли еще она после почти недельного вранья из больницы?

А она не брала трубку! И он стал злиться — на нее уже. За то, что не права сейчас, что совершенно беспочвенно надумала себе всякие глупости, что подозревает его черти в чем — на пустом месте! Всего лишь из-за одного слова, что брякнула Янка. И вызверился на нее, когда позвонила сама:

— Трубку бери, когда звоню! Не хочу, чтобы ты неправильно поняла Янкины слова. Я немного приболел, поэтому взял ей…

Ксюша совсем не желала слушать его — кричала, злилась, обвиняла… И он тоже рычал, пытаясь вставить хоть слово, потом пытался воздействовать на нее убеждением. Он совершенно не узнавал свою уравновешенную, позитивную жену. А потом прозвучало это — «я уйду, мы с Янкой уйдем, радуйся! И не нужно прятаться в ванной с телефоном, да?!»

Да… Он понял, что сейчас настал момент истины. Теперь только правда, но без подробностей, иначе потеряно будет все. А у него, собственно, кроме Ксюши и Янки ничего и не было. Просто мелькнуло что-то мимолетное и незначительное, как оказалось сейчас… пахнуло духами и исчезло навсегда. Черствость, бездушие, бессердечность? Да пусть! Перед собой не имело смысла лицемерить — смерть Лены потрясла его, но он не страдал по этой женщине — уже оставил позади, отдалился, мысленно дистанцировался еще тогда. И сердце его всегда оставалось в семье, просто он отвлекся… ошибся. Право на одну ошибку — единственную, есть у каждого. А других не будет.

Он успокоил испуганно хныкающую Янку, и она попросилась на горшок, даже сама притащила его в комнату. Пока сидела на нем, сидел и он рядом — ждал и думал о своем. Очнулся, услышав тяжелый вздох и укоризненный голосок дочки:

— Басюю р-работу деию.

— Да… молодец, — отстраненно похвалил он.

— Кизи! Маинькая моя, беннинькая!

— Зачем, Яна?

— Мама так, — грустно ответила маленькая и бедненькая, поднимаясь с горшка.

— Ты не бедненькая, Ясенька, — дрожали губы, нужные слова подбирались с трудом: — Ты старательная и добросовестная, и… — заглянул он в горшок, — очень хорошо сделала свою большую работу. Молодец.

Отвернулся и почему-то заплакал. Именно сейчас, с дочкиным горшком в руках, по пути в санузел. Нужно было как-то спасать вот это все — любыми средствами, всеми силами.

И вдруг в голову пришла мысль — снять дочку на фото вместе с Ленкой и показать потом Ксюше. Она сразу поймет, что была неправа хотя бы в этом. А о ванной… и обо всем остальном он расскажет ей, как есть и пусть тогда судит. Что легко простит, уже не был уверен. Ту Ксюшу — из телефона, он не знал и на что она способна, получается — тоже. Но он очень сильно постарается и к чертям гордость и гонор! На колени встанет и вымолит себе прощение. Она не права — он не перешагнул черту… или она говорила иначе — через нее…?

Постучав в дверь частного кирпичного дома, он поздоровался с приятной пожилой женщиной и попросил позвать Лену. Объяснил, что звонил перед этим, предупредил и она должна ждать их. Женщина опустила взгляд и просияла:

— Яська! Да ты к нам в гости с папой? Да заходите, заходите конечно! Ленка! Сюда иди!

Потом он фотографировал довольную Лену вместе с Янкой — «на память». И в этой спешке мелькнуло еще одно — свидетельские показания тоже не будут лишними, чего уж! Ксюша услышит детский голосок Лены, ее объяснения… можно и маму подключить — она расскажет, как Яна гостила у них, как научилась «рычать» у их Вовки…

Не получилось. Опять что-то пошло не так…

— Вадим Сергеевич, кажется… там никто не слушает, — растерянно доложила ему Ленка. Он проверил — действительно не слушали.

— Дарья Ивановна, — взъерошил он свои волосы, жестко рванув из пятерней: — А нет ли у вас, случайно, знакомых в авиакассах? Срочно нужно возвращаться.

— Самолет — вряд ли… Даже если и есть бронь, то она для разных шишек. Летом уже за месяцы ничего нет. А поездом можно, наверное. Только если кто сдал билет, а это редкость. Или дорогущие — СВ. Говорят, что по десять тысяч стоят, а то и дороже.

— А круглосуточные кассы? Есть? — обрадовался Вадим, — разрешите, я оставлю Яну у вас на время? Вы рано или поздно ложитесь?

— Да дело не в нас, — улыбалась женщина, прислушиваясь, как рычат ее Вовка и маленькая гостья — кто громче: — Девочке спать давно пора. Оставляйте, я уложу ее. Позвоните, как прояснится что. Да, я поздно ложусь, не разбудите, не переживайте…

На следующее утро, уже с собранным чемоданом, Вадим заехал за дочкой. Незаметно втиснул Ленке еще денег и подождал, пока Яна распрощается со всеми.

— Приедете еще — звоните, рады будем. Ленка, Вовка… все мы.

— Обязательно. Мы и на море не побывали. С женой приедем, с нашей мамой… Да, Яна?

— Канесна…