Глава 27

В кабинете Марины пахло кофе и чем-то цветочным: то ли духами, то ли освежителем воздуха. Я сидела в том же кресле, что и в первый раз, смотрела на те же книжные полки, на тот же вид за окном: переулок, припаркованные машины, голые ветки клёна, но всё казалось другим. Или это я стала другой. Тогда я пришла сюда раздавленная, не понимая толком, что делать и как жить дальше. Сейчас в моей сумке лежала папка с документами, в голове был план, а в груди вместо привычной тошноты поселилось что-то похожее на злость. Холодную, спокойную злость человека, который, наконец, понял правила игры. Марина разложила передо мной три бланка, аккуратно, один под другим, как карты в пасьянсе. – Итак. Сегодня подаём три заявления. Первое о расторжении брака. Второе об определении места жительства ребёнка. Третье, – она чуть помедлила, – о мошенничестве в особо крупном размере. Три листа бумаги. Я смотрела на них и думала о том, что ещё месяц назад не поверила бы, что способна на такое. Подать на развод ещё куда ни шло, это делают тысячи женщин каждый день. Но написать заявление в полицию на собственного мужа, на отца своего ребёнка – это казалось чем-то из другой жизни, из криминальных сериалов, которые мама смотрит по вечерам. Не из моей тихой, правильной, скучной жизни. Только вот моя жизнь давно перестала быть тихой. Просто я этого не замечала. – По разводу всё достаточно стандартно, – Марина говорила ровным, деловым тоном, и от этой будничности становилось легче, словно мы обсуждали не крах моей семьи, а какую-нибудь налоговую декларацию. – Учитывая наличие несовершеннолетнего ребёнка, дело пойдёт через суд. Но с вашими доказательствами: измена, вывод активов проблем не будет. Судьи такое видят каждый день, поверьте. Я кивнула. Горло перехватило, и я порадовалась, что не нужно ничего говорить. – Теперь о Ратмановой, – Марина сцепила пальцы перед собой, и я заметила, что у неё на безымянном пальце тонкое серебряное кольцо. – Елена Васильевна – ключевая фигура во всей схеме. Через её ООО и ИП прошла большая часть выведенных денег. Формально она соучастница, и мы вполне можем включить её в заявление. – Но? Марина чуть улыбнулась, одними уголками губ, как человек, который знает что-то, чего не знаешь ты. – Но нам это невыгодно. Пока невыгодно. Смотрите, – она наклонилась вперёд, и я невольно подалась ближе, – если мы подаём заявление только на Андрея, Ратманова остаётся в статусе свидетеля. А свидетель, которому грозит превратиться в обвиняемого – очень сговорчивый свидетель. Я начала понимать. – Вы хотите, чтобы она дала показания против него? – Именно. Она расскажет всё, что знает о схеме: как давно это началось, кто придумал, куда ушли деньги. Вернёт свою часть или хотя бы её часть. А мы в обмен не включаем её в обвинение. – А если откажется? – Тогда она пойдёт соучастницей. Статья 160 – присвоение или растрата, до десяти лет. – Марина пожала плечами, и в этом жесте было что-то почти беззаботное, как будто речь шла о выборе платья, а не о тюремном сроке. – Я думаю, когда она поймёт альтернативу, станет очень разговорчивой. Я попыталась представить себе эту женщину – мать Алины, человека, который столько лет получал деньги, украденные у меня. Знала ли она? Наверное, знала. Или догадывалась. Или так старательно закрывала глаза, что это почти то же самое. – Хорошо, – сказала я. – Давайте так. Марина пододвинула ко мне ручку с золотистой отделкой, явно дорогую. Я взяла её, и пальцы слегка дрожали, но подпись получилась ровной. Три росчерка на трёх бланках. Три точки, из которых уже не повернуть назад. Когда я положила ручку, Марина убрала бумаги в папку и внимательно посмотрела на меня, как будто видела что-то, чего я сама в себе ещё не разглядела. – Теперь о фирме. Нужен независимый аудит – полный, за все шесть лет. Это даст нам точную картину: сколько выведено, когда, через какие каналы. – Мне рекомендовали компанию «Стандарт», – я достала из сумки визитку, которую дала мне знакомая бухгалтер. – Говорят, надёжные и быстрые. – Слышала о них. Хороший выбор. Свяжитесь сегодня, назначьте на ближайшие дни. Чем быстрее мы получим заключение, тем сильнее наша позиция. Она помолчала, вертя в пальцах карандаш, у неё была привычка что-то теребить во время разговора, я заметила это ещё в прошлый раз. – Ольга, вы понимаете, что после аудита встанет вопрос о будущем компании? Кто-то должен будет ею управлять. Или закрыть. – Я буду управлять сама. Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Или нет, я их обдумывала всё это время, просто не осознавала. Они жили где-то на дне, под слоями страха и сомнений, и вот выплыли наружу. Марина подняла брови. – Вот как? – Да, – я услышала собственный голос, и он звучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Я хочу попробовать. Она отложила карандаш, сложила руки на столе. – Это серьёзный шаг. Вы понимаете, что это значит? Ответственность за сотрудников, за финансы, за каждое решение. Это не бухгалтерия в чужой конторе, где можно прийти, отработать восемь часов и забыть до утра. – Понимаю. – И всё равно хотите? Я посмотрела в окно: на переулок, на машины, на облезлую кору клёна. Как объяснить ей то, что я сама только начинала понимать? – Там работают люди, – сказала я медленно, подбирая слова, словно камешки на берегу. – Алла Сергеевна – ей пятьдесят пять, у неё муж-инвалид, она последние десять лет работала только у нас. Кто её возьмёт, если я закрою фирму? Менеджеры, дизайнеры, логисты у всех семьи, дети, кредиты. Они не виноваты в том, что сделал Андрей. – Благородно. Но это ведь не главное, правда? Я перевела взгляд на Марину. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и раньше, как будто видела насквозь. – Нет. Не главное. Я сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Когда я родила дочь, я изменилась. Стала осторожней, боялась рисковать. Считала, что если что-то случится, то Лиза… я думала, что ей нужна мама, которая всегда рядом. Эта фирма, она создана на мои деньги. И я отдала её Андрею, потому что… – я запнулась, сглотнула. – Потому что так было проще. Безопаснее. Так правильно. Муж зарабатывает, на мне дом и семья. За окном проехала машина, блеснула на солнце. Марина молчала, ждала. – Да, я могла бы закрыть фирму. Это самый простой путь: продать имущество, уволить всех, забыть как страшный сон. Или продать свою долю, пусть кто-то другой разбирается. Но тогда я так и останусь той Ольгой, которая боялась. Я посмотрела Марине прямо в глаза. – Я не хочу больше быть той Ольгой. Хочу попробовать сама. Может, провалюсь. Может, через год фирма всё равно закроется. Но это будет моё решение. Мой провал или моя победа. Тишина повисла в кабинете – плотная, осязаемая. Потом Марина медленно кивнула. – Хорошо. Тогда давайте обсудим юридические аспекты вашего вступления в должность генерального директора. Следующие полчаса мы говорили о доверенностях, протоколах, переоформлении документов – рутинные вещи, от которых у меня всегда сводило скулы от скуки, но сейчас я слушала внимательно, записывала в блокнот, переспрашивала, если что-то было непонятно. Это моя компания. Мой бизнес. Мне нужно знать каждую мелочь. Когда я вышла из здания, солнце уже клонилось к закату, заливая улицу густым оранжевым светом. Я остановилась на крыльце, вдохнула холодный осенний воздух – он пах дымом и опавшими листьями, и где-то далеко, за домами, гудела электричка. В машине я сидела несколько минут, глядя на телефон. Пальцы не слушались, и я дважды набрала неправильный номер, прежде чем попала куда нужно. – «Стандарт», добрый день, – голос приятный, женский, профессионально-приветливый. – Здравствуйте. Меня зовут Ольга Михайловна, я владелец компании по производству мебели. Мне нужен полный финансовый аудит за шесть лет. Срочно. Слово «срочно» вырвалось само и резче, чем я хотела. Но женщина на том конце не удивилась, видимо, слышала такое каждый день. – Понимаю. Когда вам удобно встретиться для обсуждения деталей? – Завтра. С утра. Чем раньше, тем лучше. – Завтра в девять устроит? – Да. Идеально. Я продиктовала адрес офиса, странно было называть его «мой офис», язык спотыкался на этих словах, попрощалась, положила трубку. Потом ещё посидела немного, глядя, как за лобовым стеклом гаснет закат. Первый шаг сделан. Теперь второй. На работу я приехала, когда за окнами уже зажигались фонари. В коридорах было пусто, большинство сотрудников уже разошлись, только из бухгалтерии доносился приглушённый стук клавиш. Светка, наверное. Она всегда засиживается допоздна. Михаил Петрович был у себя. Я постучала в приоткрытую дверь, и он поднял голову от бумаг, уставшее лицо, очки сползли на кончик носа, галстук чуть ослаблен. Обычный конец рабочего дня для человека, который тянет на себе отдел уже двадцать лет. – Ольга Михайловна? – он удивился, это было видно. – Заходите. У вас же ещё отпуск? – Ещё три дня, – я прошла к столу, остановилась напротив, не садясь. – Михаил Петрович, я пришла написать заявление. На увольнение. Он снял очки, потёр переносицу. Ничего не сказал, просто смотрел, и в его взгляде не было ни осуждения, ни упрёка. Только понимание человека, который повидал на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться. – Садитесь. Я села на жесткий, офисный стул, сколько раз я сидела на нём за эти годы. Сотни? Тысячи? На совещаниях, с отчётами, с вопросами. А теперь в последний раз. – Могу узнать причину? – он надел очки обратно, и его глаза за стёклами казались больше, внимательнее. – Или это личное? – И то и другое. Я помолчала, собираясь с мыслями. Странно с Мариной говорить было легче. Может, потому что она чужой человек, платный специалист, который выслушает и не станет жалеть или осуждать. А Михаил Петрович знал меня много лет. Видел, как я приходила на работу с заплаканными глазами после ссор с мужем. Подписывал мне отпуска, когда болела Лиза. Хвалил за годовые отчёты, которые я сдавала раньше всех. – У меня есть свой бизнес, – сказала я наконец. – Производство мебели. Я владею большей частью, но никогда не занималась управлением. Всё было на муже. – А теперь? – Теперь развод. И мне нужно решать, что делать с компанией. Михаил Петрович кивнул, не удивлённо, скорее подтверждающе, словно услышал то, что ожидал. – Будете закрывать? – Нет. Слово прозвучало твёрже, чем я рассчитывала. Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. – Значит, возьмёте управление на себя? – Да. – Потому что придётся или потому что хотите? Вопрос повис в воздухе. Тот самый вопрос, который я задавала себе снова и снова, лёжа ночами без сна, глядя в потолок родительской квартиры. – Хочу, – сказала я, и в этот момент, наконец, поняла, что это правда. Не отговорка, не самообман, а правда. – Я хочу, чтобы дочь, видела, что её мать не трусиха, которая всю жизнь пряталась за чужими спинами. Но главное… – я запнулась, подбирая слова. – Главное – я сама. Десять лет я не решалась даже заглянуть в документы собственного бизнеса. Отдала всё мужу, потому что так было проще. Безопаснее. А теперь хочу попробовать сама. Без страховки. Может, не получится. Но я хочу хотя бы попробовать. Михаил Петрович молчал, постукивая ручкой по столу – привычка, которую я знала много лет. – Знаете, Ольга Михайловна, – сказал он наконец, – я в этом кресле двадцать лет. Видел, как люди уходят: на места потеплее, на зарплаты побольше, от скуки, от усталости. А вот так, как вы сейчас… – он покачал головой. – Это редкость. И это правильно. Он взял чистый лист, пододвинул ко мне. – Пишите. Две недели отработки? – Если можно меньше. Там нужно срочно разбираться с делами. – Три дня. Передадите дела Светлане Игоревне? – Да. Всё подготовлю. Я написала заявление: «прошу уволить по собственному желанию». Подписала. Он поставил свою подпись, дату, отложил лист в сторону. – И ещё одно, – он посмотрел на меня поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. – Если не получится, возвращайтесь. Хорошие бухгалтеры на дороге не валяются. У меня защипало в носу, и я быстро отвела взгляд, чтобы он не увидел. – Спасибо, Михаил Петрович. За всё. – Идите. И удачи. Она вам понадобится. Домой я ехала через пробки. Машины ползли еле-еле, стоп-сигналы мигали красным, радио бормотало что-то про погоду и курс доллара. Я выключила звук и ехала в тишине, глядя на хвост впереди идущего джипа. Что я сделала за сегодня? Подала на развод. Подала заявление на мужа. Назначила аудит. Уволилась с работы, на которой просидела почти десять лет. Ещё месяц назад я была женой Андрея и небольшим руководителем небольшого отдела. А теперь… Теперь я буду директором. Буду принимать решения. Буду нести ответственность за людей, за деньги, за всё. Страшно? Да. Так страшно, что временами трудно дышать. Но страх – это просто страх. Он не убьёт. Не сломает. Он пройдёт, а решения останутся. Дома пахло борщом и корицей – странное сочетание, но почему-то уютное. Лиза выбежала в коридор раньше, чем я успела снять ботинки. – Мама! Ты где была так долго? Мы с бабушкой печенье пекли, с корицей и яблоками, и оно немножко подгорело, но всё равно вкусное! Она повисла у меня на шее, тёплая, пахнущая ванилью и детским шампунем, и я прижала её к себе так крепко, что она пискнула. – Задушишь! – Не задушу, – я уткнулась носом в её макушку. – Как день прошёл? – Отлично! Мы в школе рисовали осень, и Марья Сергеевна сказала, что у меня самое красивое дерево во всём классе! – Покажешь? – Конечно! Она потащила меня за руку в свою комнату. На столе лежал рисунок: дерево с оранжево-красными листьями, синее небо с облаками, маленькая фигурка под деревом в ярко-красном пальто. – Это ты, – Лиза ткнула пальцем в фигурку. – Видишь? У тебя же есть красное пальто, помнишь? Комок встал в горле такой большой, что не сглотнуть. – Красивое, – прошептала я. – Очень красивое, солнышко. Вечер прошёл как во сне: ужин с мамой, папой и Лизой, бесконечные рассказы про школу, про подружек. После ужина я уложила Лизу: сказка, поцелуй в лоб, ночник в форме луны, и вышла в гостиную. Мама уже убрала посуду и сидела на диване с вязанием. Я села рядом, достала блокнот. – Устала? – спросила мама, не отрываясь от спиц. – Да. Но хорошо устала. По-другому. Она кивнула, не переспрашивая. Мама всегда умела молчать, когда нужно. – Мам, – сказала я, – спасибо, что вы рядом. Она отложила вязание и крепко меня обняла. – Мы всегда будем рядом, доченька. Всегда.