Глава 21

Вера. Мы с Аришей вполне мирно ужинаем дома. Дочка с аппетитом уплетает домашние котлеты, а мне просто приятно смотреть на неё, когда она такая – весёлая, общительная, и не пытается отгородиться от меня стеной. У неё сложный возраст начинается. Тот самый, когда она ещё слишком мала для взрослых проблем, но уже слишком взрослая, чтобы её в эти проблемы совсем не посвящать. Приходится лавировать между фактами и трижды думать, прежде чем хоть что-то сказать, ведь так легко сейчас потерять авторитет в её глазах. После ужина Ариша убегает в свою комнату. Я мою посуду и пытаюсь переварить бурные события прошедших нескольких дней. Удивительно, как буквально в считанные мгновения моя жизнь встала с ног на голову. Крепкий фундамент дал трещину. Но при этом я чувствую себя не брошенной, а… Свободной? Избавиться бы ещё от навязчивых попыток Глеба сломать мне ребёнка. Кстати, о ребёнке. Спать ведь уже пора… Стучусь в дочкину комнату, приоткрываю немного дверь и заглядываю. Ариша лежит в постели на животе, болтает в воздухе ногами. Наушники в ушах, и музыка долбит так, что даже мне слышно. Пальцы дочки шустро бегают по экрану, набирая текст. Не вижу, с кем она переписывается, вижу лишь кучу жёлтых улыбающихся смайлов. – Ариша! – А? – Выдёргивая наушник, одновременно сворачивает чат. – Ну мам! А как же личное пространство? – Я стучала, ты не слышала, – сажусь на край кровати. – С кем ты переписываешься? – Ни с кем, – взгляд взволнованно бегает. – Ариш, если это папа… – Даже если и папа, то что? – Как это что? Я думала, мы с тобой обсудили эту тему, но, видимо, ты так и не поняла до конца, что происходит. – Всё я поняла. Вы разводитесь, – небрежно ведёт она плечиками. – Но это же не значит, что мне нужно выбрать одного родителя? У Маши мама с папой тоже развелись, и она живёт по неделе у каждого из родителей. Почему мы не можем жить так же? – Наверное, потому, что наш папа живёт не один. Ариша, насупившись, складывает руки на груди. – Мам, ну почему ты такая упрямая? Почему не хочешь поговорить спокойно с ним? – А о чём тут разговаривать? Всё и так ясно. – Люди не идеальны, все совершают ошибки. Но мы должны давать второй шанс тем, кто этого заслуживает, – говорит Ариша с поразительно взрослой серьёзностью на лице. С несвойственной ей интонацией. Интонацией Глеба! И мне хочется побиться головой о стену! Это ведь не её рассуждения! Я уверена, она повторяет то, что внушал ей сегодня полдня папа. Папа… Имеет ли он вообще право на это звание, если не брезгует прибегать к таким подлым манипуляциям? И чем больше я узнаю о их сегодняшнем времяпровождении, тем сильней убеждаюсь в том, что Глеб преследует какую-то свою цель. Воссоединение семьи – лишь ступенька к её достижению, но никак не конечная точка. Но я не позволю использовать себя и уж тем более играть на чувствах дочери. – Ариш, всё не так однозначно, как тебе кажется, – глажу я её по волосам. – Ты просто не видишь всей картины. – Вот снова ты пытаешься сказать гадость. А он тебя уважает, он о тебе только хорошее говорит. И он хочет, чтобы мы снова были вместе, одной счастливой семьёй. Внутри меня вспыхивает искорка вины, но я быстро гашу её, не позволяя превратиться в пламя. В конце концов, даже несмотря на то, что инициатором развода стала я, далеко не мои действия нашу семью к этому привели. Это не у меня другая семья на стороне, а у Глеба. Но он почему-то прекрасно себя чувствует и угрызениями совести не мучается. Ничего удивительного: нет совести – нет угрызений. – Арин, твой папа как минимум три года жил на две семьи, тебе этого мало? – Он сказал, что так вышло случайно. Он не хотел этого второго ребёнка, он любит меня. Но как мужчина он не может бросить сына и ту женщину. – Видимо, ты совсем забыла, что папа говорил о тебе? – Он сказал это на эмоциях! Это вырвалось у него! Папа на самом деле так не думает. – Ариш… – Мам, я ведь твоя дочка, да? – Конечно, – теряюсь я от странного вопроса. – Моя. В этом у меня точно нет сомнений. – А ты меня любишь? – Ариш, естественно, я тебя люблю. Очень. Как можно не любить своего ребёнка? – А ты можешь перестать меня любить? – Нет, это вряд ли. – Тогда почему ты думаешь, что папа может меня разлюбить? Я ведь и его дочка тоже… – опускаются расстроенно уголки её губ. И мне так не хочется врезаться в эти наивные детские рассуждения своими взрослыми железными контраргументами! Ну вот так бывает! На каждое правило найдётся исключение. – Что ещё папа тебе говорил? – Что хочет вернуться. Та семья для него не важна. Он любит тебя. И меня. И мы можем снова быть счастливыми, если ты его простишь. В её глазах полное непонимание происходящего. Мне не в чём её винить, Глеб виртуозно пудрит мозги. Мне ли не знать? Сама, как дура, столько лет позволяла себя обманывать и велась на его сказки, так чего требовать от ребёнка сейчас? – Ариш, почему ты уехала и не предупредила бабушку? – Съезжаю я с темы. – Милая, ты хоть представляешь, как сильно она беспокоилась? – Ну да… – хмуро сводит Арина бровки над переносицей. – Прости. Папа сказал, что вы в курсе. – Кто бы сомневался. Завтра вместе позвоним бабушке и извинимся, хорошо? – Угу. Целую Аришу в лоб, помогаю залезть под одеяло и ставлю её телефон на зарядку. – Мам? – Да. – Прости меня. Я просто вас обоих люблю. Как мне выбрать? – А зачем выбирать? Ты останешься со мной. – Ну… Папа сказал, я могу жить с ним, если захочу. – Папа так сказал? Он позвал тебя жить с ним и его новой семьёй? – Сказал, что не хочет меня терять, и если ты не согласишься, он будет бороться. Как он будет бороться, мам? – Я не знаю, Ариш. Ложись спать. – Спокойной ночи. Гашу свет в её комнате и прикрываю дверь. После тяжёлого разговора с дочерью я выжата, словно лимон. И дико зла на Глеба. Что ты там задумал? Хочешь судиться за дочь? Это меня пугает, потому что Глеб сидит совсем рядом с Фроловым. У него есть, у кого просить помощи. Я бы с удовольствием покричала или побила посуду, если бы не поздний час и слишком тонкие стены. Господи, помоги мне найти управу на этого мерзавца! Чтобы снять раздражение, иду наводить на кухне порядок. Лезу во все дальние углы кухонных шкафов. На глаза попадается кружка Глеба, из которой он каждое утро пил кофе. Это я ему подарила ещё в начале нашей семейной жизни. Кружка уже видавшая виды. На ручке трещина, на ободке – едва заметный скол. Закидываю ее в дорожную сумку. Туда же отправляются магниты с холодильника, которые мы привозили из совместных отпусков. Я собираю по кухне все вещи, которые мне напоминают о муже. Потихоньку перебираюсь в зал. Лезу в ящик с бижутерией: среди моих украшений здесь валяются и запонки Глеба. Нахожу одну. Запонка цепляется за цепочку. Цепочка застревает в щели между основанием и стенкой ящика. Дёргаю, вырывая дно. В руках у меня остаётся лист фанеры, а вся бижутерия проваливается вниз, на ещё одно дно – фальшивое. Там какие-то бумаги… Очевидно, ценные для Глеба, раз он решил их припрятать? Вчитываюсь в текст. Мало что понимаю, вижу лишь, что это снова какие-то договоры, касающиеся офисного оборудования. Что-то похожее я видела уже у Глеба в дипломате в тот вечер, когда нашла второй телефон. Фотографирую всё и отправляю своему адвокату. Через пару минут он сам перезванивает мне. – Сергей, здравствуйте! Вы посмотрели? – Вера, танцуйте. Вы сорвали джекпот!