Глава 10

Таня

Просыпаюсь я внезапно и так резко, что сердце продолжает биться, будто мне снился кошмарный сон. Но я открываю глаза, смотрю в белый потолок и не помню ничего страшного. Сон ускользает от меня, оставив только необъяснимые ощущения тепла, а еще губы слегка печет, и я рефлекторно их облизываю.

Очень пить хочется, пересохли до невозможности.

Наверное, от этого и горят.

Сознание словно все еще в тумане, сон был таким глубоким, что не хочет меня отпускать. Пару раз моргнув и скользнув взглядом по светло-зелёным стенам, вновь закрываю глаза. Веки тяжелые.

А потом слышу отчетливый звук шагов и все же просыпаюсь. Распахиваю глаза и вижу очень пожилую женщину в халате с цветочками, склонившуюся надо мной.

– Гляди-ка, неужто расколдовал? С добрым утром, красавица.

– Что? – часто моргаю, но вместо пояснения получаю только мягкую улыбку. Поворачиваю голову, осматриваюсь, отмечая сразу скромный интерьер небольшой комнаты с двумя кроватями и тумбочками. – Я в больнице?

– Ну да, второй день уже пошел, как ты здесь, – поднимает руку, на ней белый гипс под бинтами, – травматология. У тебя нога, помнишь?

Я с трудом собираю мысли, все словно плывет, думать тяжело, но тело реагирует само, и я шевелю ногами. С левой все хорошо, а вот правая практически не шевелится, но даже от крошечного движения вдруг начинает пульсировать тупой, ноющей болью. Морщусь от неприятного открытия.

Ленивая память подбрасывает вспоминание, как я упала на неровном льду в сгоревшем доме, и я приподнимаю голову, чтобы обнаружить ожидаемое. Нога лежит на небольшой подушке, на ней фиксирующая пластиковая лангета.

Понятно.

Накатывающее головокружение и слабость заставляют уронить голову обратно на подушку. Что же так дурно-то?

– Как я сюда попала? – говорить не очень легко, во рту пустыня, язык прилипает к небу, как хочется пить. Рефлекторно вновь облизываю губы.

– Вчера тебя привезли, говорят муж. Вроде как ногу подвернула и упала. Я вот тоже упала, возле магазина поскользнулась, – снова показывает мне свой гипс. – У меня перелом открытый, операцию делали, а у тебя вроде бы вывих или растяжение. Вон в штуку какую тебя зятнули, врач боялся, что отек будет, все ходил, проверял.

Она мне рассказывает, объясняет, а я не могу толком сконцентрироваться, все плывет в мозгу.

– Я что, спала так долго? Я не помню, – тру ладонями лицо, чтобы проснуться.

– Пить хочешь? – раздается вопрос, и я убираю руки, эта женщина просто спасительница.

– Очень, – что угодно отдам за воду, даже силы приподняться еще раз в себе наскребаю, чуть привстаю на локтях.

Бабуля, а соседке моей лет семьдесят, не меньше, подает мне пластиковую бутылку с водой уже без крышечки, и я беру ее, чтобы жадно припасть к горлышку. Я будто из пустыни вернулась жажда, просто невыносимая.

– Много не пей, а то плохо станет, – забирает у меня бутылку и ставит на тумбочку. – Сейчас медсестру вызову, – жмет на кнопку над изголовьем моей кровати, – надо им сказать, что ты проснулась, а то все ходят, ждут, проверяют.

– Кто ходит? – почему-то все мои мысли сразу о Косте. Только сейчас я вспомнила, что после падения он собирался привезти меня в травмпункт при больнице, чтобы проверить ногу. Но в итоге я в палате и, кажется, не только из-за травмы.

С какого-то момента после падения я ничего не помню. Помню, что отнес домой к своей любовнице, меня уложили, одели и дали таблетки. Потом все.

– Врачей двое ходит, медсестры, то капельницы ставить, то кровь брать, уколы какие-то тоже, – перечисляет она, возвращаясь на свою кровать и присаживаясь на край, – и этот твой.

– Кто? – поворачиваю голову. Неужто муж все же приезжал?

– Принц, – поджимает тонкие губы, пряча улыбку.

Что? Принц? Какой еще…

Но уточнить, о ком она, я не успеваю, потому что приходит медсестра, за ней сразу врач и на меня обрушивается масса внимания. Светят в глаза фонариком, измеряют давление и пульс, осматривают ногу.

Потом приходит еще один врач, тоже осматривает и задает вопросы про самочувствие, ощущения и что я помню последним. Рассказываю вскользь, что помню. Лежала с компрессом, приняла таблетки и все, дальше пробел.

Кивает, записывает, о чем-то тихо переговаривается с коллегой и в итоге сообщает мне, что они оставят меня на двое суток в ожидании результатов анализов и для наблюдения.

Когда, наконец, все расходятся, я вновь остаюсь только с соседкой. Устало опускаюсь на подушки, из меня будто все силы выжали. Даже на костыли, что поставили рядом с кроватью, не могу смотреть, хотя вскоре мне придется ими воспользоваться, хочу я этого или нет. Нужда заставит.

Боже, как невыносимо быть беспомощной.

Но еще хуже вспомнить все досконально и в подробностях, почему я тут вообще оказалась.

И про пожар, и про Костю, который, оказывается, так давно меня обманывает. И про бухгалтершу, что стала ему милей меня настолько, что он выбрал продолжать свой род с ней, а не со мной.

От слабости и плохого самочувствия держать лицо намного сложней, сколько бы я ни проспала, сил сопротивляться всему тому ужасу, что со мной случился, у меня не находится. И спрятаться мне некуда!

С больной ногой даже на кровати к стене не отвернешься толком, могу только голову повернуть и зажмуриться, как слезы начинают течь сами собой. От разочарования, обиды, жуткой боли в сердце от предательства любимого человека.

Столько лет обмана и вот такой финал. Ну как же я так могла? Ничего не заметить?

– Ты чего, дочка? – слышу голос соседки, но ответить не могу, губы дрожат, горло сводит. – Случилось что? Ты не плачь, ты расскажи, – чувствую, как подсаживается на край моей кровати, гладит меня по руке. – Главное же, что живая. Остальное исправить можно.

– Нельзя, – слова все же прорываются, но голос мой жалкий и дрожащий, аж самой противно, но сделать ничего не могу. – Это не исправить никак.

– Ну что же ты, девочка, держись. Жизнь всегда проверяет нас на прочность. Но после этого ты только крепче становишься, значит, так надо было. – От ее слов чуть легче, да и внимание с простым человеческим участием как бальзам на израненную душу. – Тебя как зовут-то, дочка? Я Валентина Семеновна.

– Таня, – всхлипываю после паузы и пытаюсь собраться. Вытираю ладонью щеки. Какой позор, боже, сорвалась ребенок.

– Все наладится, вот увидишь, – все еще гладит меня своей теплой ладонью здоровой руки, – ты расскажи, оно и полегче станет.

И я не выдерживаю. Кто бы смог?

Все рассказываю. Как попутчику в купе поезда, когда незнакомый человек вдруг становится лучшим собеседником для любых истории тайн.

Такой тяжелый груз на душе у меня просто нет сил тащить. Я чувствовала себя, будто я осталась совсем одна и некому больше помочь. Словно в вакууме, а вокруг ни живой души. А сейчас хоть с кем-то поговорить, кто может быть, даже поймет, в каком положении я оказалась.

И даже не пожар, как оказалось, для меня самое страшное. А вмиг лишиться вместе с привычной жизнью,  единственного и любимого мужа, который оказался лживым, двуличным моральным уродом.

Валентина Семеновна охает от моего рассказа, коротко комментирует и ругается, даже в ее серьезном жизненном опыте такого не случалось. Костя побил все рекорды по сволочности.

– Поверь, жизнь ещё повернётся к тебе светлой стороной. Не держись за тех, кто тебя не ценит, – вздыхает она, когда я заканчиваю. – ты главное, не возвращайся туда. Это же самая большая ошибка, что может сделать женщина. Предательство по отношению к самой себе, хуже и не представить.

– Не вернусь, – я уже и сама понимаю, что назад дороги нет, жизнь не перематывается как фильм. Ничего не будет как прежде. – Надо собраться с мыслями и уйти окончательно. Я никогда не смогу его простить. Это просто невозможно.

– И правильно, – кивает уже со своей кровати, – ты такая красивая и ладненькая, одна не останешься.

– Вот уж спасибо, – горько усмехаюсь, – мне, пожалуй, долго не захочется никаких отношений. И вообще, смотреть на мужчин.

– Ну тут не угадаешь, как жизнь сложится.

– Уж поверьте, теперь я сложу свою жизнь как-нибудь сама.

Я мягко меняю тему и больше расспрашиваю о жизни Валентину Семеновну, как бы интересно ей и ни было обсуждать мою. Но я не сериал на канале Домашний, чтобы без конца развлекать своей драмой, мне даже думать об этом всем больно, не то что говорить.

Перед ужином у нас вечерний обход, и я прошу врача, чтобы никого ко мне не пускали. О том, что я в больнице, знают только Костя и его бухгалтерша, а больше никому я еще ничего не сообщала. Ни о пожаре, ни о том, что ухожу от мужа. Мне самой для этого нужна серьезная моральная подготовка.

Откладываю эти вопросы, раз у меня есть еще как минимум день, пока меня не выпишут. За это время я что-то да придумаю, куда отправиться.

Ужин, слава богу, мне приносят в палату, потому что управляться с костылями я еще толком не научилась. Как оказалось, это не так уж и просто. Валентина Семеновна решает сходить в столовую, пообщаться с другими пациентками, она лежит здесь какое-то время и уже обзавелась знакомыми.

Не все же меня развлекать. У человека своя жизнь.

А мне даже лучше одной. Есть время и возможность все осмыслить. Жизнь слишком глубоко макнула меня в свою черную полосу, и я еще не скоро приду в себя.

Но к моему удивлению, и получаса не проходит, как заглядывает медсестра.

– Ковалева? К вам посетитель, – коротко говорит она, и я от удивления привстаю.

– Как? Я же сказала, что не хочу посещений.

– Ничего не знаю, – уклончиво отвечает, смотрит в сторону, – сказали по срочному вопросу.

– А кто? – от мысли, что пришел Костя, у меня начинает стучать сердце, и я не знаю, как же мне на него реагировать. Разорвать его от гнева или забиться в угол от невыносимой боли, что он причинил.

– Сестра, – отвечает медсестра и сразу же уходит.

– Какая сестра! – кричу вдогонку, – у меня нет… – и тут вижу, кто заходит, – сестры.

– Ну привет.

– Ты…