Глава 20

Машина бесшумно скользила по улицам Москвы. Я смотрела на город, ставший полем для игры, огромной шахматной доской, на которой мы только что сделали свой первый ответный ход.

Через двадцать минут въехали на подземную парковку элитного жилого комплекса «Москва-Сити». Небоскреб «Город Столиц».

Водитель остановил машину у входа в лифтовой холл.

– Это наш новый штаб, – ответил Александр, забирая у меня сумку с ноутбуком. – Здесь ваши апартаменты. Круглосуточная охрана, система контроля доступа, консьерж-сервис. Никаких случайных гостей. Сюда люди, которых может нанять Захаров, не сунутся.

Апартаменты на шестидесятом этаже были полной противоположностью квартиры моей бабушки и безликой конспиративной берлоги. Огромные панорамные окна от пола до потолка, из которых ночная Москва буквально лежала у моих ног, как мерцающая карта. Минималистичный дизайн, дорогая, но сдержанная мебель, идеальный порядок.

Это было пространство силы, контроля и больших денег.

Мир Александра Берсенева.

– Здесь вы будете в полной безопасности, – сказал он, положив сумку на стол. – А теперь – к делу.

Он подошел к панорамному окну.

– Мой отец – гений защиты. Он ищет трещины в фундаменте обвинения и бьет туда, пока вся конструкция не рухнет. Это тактика осады. Она долгая и изматывающая. Она едва его не убила. – Мужчина повернулся ко мне, и в его синих глазах я увидела холодный блеск. – Моя тактика другая. Я не обороняюсь. Я атакую. Мы перестаём реагировать на их ходы и начинаем заставлять их реагировать на наши. Наша цель – не доказать в суде вашу невиновность через год-полтора. Наша цель – закрыть дело в нашу пользу в ближайшие месяцы. Заставить противников паниковать, совершать ошибки и давать показания друг на друга.

– Как? – спросила я, внутренне едва сдерживая нервную дрожь.

– Из того, что успел прочитать в материалах дела, уже после того, как выслушал отца, я сделал вывод – ваш бывший муж и его приспешники ведут против вас медийную войну. Отлично. Мы ответим тем же. Но не интервью. Это слишком прямолинейно. Завтра утром в одном очень уважаемом телеграм-канале, который читает вся бизнес-элита, появится «инсайдерская информация». Небольшая заметка о том, что у правоохранительных органов возникли вопросы к деятельности некой фирмы «Фин-Стратегия» в связи с покупкой земли в Одинцовском районе. А также о том, что директор этой фирмы, Руслан Тарасов, является старым армейским другом известного бизнесмена Марка Захарова. Никаких обвинений. Просто факты. И вопросы. Этого достаточно, чтобы бросить камень в их болото.

Я смотрела на него, пораженная масштабом и скоростью его мышления.

– Но главная наша цель – не Марк, – продолжил Александр. – Марк – самовлюбленный нарцисс, он будет до последнего верить в свою неуязвимость. И Громов ему предан. Самое слабое звено в их треугольнике – Ольга.

Я в шоке думала о том, как Саша буквально с первой встречи с моими врагами прочитал самую их суть. Острый ум, помноженный на внушительный опыт, не иначе.

– Елена Викторовна, сейчас мне нужно, чтобы вы перестали быть жертвой и снова стали гениальным специалистом. Архитектором, – он сел в кресло напротив меня. – Кстати, не знаю, помните ли вы, но московский филиал моей лондонской фирмы три года назад заказывал проект своего офиса именно у вас.

Я удивленно посмотрела на него. Действительно, был такой проект: стильный офис для международной юридической компании в «Москва-Сити». Я помнила всё: строгие линии, много стекла, переговорные с идеальной акустикой. Один из самых интересных корпоративных проектов того года.

– Так вот, – продолжил Александр, – когда я увидел ваши чертежи, то сразу понял – передо мной работа настоящего мастера. Человека, умеющего просчитывать каждую деталь, предвидеть любую мелочь. Но проектировать сегодня будем не здания. Мы психологическую ловушку для вашей бывшей подруги.

Я внимательно посмотрела в эти синие-синие, как бездонный океан, глаза и медленно кивнула. Подумала мгновение и начала говорить. Я рассказала о зависти Ольги, которая всегда сквозила в мелочах. О ее паническом страхе бедности: она выросла в весьма небогатой семье. О её жажде признания, о желании быть не просто «подругой известного архитектора», а самостоятельной, значимой фигурой. О том, как она восхищалась Марком, его силой и непоколебимостью.

– Она полагает, что она – его равноправный партнёр. Оля верит, что они, как Бонни и Клайд, одна команда против всего мира. Она не понимает, что для Марка она просто функция. Умная и полезная, но просто функция. И когда перестанет быть полезной или станет опасной, он избавится от нее, не задумываясь.

– Отлично, – кивнул Александр. – Значит, наша задача доказать ей это. Заставить ее увидеть своё реальное будущее.

Адвокат встал и начал ходить по комнате, а я продолжила:

– У нас есть информация от Тарасова. Не только про землю. Он рассказал нам еще кое-что. Про швейцарский банк. Про новый семейный траст, учреждённый Марком три месяца назад. На случай «непредвиденных обстоятельств». Тарасов помогал ему с контактами.

– Семейный траст?

– Да. Куда будут переведены основные чистые активы в случае полного краха «Строй-Инновации». Чтобы начать жизнь с “нуля”.

Берсенев резко остановился и остро на меня посмотрел:

– Я ещё не дошёл до этой части в отцовских бумагах. Интересно получается… Хм-м…

– Как вы думаете, чье имя стоит в бенефициарах этого траста, кроме самого Марка? – спросила я, и, не дав ему предположить, выстрелила: – Там только одно имя. Имя его матери, Анны Захаровой. Ни меня, ни Ольги там нет и в помине. Мой экс благоверный готовился предать нас обеих с самого начала.

Это был Марк во всей своей красе. Никакой любви, никакой привязанности. Только холодный, животный инстинкт самосохранения.

– Ольга об этом, естественно, не знает, – понимающе усмехнулся Саша. – Но узнает. Скоро. И узнает она это от вас.

– Почему от меня? Я не могу и не хочу с ней встречаться.

– А вам и не нужно. Вы напишете ей сообщение. Одно. Короткое. Завтра вечером, после того, как выйдет заметка про Тарасова, и они оба будут на нервах. Вы напишете ей не как враг, а как бывшая подруга. Как женщина, которая хочет предостеречь другую женщину.

Мужчина снова подошел ко мне, сел напротив. Он смотрел на меня серьезно, без тени игры:

– Вы напишете ей что-то вроде: «Оля, я знаю, что между нами всё кончено. Но я не могу не сказать. Будь осторожна с Марком. Я случайно узнала про новый швейцарский траст. Поинтересуйся, кто там бенефициар. Это просто дружеский совет».

Я смотрела на него, понимая весь яд этого плана. Это сообщение, пришедшее в момент, когда их империя начнет шататься, станет бомбой. Оно не обвиняло. Оно «предостерегало». Оно било в самую суть страхов Оли – страха быть использованной и выброшенной. Оно заставит её сомневаться в любовнике. А сомневающийся союзник – это уже почти предатель.

– Она не поверит, – покачала головой я.

– Проверит, – возразил Берсенев. – У нее, как у юриста, есть доступ к некоторым его документам. Начнёт копать. И найдет подтверждение. И в этот момент их союз даст первую трещину. И потом по этой же трещине мы ударим снова, со всей силы.

Мой собеседник плавно поднялся, как большой хищник.

– На сегодня всё. Вам нужно отдохнуть. Вот моя визитка, тут все мои номера, в том числе и личный, во второй строке. Завтра начнётся новый этап. Помните? Мы выходим из тени.

Он ушел, оставив меня одну в этих огромных, гулких апартаментах с видом на весь город.

Энергия Берсенева, его холодный напор на время придали мне сил, но как только за ним закрылась дверь, на меня снова навалилась тревога. Но теперь она была не о Марке или Ольге. Она была о Льве Борисовиче. Мне нужно было увидеть его. Убедиться, что с ним всё в порядке.

Я медленно подошла к окну. Москва горела под ногами, переливаясь всеми цветами радуги, как рассыпанные бриллианты. Я больше не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя игроком, которому только что раздали на руки несколько козырей. Вот только игроком страшно уставшим. Вымотанным.

Приняв душ, легла спать. Вырубилась почти мгновенно. Впервые за всё время мне не слились ужасы тюремной жизни. Я вообще не видела снов. Мозг отключился, давая мне так нужную передышку.

Утром проснулась ближе к девяти. Для меня чудовищно поздно! Встала, никуда не спеша, прошла в ванную комнату, приняла душ.

В зеркале я видела всё ту же, истощённую переживаниями, преданную близкими людьми, женщину. Но щёки были уже не столь бледны. Или я просто пыталась так себя приободрить?

Вскоре принесли завтрак. Плотно поев, взяла визитку Александра и позвонила ему. Я помнила новые правила игры: никаких шагов без его ведома.

– Слушаю, – один долгий гудок спустя, прозвучал его деловой, лишённый эмоций, голос.

– Александр Львович, это Елена Сокольская. Я прошу прощения за беспокойство. Я бы хотела навестить вашего отца. Узнать, как он.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Я буквально физически ощущала, как он взвешивает риски.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Сейчас я не могу поехать с вами, у меня переговоры. Мой водитель отвезет вас. Он будет ждать внизу у входа через пятнадцать минут. И, Елена Викторовна…

– Да?

– Будьте осторожны.

Ровно через пятнадцать минут я спустилась вниз. У входа стоял тот же черный седан. Водитель, молчаливый мужчина крепкого телосложения, открыл мне дверь. Мы ехали в полной тишине. На одном из крутых поворотов на набережной его пиджак слегка распахнулся, и я увидела на поясе кобуру с рукояткой пистолета. Это заставило меня нервно поёжиться. В мире Берсенева, даже водители был вооружены. Здесь безопасность – это не пустой звук.

В больнице меня почти сразу пропустили в палату. Лев Борисович лежал на высокой кровати, опутанный проводами и трубками. Он был бледен и выглядел непривычно хрупким, но его глаза, когда он открыл их и посмотрел на меня, сияли жаждой жизни и ясным умом.

– Дочка Виктора… – прошептал он. – Пришла…

– Как вы себя чувствуете, Лев Борисович? – мягко спросила я, присаживаясь на стул рядом с кроватью. – Я пришла сказать вам спасибо. И сказать, что ваш сын… он крутой.

Закревский слабо улыбнулся, но в его глазах, кроме гордости за собственного ребёнка, мелькнула боль, не физическая, а душевная.

– Саша… упрямый, как его мать. Но всё-таки приехал, узнав, что мне плохо…

– Я никогда вас не спрашивала о семье. Простите, совсем зачерствела, – невольно вырвалось у меня.

Лев Борисович долго молчал, глядя в потолок. Когда заговорил, голос его был тихим, но полным тяжести прожитых лет.

– И ладно, что не спрашивала, Лена. Всё, что произошло когда-то со мной и моей женой лишний раз обсуждать как-то не хочется… Всё это моя ошибка, главная в жизни, – он с трудом повернул голову ко мне. – Знаешь, я всегда защищал чужих людей от несправедливости. А свою семью… свою семью я не смог защитить от себя самого.

Он закрыл глаза, словно собираясь с силами.

– Моя первая и единственная жена Ирина. Ира Берсенева. Она была… – он на мгновение улыбнулся воспоминанию, – она была самой умной и красивой женщиной, которую я когда-либо встречал. Филолог, переводчик с французского. Могла процитировать наизусть половину Бодлера. А я был молодым идиотом-адвокатом, который думал, что может изменить мир.

Закревский открыл глаза и посмотрел на меня.

– А потом случилось то дело, очередное, но самое долгоиграющее в те мои годы… – он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Это был восемьдесят четвертый. Взрыв на химическом заводе в Подмосковье. Погибло семнадцать человек, больше тридцати пострадали. Страшная трагедия.

Рассказчик с трудом сглотнул.

– Партийное руководство и дирекция завода решили найти крайнего. Выбрали главного инженера, Семёна Фролова. Хорошего, честного мужика с тремя детьми. Сказали, что он нарушил технику безопасности, не провел регламентные работы. А на самом деле взрыв произошел из-за экономии на оборудовании. Директор завода годами не выделял средства на ремонт, а план выполнять требовал.

В его голосе появилась знакомая мне стальная нотка, та самая, которую я слышала, когда он говорил о справедливости.

– Фролов попросил меня его защищать. Молодой адвокат против всей номенклатуры области. Дело было политическое – нельзя показать, что система дала сбой. Нужен был козел отпущения. Меня вызывали «на беседы», намекали, что стоит подумать о карьере. А потом начались прямые угрозы.

– И что вы сделали?

– Собрал доказательства. Тайно встретился со свидетелями, рабочими, знавших правду о состоянии оборудования. Ездил на завод, изучал документы, что пытались скрыть. Практически не появлялся дома. Ира была на седьмом месяце беременности, а я пропадал неделями.

Закревский закрыл глаза, погружаясь в болезненные воспоминания.

– В итоге я доказал невиновность Фролова. Но какой ценой… Дело тянулось почти год. Ира ушла от меня, сказала, что не может больше ждать мужа, выбравшего чужую справедливость вместо собственной семьи.

– А я бы вас ждала, – хитро улыбнулась я, на что получила благодарный взгляд. – А что стало с инженером?

– Фролова оправдали. Он потом перебрался в другой город, работал, растил детей. А настоящие виновники: директор и парторг, получили лишь выговоры. Систему не тронули. Но одного честного человека я спас, – он горько усмехнулся. – Правда, потерял при этом собственную семью.

А я думала, что Ира, вероятно, недостаточно сильно любила этого честного мужчину, она хотела, чтобы весь мир вращался вокруг неё, впрочем, чужая душа – потёмки. Не мне судить, потому и начинать не стану.

Закревский помолчал. Я, стараясь скрыть жалость, смотрела, как по его щеке медленно скатилась одинокая слеза.

– Лев Борисович, давайте не будем бередить прошлое, вам нельзя волноваться, – попыталась я остановить его, ругая себя за не вовремя проявленное любопытство, но он медленно качнул головой:

– Я на сильных лекарствах, так что не переживай, ты должна это знать, чтобы понимать природу Александра, так проще будет с ним сработаться… Помню тот вечер, как сейчас. Я пришел домой за полночь, грязный, уставший. Она сидела на кухне, гладила руками живот. Ира посмотрела на меня так осуждающе… и сказала: «Лев, я больше так не могу. Ты женат на своей работе, а я не хочу быть любовницей в твоей собственной жизни».

Он сглотнул, продолжая с трудом:

– Я пытался объяснить, что это временно, что скоро дело закончится. А она только покачала головой: «Нет, Лев. Всегда будет новое дело. Всегда будет кто-то, кому ты нужнее, чем своей семье». И знаешь, что самое страшное? Она была права.

– Что случилось потом? – тихо спросила я.

– Она ушла. На следующий день, пока я был в суде. Забрала свои вещи и уехала к родителям в другой город. Оставила только записку: «Береги себя. И прости меня». Простить ее! – он горько рассмеялся. – Это я должен был просить прощения. Я тогда сильно разозлился и не поехал следом. Гордость, чтоб её!

Старый адвокат с трудом приподнялся на кровати:

– Саше она дала свою фамилию. Это был символический жест, понимаешь? А я… я был так поглощен уже другим, новым захватывающим делом, что понял, что потерял, только пару лет спустя.

– Вы пытались вернуть их?

– Конечно, пытался. Ездил, умолял. Но жена была непреклонна. Сказала, что любит меня, но жить со мной не может. Что не хочет, чтобы Саша рос, видя отца только урывками между делами. А потом… – он тяжело вздохнул, – потом ей предложили работу в Лондоне. Ирина талантливый переводчик, её пригласили в одно издательство. И она уехала. Навсегда.

– А Александр?

– Я навещал его, когда мог. Летал в Лондон, привозил подарки. Но для него я так и остался воскресным папой, которого он видит раз в несколько месяцев. Ира вышла замуж во второй раз, когда Саше было пять. Хороший человек, профессор литературы. Он стал Саше настоящим отцом. А я… я остался легендой. Героем чужих историй.

Закревский сипло дышал, но упрямо продолжал:

– Знаешь, что самое болезненное? Сын вырос и даже прекрасно знает русский язык, впрочем, когда сильно волнуется, становится слышен акцент, и выбрал профессию юриста, но направление кардинально противоположное моему. Не идеалистическая защита униженных и оскорбленных, а прагматичное, высокооплачиваемое корпоративное право. Он сознательно пошел в ту сферу, которую я всегда презирал. Стал зарабатывать больше меня в сто раз, работая на олигархов и корпорации.

– Он сделал это, чтобы доказать мне, что можно быть успешным, не сжигая себя на работе. Что можно иметь талант и при этом жить нормальной жизнью, иметь семью, дом, стабильность. Он показывал мне, что мой путь – это путь дурака.

Лев Борисович посмотрел на меня болезненно ясными глазами.

– И знаешь что, Лена? Он оказался прав. Я спас десятки людей. Но потерял единственного человека, которого должен был спасти в первую очередь – своего сына. Я не дал ему ни фамилии, ни детства в здоровой семье.

– Но он здесь, – тихо сказала я. – Он бросил всё в Лондоне и прилетел к вам. Не для того, чтобы доказать вашу неправоту. А потому что вы его отец. И он вас любит. Даже если и не признаётся в том сам себе.

– Когда вчера утром он вошел в эту палату, я едва не взлетел на крыльях счастья… Лена, я не видел его три года. Мы поссорились во время его последнего визита в Москву: Сашка пытался убедить меня уйти на пенсию, заняться наконец собой. А я назвал его циником, сказал, что он продал душу дьяволу. Мы расстались в ссоре… Саша умнее меня. Всегда был умнее, – Закревский снова закрыл глаза. – Если вдруг он будет резок с тобой, не обижайся на него. Он не умеет показывать тепло, этому не учатся в английских частных школах. Но он хороший человек, просто научился обходить стены там, где я всю жизнь пытался их ломать.

Мы помолчали. За окном палаты виднелся серый московский день. В тишине комнаты звучало мерное попискивание приборов.

– Лев Борисович, – наконец сказала я, – ваш сын спасёт меня. Я это чувствую. Но знаете что? Возможно, я смогу помочь ему найти дорогу к вам. В благодарность за всё, что вы для меня сделали.

Старый адвокат открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

– Только не стань для него безнадёжным делом, дочка Виктора. Он и так слишком многим жертвует, прилетев сюда.

– Не стану, – пообещала я. – Потому что я – не безнадежное дело. Я архитектор. И я знаю, как строить мосты.

Я встала, подоткнула под него тонкое одеяло, поцеловала в морщинистую щёку.

– Поправляйтесь. Нас ждет большая победа. И я хочу, чтобы вы её увидели. Ощутили её бодрящий вкус на языке.