Глава 4

Из жилищного отдела я вышла с телефоном, в котором лежала фотография моей поддельной подписи, и с таким чувством, будто мне в ладонь положили не документ, а кусок чужой грязи.

Ольга Сергеевна шла рядом и молчала. Она вообще умела молчать правильно. Не давила вопросами, не жалела вслух, не хватала за руку. Просто была рядом, и от этого я держалась.

У крыльца отдела стояли две жены офицеров. Наташа Лобанова, жена майора связи, и Ирина Егорова, у которой муж служил в штабе у Андрея. Они замолчали, как только мы вышли.

— Валерия Михайловна, — Наташа шагнула ко мне первой. — Если нужна помощь, вы скажите. Я серьёзно.

Ирина тут же одёрнула её за рукав.

— Наташ, не лезь. Там семья сама разберётся.

Я посмотрела на неё.

— Семья уже разобралась, Ирина. Теперь будут проблемы одни.

Она смутилась, но тут же нашлась:

— Я просто думаю, что не надо выносить всё наружу. Андрей Викторович командир. Мужчины ошибаются, а служба страдать не должна.

Ольга Сергеевна усмехнулась.

— Служба страдает не от чужих разговоров, а от поддельных бумаг.

Ирина побледнела.

— Каких ещё бумаг?

— Вот поэтому и не надо лезть, — спокойно сказала Ольга. — А то можно случайно услышать лишнее.

Мы пошли к машине. Наташа догнала меня уже у двери.

— Лер, я вечером зайду? У меня муж в канцелярии служил до перевода. Он знает, кто мог без номера бумагу в дело положить.

Я кивнула. Раньше я боялась таких разговоров. Теперь понимала: гарнизонная кухня работала в обе стороны. Андрей считал, что все будут молчать из страха перед ним. Но он забыл, что женщины здесь годами вытаскивали мужей из долгов, детей из больниц, семьи из чужих комнат и знали цену каждому штампу.

Дома Аня сидела на полу в гостиной и сортировала наши документы. Сёма рядом решал математику, но по его лицу было видно, что цифры идут мимо.

— Мам, я нашла чеки за ремонт, — сказала Аня. — И переводы с твоей карты за мебель. Много.

— Складывай в папку Квартира.

— Я ещё нашла старую переписку с прорабом. Там ты с ним всё согласовывала. Плитка, двери, кухня.

— Тоже сохрани.

Сёма поднял голову.

— А папа говорил, что он всё покупал.

Я села рядом с ним.

— Папа много чего говорил. Мы теперь будем проверять.

Он снова уткнулся в тетрадь, но я видела, как дрожит его карандаш. Я хотела забрать у него эту боль, спрятать от неё, закрыть собой. Только так не работает. Когда отец ломает доверие, мать не может просто сказать: забудь. Можно только быть рядом и не врать.

Вечером пришла Наташа. Не одна. С ней был её муж, майор Лобанов, сухой, сутулый мужчина с усталым лицом.

— Я ненадолго, — сказал он, проходя на кухню. — Официально я ничего не видел и ничего не знаю.

— Понимаю.

Он сел, поставил перед собой чашку, к которой даже не притронулся.

— Лист без входящего номера мог попасть в дело двумя путями. Либо кто-то из отдела сам вложил, либо принесли через канцелярию штаба с устной пометкой от начальства. Если дата позавчерашняя, смотрите, кто в тот день дежурил.

— А если подпись подделали?

— Тогда не только семейный вопрос. Тогда это уже документ. И если документ связан с жильём военнослужащего, кому-то будет очень неприятно.

Наташа тихо сказала:

— Паш, скажи про Чернова.

Он нахмурился.

— Наташ.

— Скажи. Если молчать, её с ребёнком выкинут.

Майор посмотрел на меня и выдохнул.

— В тот день в штаб заходил подполковник Чернов. Он сейчас при Андрее Викторовиче крутится, по тылу вопросы закрывает. Раньше у него уже были истории с актами задним числом. Не доказали, но все знали.

Я записала фамилию.

Чернов.

Ещё одна нитка.

Когда Лобановы ушли, я долго сидела над папками. Аня ушла укладывать Сёму, хотя он уже давно не маленький. Я слышала, как она тихо уговаривает его почистить зубы, потом как он спрашивает, правда ли папу могут наказать. Аня ответила не сразу.

— Если человек делает гадость, за неё когда-нибудь отвечают.

Хорошая фраза. Простая. Без обещаний, что завтра всё станет легко.

Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.

Валерия Михайловна, не играйте в войну. Андрей всё равно будет со мной. Вам оставят деньги, если будете вести себя нормально. Кристина.

Я посмотрела на экран и вдруг почувствовала не злость, а усталую брезгливость. Девочка, которая ещё вчера хлопала ресницами в моём кабинете, уже решила, что может писать мне условия.

Я ответила коротко:

Все дальнейшие разговоры только через адвоката. Ваши сообщения сохранены.

Через минуту прилетело новое.

Вы старая злая баба. Он вас давно не любит.

Вот тут ударило. Не сильно, но точно. Я знала, что Андрей не любит меня давно, но читать это от неё было больно. От молодой, наглой, беременной. От той, ради которой он вычёркивал меня из квартиры, из жизни, из уважения детей.

Аня вышла из коридора и увидела моё лицо.

— Она написала?

Я молча протянула телефон.

Дочь прочитала, медленно положила его на стол и сказала:

— Не отвечай. Она хочет, чтобы ты сорвалась.

— Я не сорвусь.

— Я знаю. Но мне хочется поехать и сказать ей пару слов.

— Не надо.

— Мам, она моего отца ребёнком шантажирует, тебя квартирой, а сама пишет как базарная хамка.

— Значит, пусть пишет дальше. Чем больше пишет, тем лучше.

Утром я поехала к нотариусу в районный центр. Не одна. Ольга Сергеевна сказала, что после вчерашнего отпускать меня без свидетеля нельзя. В приёмной сидели люди с доверенностями, наследством, продажей гаража. Обычная жизнь шла своим порядком. У кого-то делилась дача, у кого-то оформлялась комната, а у меня разваливался брак с генералом.

Нотариус, женщина лет пятидесяти с внимательными глазами, долго смотрела на фотографию заявления.

— По фото я заключение не дам. Но если вы уверены, что не подписывали, подавайте заявление о проведении почерковедческой экспертизы. И срочно письменно уведомите жилищный отдел, что любые документы от вашего имени без вашего личного присутствия недействительны.

— А если они уже начали процедуру?

— Тем более. Бумагу сегодня. В двух экземплярах. На вашем пусть ставят входящий номер.

Я вышла от нотариуса с готовым текстом заявления. В машине Ольга посмотрела на меня и вдруг сказала:

— Лер, ты только держись. Сейчас самое мерзкое начнётся. Они привыкли, что ты жена командира. А жена командира у нас должна улыбаться, когда ей больно.

— Я больше не жена для вывески.

— Вот именно. Теперь ты человек. А с людьми им сложнее.

Когда мы вернулись в гарнизон, у военторга уже стояла Кристина. В светлой куртке, с телефоном в руке. Рядом её мать. Они явно ждали меня.

Я могла пройти мимо. Очень хотела. Но Кристина шагнула прямо к машине.

— Валерия Михайловна, а вы всё бегаете? — громко спросила она, чтобы слышали женщины у входа. — Не унижайтесь. Андрей всё решил.

Я вышла из машины и закрыла дверь.

— Кристина, если ты ещё раз подойдёшь ко мне без адвоката, я напишу заявление о давлении и угрозах. И приложу твои сообщения.

Она побледнела, но быстро улыбнулась.

— Да кому вы нужны со своими заявлениями?

За моей спиной хлопнула дверца. Ольга Сергеевна вышла следом.

— Ей — нужны. Мне — нужны. И ещё половине гарнизона, которая уже поняла, что подделка подписи жены сегодня у Волковых, а завтра может быть у любой.

У Кристины дрогнул рот. Тамара хотела что-то сказать, но в этот момент из военторга вышла Наташа Лобанова. Потом ещё две женщины. Потом Нина Павловна из Дома офицеров.

Они просто стояли рядом. Молча.

Кристина впервые за всё время растерялась.

А я впервые за эти дни почувствовала, что не одна.