Глава 10

Заявление на развод я подписала утром.

Не дома, не на кухне, не между детскими тетрадями и счетами за коммуналку, а в кабинете Романа Сергеевича. На столе лежали аккуратные стопки бумаг: развод, раздел имущества, алименты, ходатайство по экспертизе подписи, отдельное заявление по попытке давления через документы.

Я смотрела на свою фамилию в верхней строке и не сразу взяла ручку.

Волкова Валерия Михайловна.

Двадцать пять лет эта фамилия была моей бронёй и моей клеткой одновременно. С ней меня знали в госпитале, в школе, в Доме офицеров, на КПП, у начальника клуба, в жилищном отделе. Жена генерала. Удобная, правильная, всегда на месте, всегда с улыбкой, всегда готовая помочь.

Роман Сергеевич не торопил. Аня сидела рядом, молчала. Она попросилась со мной сама и всю дорогу держала телефон в руках, будто ждала нового удара. Сёма был в школе. Я не взяла его с собой. Ему хватило взрослой грязи.

— Валерия Михайловна, — тихо сказал адвокат, — если нужно время, мы можем подать позже.

Я посмотрела на ручку.

— Нет.

И подписала.

Сначала руку будто свело. Потом стало легче. Не радостно, не светло, а просто ровнее. Как будто я наконец перестала удерживать дверь, за которой давно никого не было, кроме сквозняка и чужой лжи.

После суда мы поехали не домой, а в штаб. Роману Сергеевичу позвонили прямо в машине. Северцев назначил короткую встречу: по проверке появились новые объяснения.

Андрея в приёмной не было. Зато был Чернов. Он сидел на жёстком стуле у стены, серый лицом, без прежней наглости. Когда увидел меня, отвёл глаза.

— Валерия Михайловна, — сказал он глухо. — Я не знал, что подпись не ваша.

Я остановилась.

— Конечно. Вы просто носили запечатанные конверты с чужими заявлениями без регистрации.

Он сглотнул.

— Мне приказали.

— А думать не приказывали?

Аня тихо тронула меня за локоть. Не останавливая, просто напоминая: не надо отдавать ему больше сил, чем он заслуживает.

Нас пригласили в кабинет.

Северцев выглядел уставшим. На столе лежали папки, распечатки, копии журналов, объяснительные. Юридический офицер сидел сбоку и что-то отмечал карандашом.

— Валерия Михайловна, — сказал Северцев, — вас вызвали не для допроса. Хотим зафиксировать, что по линии гарнизона документы по квартире приостановлены до решения суда и экспертизы. Дело передано выше. По Чернову будет отдельное разбирательство. По Андрею Викторовичу тоже.

Я кивнула.

— Он знает?

— Знает.

Дверь за моей спиной открылась. Я поняла это ещё до того, как услышала шаги. Андрей всегда входил так, будто помещение уже принадлежало ему.

Но сегодня он вошёл иначе.

Без кителя. В обычной тёмной форме без прежней безупречности. Лицо жёсткое, под глазами тени. Он увидел меня, Аню, адвоката, Северцева и остановился у двери.

— Можно? — спросил он у начальника гарнизона.

Это короткое слово ударило сильнее крика. Андрей Волков спрашивал разрешения.

— Проходите, — сказал Северцев.

Андрей сел не рядом со мной, а напротив. Между нами был стол, документы и двадцать пять лет, которые уже нельзя было собрать обратно.

— Валерия, — начал он. — Я готов решить вопрос с квартирой мирно.

Я молчала.

— Половину стоимости я компенсирую. По суду или соглашением. Сёме буду помогать. Ане тоже, если понадобится.

Дочь усмехнулась.

— Мне от тебя сейчас ничего не надо.

Он посмотрел на неё болезненно.

— Аня.

— Не надо. Ты когда с Кристиной ездил в гостиницу вместо Сёминого матча, ты же не думал, что нам что-то понадобится.

Он закрыл глаза на секунду.

Северцев не вмешивался. Роман Сергеевич тоже.

— Я ошибся, — сказал Андрей.

Какая маленькая фраза для такой большой подлости.

— Нет, — ответила я спокойно. — Ошибка — это когда перепутал время или забыл купить хлеб. Ты готовил документы. Ты хотел, чтобы я сама отказалась от квартиры, а если не получится, чтобы в деле уже лежала нужная бумага. Это не ошибка. Это подлость.

Он резко поднял глаза.

— Я не подделывал подпись.

— Тогда скажи, кто подделал.

Он молчал.

Юридический офицер поднял голову.

— Андрей Викторович, этот вопрос вам всё равно зададут официально.

Андрей посмотрел в сторону окна. Потом сказал так тихо, что я едва услышала:

— Кристина принесла лист. Сказала, что ты подписала после разговора с ней. Я передал Чернову.

Я даже не сразу поняла смысл.

— После какого разговора?

Он не ответил.

Аня побледнела.

— То есть ты даже не проверил? Тебе любовница принесла бумагу якобы от жены, а ты просто отдал её дальше?

— Я думал, Лера решила не устраивать войну.

Я рассмеялась. Тихо, коротко, от такой усталой злости, что самой стало страшно.

— Ты правда настолько меня не знал. Решил, что я отдам дом твоей беременной девочке и ещё сама подпишу.

Дверь распахнулась без стука.

Кристина вошла в кабинет с красным лицом, за ней почти вбежала Тамара. Секретарь пыталась их остановить, но не успела.

— Андрей, скажи им! — выпалила Кристина. — Скажи, что ты сам просил меня найти образец её подписи! Ты обещал, что всё решишь!

В кабинете стало тихо.

Так тихо, что я услышала, как Аня рядом втянула воздух.

Андрей медленно повернул голову.

— Кристина, выйди.

— Нет! — Она уже плакала, но слёзы не делали её мягче. — Ты сказал, что она всё равно подпишет, что надо только ускорить! Мама говорила, что можно взять старую бумагу из женсовета, там подпись есть. Я не виновата одна!

Тамара схватила дочь за плечо.

— Замолчи, дура!

Поздно.

Северцев нажал кнопку на телефоне.

— Дежурного ко мне. И юриста из проверки.

Кристина огляделась, будто только сейчас поняла, где находится. Не в комментариях под своим постом. Не у военторга. Не на моей кухне. В кабинете начальника гарнизона, где каждое слово уже падало не в воздух, а в протокол.

Андрей сидел неподвижно. Вся его власть, которой он давил на меня дома, вдруг оказалась бесполезной перед испуганной любовницей и её слишком громкой правдой.

Я смотрела на него и не чувствовала той радости, которую, наверное, должна была почувствовать. Только пустоту. Этот человек был отцом моих детей. Я гладила его форму, ждала его из командировок, учила детей не обижаться, когда он снова выбирал службу. А теперь сидела в кабинете и слушала, как его любовница рассказывает, где они брали образец моей подписи.

— Валерия, — сказал он вдруг.

Я поднялась.

— Не надо.

— Дай мне договорить.

— Ты двадцать пять лет говорил. Достаточно.

Я вышла из кабинета первой. Аня пошла рядом. В коридоре она взяла меня за руку, как в детстве, когда боялась врачей.

— Мам, ты как?

Я подумала. Правда подумала, потому что автоматический ответ у меня больше не получался.

— Больно. Но я справлюсь.

На улице было серое небо, у КПП сменялись дежурные, издалека доносились команды с плаца. Гарнизон жил дальше. Только Андрей Волков уже не стоял над этим городком как человек, которому всё можно.

Через два дня пришла официальная бумага: Андрей временно отстранён от должности на период проверки. Материалы по подложному документу направлены в военный следственный отдел. Вопрос о его дальнейшем служебном положении вынесен отдельно.

Кристина удалила все жалостливые посты. Тамара перестала появляться у военторга. Чернов ушёл на больничный, но его всё равно вызвали на объяснения.

А я в тот же день получила уведомление из суда: дело о разводе и разделе имущества принято к производству.

Вечером мы сидели с детьми на кухне. Сёма ел макароны прямо из большой миски, Аня листала объявления о подработке на лето, я разбирала очередную стопку копий.

— Мам, — спросил Сёма, — а папу посадят?

Я отложила бумаги.

— Не знаю. Это будут решать не мы.

— А звание заберут?

— Если докажут серьёзную вину, могут лишить и должности, и звания. Но нам с тобой сейчас важнее не это.

— А что?

Я посмотрела на него, потом на Аню.

— Чтобы мы не потеряли себя из-за его поступков.

Сёма помолчал.

— А домой он уже не вернётся?

Я взяла его за руку.

— Нет. Не вернётся.

Он кивнул. Грустно, но без прежнего ужаса.

И я поняла: самая страшная ночь уже позади. Впереди был суд, раздел, разговоры, деньги, экспертизы, боль, которая ещё будет возвращаться неожиданно и резко. Но теперь у этой боли были стены, дверь и замок.

А за дверью оставался человек, который сам выбрал предательство.