Глава 4

Я проснулась от ощущения, что кто-то пристально смотрит мне в лицо. Знаете это чувство? Когда ты ещё не открыл глаза, но кожей чувствуешь чужой взгляд, сверлящий тебе переносицу. В детстве я была уверена, что так смотрят монстры из шкафа. Потом, что так смотрит совесть. Оказалось – хомяк. Пушок сидел на подушке, в двух сантиметрах от моего носа. Его чёрные глазки-бусинки изучали меня с выражением крайнего неодобрения. Усы подрагивали. Зубы – два жёлтых резца, способных перегрызть всё что угодно – поблёскивали в утреннем свете. Он был похож на маленького рыжего инспектора, который явился с проверкой и остался крайне недоволен увиденным. Как он выбрался из клетки – загадка. Дверца вроде бы была закрыта. Хотя после вчерашнего дня я готова была поверить во что угодно: в телепортацию хомяков, в параллельные вселенные, в то, что моя жизнь – это чей-то плохо написанный сценарий, где сценарист решил навалить на главную героиню всё и сразу, просто потому что мог. – Пушок! – радостный вопль Сони заставил меня вздрогнуть. Она уже не спала, сидела на кровати, свесив ноги, и сияла так, будто увидела Деда Мороза лично. – Пушок пришёл тебя будить! Он умный! – Он наглый, – поправила я, осторожно беря грызуна в руки. Тот возмущённо пискнул, но сопротивляться не стал. Видимо, решил, что для первого утра хватит. Комната выглядела иначе, чем ночью. Тогда она казалась спасением: тёплой, мягкой, безопасной гаванью после шторма. Теперь, в сером утреннем свете, просачивающемся сквозь дорогие шторы, она выглядела тем, чем была: чужим пространством, в которое мы вторглись. Чужая кровать, чужое бельё, чужой воздух. Я посмотрела на телефон. Половина восьмого. Двадцать девятое декабря. Вчера в это время я ещё была женой. Сегодня я женщина без мужа, без денег, без крыши над головой, в чужой квартире, в чужой футболке, с хомяком в руках. Прогресс налицо. – Баба Вея, я хочу есть! – Соня уже прыгала на кровати, нарушая все возможные правила поведения в гостях. – И в туалет! И умыться! И есть! – Ты уже говорила про «есть». – Потому что я очень-очень хочу! Пушок тоже хочет. Правда, Пушок? Пушок промолчал. Видимо, берёг силы для более важных заявлений. Мы выбрались из комнаты и на цыпочках двинулись по коридору. Квартира была погружена в тишину, ту особенную утреннюю тишину, когда слышно, как оседает пыль на полках и тикают невидимые часы. Где-то в глубине, за закрытой дверью, спал хозяин всего этого великолепия. Или лежал без сна, глядя в потолок и проклиная тот момент, когда его угораздило выйти из машины и предложить помощь незнакомке с ребёнком. Я бы на его месте точно проклинала. Ванная нашлась легко, вторая дверь по коридору, как он и говорил вчера. Я толкнула её осторожно, словно ожидала увидеть внутри что-то криминальное. Ничего криминального не было. Был белый кафель, сияющий так, будто его полировали каждый час. Были хромированные краны, в которых отражалось моё помятое лицо. Были полотенца на подогреваемой стойке, пушистые и белые, как облака. И ничего больше. Ни зубной щётки, ни бритвы на раковине, ни мыла со следами использования. Стерильная, идеальная, безжизненная чистота. Как в операционной. Или в номере отеля, куда ещё не заселились гости. Этот человек здесь вообще живёт? Или только ночует, как перелётная птица? Мы умылись – Соня плескалась в раковине, как утёнок, разбрызгивая воду на зеркало и вообще на всё в радиусе метра. Я попыталась расчесать её волосы пальцами – расчёска, как и всё остальное, осталась в моей затопленной квартире. Получилось так себе. Но хотя бы не колтун. – Теперь есть, – объявила Соня, закончив водные процедуры. – Идём. Она потащила меня по коридору с уверенностью человека, который точно знает, куда идёт. Откуда в пятилетних детях эта уверенность? Они что, рождаются с внутренним компасом? Или просто ещё не научились сомневаться в себе? Кухня обнаружилась в конце коридора и на секунду у меня перехватило дыхание. Это была не кухня. Это была мечта. Огромное пространство, залитое светом из панорамных окон. Остров посередине – мраморная столешница, на которой можно было разделывать целого оленя, если бы кому-то пришло в голову этим заняться. Техника, которая стоила как моя месячная выручка: кофемашина, которой позавидовала бы моя кофейня, духовой шкаф с сенсорной панелью, похожей на пульт управления космическим кораблём, и холодильник размером с небольшую комнату. Я открыла этот холодильник больше из любопытства, чем из надежды и обнаружила внутри Сахару. Бутылка воды. Банка оливок с истекающим сроком годности. Засохший лимон, который, судя по виду, помнил ещё прошлый Новый год. Вот и вся еда успешного мужчины. Видимо, деньги счастья не приносят. И еды тоже. – А где каша? – Соня заглянула мне под руку. – Каши нет, малыш. – А где сосиски? – Сосисок тоже нет. – А что тут есть? Я посмотрела на лимон. Лимон посмотрел на меня. В его сморщенном жёлтом боку читался немой укор. – Тут есть вода. И… оливки. – Фу, – сказала Соня с чувством. – Я не люблю оливки. Наши пакеты. Точно. Мы же вчера привезли пакеты из супермаркета. Где они? Я нашла их в прихожей. Два пакета, аккуратно составленные рядом с чемоданом. Глеб вчера занёс всё сам, молча, не задавая вопросов. Молоко, хлеб, яйца, сосиски, макароны, масло. Маленькое сокровище, мой НЗ, моя провизия на чёрный день. Который, судя по всему, уже наступил и не собирался заканчиваться. Я вернулась на кухню и начала осваивать территорию. Тяжелая сковородка с биркой на ручке нашлась в нижнем шкафу. Её ни разу не использовали. Кастрюля то же самое, девственно чистая. Соль пряталась за батареей дизайнерских баночек со специями: розмарин, тимьян, куркума, что-то с непроизносимым названием. Все запечатаны. Все нетронуты. Декорации, а не приправы. Этот человек определённо не готовил. Никогда. Ни разу в жизни. Может, он питался солнечным светом? Или заказывал доставку трижды в день? Или его кормили восхищённые поклонницы, которые выстраивались в очередь с кастрюльками домашнего борща? Последняя мысль почему-то вызвала лёгкий укол раздражения. Глупость какая. Через пятнадцать минут на сковороде шкворчала яичница с сосисками. Я делала на троих, потому что это было правильно. Элементарная вежливость. Человек пустил тебя переночевать, меньшее, что ты можешь сделать – накормить его завтраком. К тому же он вчера предлагал чай. Значит, предполагал, что я буду пользоваться кухней. Значит, я в своём праве. Так я себя уговаривала, переворачивая сосиски на чужой сковороде. Соня сидела на высоком барном стуле, явно не предназначенном для детей и комментировала процесс. – Баба Вея, эта сосиска горит! – Она не горит, она жарится. – Она чёрная! – Она румяная. – Она чёрная и румяная одновременно! – Это называется «карамелизация». Так вкуснее. – Это называется «сгорела». Мама так не делает. Пять лет, а уже кулинарный критик. Страшно подумать, что будет в пятнадцать. Глеб появился в дверях кухни именно в тот момент, когда я раскладывала яичницу по тарелкам. Идеальный тайминг. Словно стоял за углом и ждал сигнала. Он выглядел иначе, чем вчера. Домашние штаны, футболка, босые ноги. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки. Совсем не похож на сурового владельца недвижимости, который вчера смотрел на разбитый бампер с выражением человека, готового к убийству. Сейчас он был похож на обычного мужика, которого разбудили запахом еды и который пытается понять, не галлюцинация ли это. – Доброе утро, – сказала я, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Идиотский румянец. Мне сорок пять лет, я не должна краснеть, как школьница, застуканная в чужом холодильнике. – Я тут… воспользовалась вашей кухней. Вы вчера предлагали чай, и я подумала… Приготовила завтрак. На троих. Если вы не против. Он молча смотрел на сковородку. На тарелки. На меня. На сковородку снова. – Кофе есть? – спросил он наконец. Кофе. Не «что вы тут делаете», не «кто вам разрешил», не «это моя кухня, убирайтесь». Просто – «кофе есть?» – Сейчас сделаю. Кофемашина оказалась проще, чем выглядела. Три кнопки, минимум философии. Через минуту я поставила перед ним чашку американо – чёрного, крепкого, без сахара и молока. Почему-то была уверена, что он пьёт именно так. Есть такие люди, глядя на которых сразу понимаешь: чёрный кофе. Никаких компромиссов. Мы завтракали втроём за огромным кухонным островом. Мраморная столешница была рассчитана человек на двенадцать: для званых ужинов, деловых встреч, чего угодно, только не для этого странного собрания из заспанного мужика, женщины в чужой футболке и пятилетки, которая болтала ногами в воздухе, потому что до пола не доставала. Соня вела светскую беседу за всех нас. – А вы знаете, что у хомяков зубы всё время растут? – спрашивала она, размахивая вилкой. – Поэтому им надо всё грызть. А если не грызть, то зубы вырастут большие-большие и хомяк не сможет есть. И умрёт. Так мама сказала. – Не знал, – Глеб отвечал коротко, но слушал. Или делал вид, что слушает. – А ещё у хомяков щёки как мешки. Туда можно засунуть много еды. Пушок однажды засунул целую морковку. Ну, не целую, а кусочек. Но большой. – Впечатляет. – А у вас есть хомяк? – Нет. – А кошка? – Нет. – А собака? – Нет. – А кто у вас есть? Глеб посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. – Никого, – сказал он. – Это грустно, – заключила Соня с той безжалостной честностью, на которую способны только дети. – Без животных скучно. Вам надо завести хомяка. Или хотя бы рыбку. Я хотела извиниться за неё, но Глеб вдруг усмехнулся – едва заметно, одним уголком рта. – Подумаю, – сказал он. Мы доели в относительной тишине. Соня допила молоко, оставив белые усы над губой. Пушок шуршал в своей клетке, которую я поставила у стены подальше от стола. Глеб методично уничтожал яичницу с сосисками, глядя в тарелку. Может, боялся, что если поднимет глаза, ему придётся вести разговор. – Вкусно, – сказал он, когда тарелка опустела. Одно слово. Но я почему-то обрадовалась ему больше, чем развёрнутой рецензии. – Спасибо. Это меньшее, что я могла сделать. За всё. Он кивнул. Встал, отнёс тарелку к раковине – сам, не оставил на столе, – и повернулся ко мне. – Какие планы? – Поехать в свою квартиру. Посмотреть, можно ли там жить. Потом… разберусь. – Логично. Вот и весь разговор. Ёмко и по существу. Общение с Глебом Сергеевичем напоминало переписку в рабочем чате: коротко, сухо, без смайликов. Впрочем, после вчерашнего словесного потока от Олега – про скуку, предсказуемость и недостаток страсти – эта немногословность была почти успокаивающей. Мы собрались за пятнадцать минут. Соня влезла в свою куртку, я в свою мятую, которая провела ночь на стуле и выглядела соответственно. Чемодан с Сониными вещами, пакеты с продуктами, переноска с Пушком. Всё наше имущество помещалось в одну не очень большую кучу. – Спасибо вам, – сказала я в дверях. – Правда. Вы нас очень выручили. – Не за что. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на нас. Не торопил. Не подталкивал к выходу. Просто ждал, когда мы уйдём. Вышло неловко. Он молча взял чемодан и понёс к лифту. Мы спустились втроём, и снова в зеркальных стенах отражалась странная компания: мужчина с чужим чемоданом, женщина с ребёнком и клетка с хомяком. У машины попрощались ещё раз. Он поставил чемодан в багажник, кивнул и ушёл обратно в подъезд. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я села в машину. Повернула ключ зажигания. Посмотрела в зеркало заднего вида на его подъезд. Вот и всё. Эпизод под названием «ночь у незнакомца» закончился. Можно вычеркнуть из памяти и никогда не вспоминать.