Глава 19. Мама

Мы едем к бабушке на метро.

Девочки вертят головами, рассматривают переходы, эскалаторы, людей. Лив всё время крутится, задирает голову вверх, пытаясь разглядеть своды станции. Эмма держится ближе ко мне, но тоже с интересом оглядывается. Я вижу, как они сравнивают – здесь и там, Москва и Ставангер. Пока не знаю, в чью пользу будет сравнение.

– Мам, а бабушка нас ждёт? – спрашивает Лив, когда мы выходим на улицу.

У меня ёкает сердце. Конечно, я безрассудно сорвалась сюда, конечно, я не продумала множество вещей. И конечно, мама вчера была в шоке, когда я ей позвонила и сказала, что я в России. Надо было её как-то подготовить.

Но я думала совсем не об этом. Сказала, что Лариса – её сестра и моя тётя – уехала на новогодние каникулы к своим детям на север. Так что моя мама сейчас одна в квартире. Она безумно рада, что мы составим ей компанию на этих каникулах.

– Ждёт, конечно, – отзываюсь я и выдавливаю улыбку. – Я ей позвонила вчера, сказала, что мы сегодня навестим её.

– А почему она не приехала к нам? Почему не встретила в аэропорте? – Эмма смотрит на меня. В её глазах снова читается подозрение, которое в последнее время слишком часто там появляется. – Почему мы сами едем?

– Потому что бабушке тяжело, – признаюсь. – У неё ноги болят.

– Ноги? – переспрашивает Лив, делая большие глаза. – А что с ногами?

– Артрит. Она с трудом ходит.

Девочки молчат. Лив смотрит на меня с сочувствием, Эмма – с недоверием. Но вопросов больше нет. Остальной путь проделываем быстро. Заходим в многоэтажку. Она выглядит чуть приличнее нашей. Вот только лифт здесь тоже не работает. Прямо подстава какая-то, честное слово.

Девочки вздыхают, но поднимаются без жалоб. Забавно, как быстро они смирились с тем, что приходится по лестнице топать. В этот раз хотя бы без тяжёлых чемоданов.

Выходим на шестом этаже. Находим дверь в квартиру тёти Ларисы. Я звоню три раза, как в детстве, когда приезжала сюда в гости. Были времена, когда я даже с ночёвкой оставалась вместе с дочками тёти Ларисы. Было весело.

У меня остались воспоминания только самые приятные об этом времени. Мы тогда так чудили. Вся квартира на ушах стояла.

– Иду-иду! – слышу из-за двери знакомый голос.

Сердце пропускает удар. Я не видела маму так давно. Мы созванивались, списывались, но этого мало. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Как к глазам невольно подкрадываются слёзы, и я с трудом проталкиваю их вглубь себя.

Дверь открывается.

Мама стоит на пороге. Маленькая, худенькая, с коротко стрижеными волосами, в свитере и домашних брюках. Морщины вокруг глаз стали глубже, но глаза – те же, внимательные, с прищуром, которым она смотрит на меня всю жизнь.

– Алина, – выдыхает она. – Дочка.

Я не выдерживаю и бросаюсь в её крепкие материнские объятия. Вдыхаю родной запах, такой же, какой помню из детства. Из глаз всё-таки срываются слёзы, но я уже не останавливаю их.

Оказывается, я соскучилась. Ужасно по ней соскучилась.

– Мам, – шепчу я. – Привет.

– Приехала, – она отстраняется, смотрит на меня, потом на девочек, которые стоят за моей спиной. – А это... это мои внучки? Боже. Как вымахали! А какими же крошечками вы были. Красавицы мои.

– Бабушка, – Лив подходит к ней первой.

Неуверенно, она ведь её совсем почти не знает. Говорит в этот раз по-русски, уже не вредничает. Моя мама обнимает её, гладит по голове. Потом переводит взгляд на Эмму.

– А ты, Эмма, какая большая стала. Совсем взрослая.

– Здравствуйте, бабушка.

Эмма подходит, позволяет себя обнять, но я вижу, как она напряжена.

– Проходите, проходите, – мама машет рукой. – Я пирогов напекла. С капустой, с яблоками. Вы же любите?

– Любим, – Лив уже вбегает в коридор. – А здесь пахнет, как у нас дома, когда мама печёт! Она вообще очень вкусно готовит!

Я улыбаюсь. Вытираю слёзы и иду за всеми. Сначала мы пьём чай с пирогами и болтаем о всяком-разном. В основном девочки рассказывают о своей учёбе, маме всё интересно. Она спрашивает и спрашивает. Я почти не участвую. Сижу, пью потихоньку чай, а мысленно возвращаюсь к Эспену.

Мама ведь наверняка спросит, как у нас дела. Стоит ли беспокоить её правдой? Или лучше просто промолчать. Сказать, что всё в порядке. Но она ведь узнает. Конечно. Она чувствует. Даже сейчас я ловлю на себе её взгляды.

Девочки перебираются в комнату, листают альбомы с фотографиями – мама достаёт все, что у неё есть. Лив громко смеётся над моими детскими снимками, Эмма молчит, но тоже рассматривает.

Я вызываюсь помочь маме мыть посуду. Точнее, отправляю её сидеть, а сама хозяйничаю на чужой кухне. Стою у раковины, смотрю на воду, которая течёт из крана, и понимаю, что мама ждёт, что я теперь расскажу о своей жизни.

Но что мне сказать? Я до сих пор не уверена. Заканчиваю с последней тарелкой и неловко устраиваюсь на табуретке напротив мамы.

– Рассказывай, – говорит она.

Я пожимаю плечами.

– Мам, да всё... – вздыхаю, кусаю губу и понимаю, что не могу врать. Просто не могу. – Я ушла от Эспена.

Она будто бы не удивляется. Кивает так, словно уверена была, что именно это я ей и расскажу. Ни капли сомнения в глазах. Да как она вообще могла понять по мне? Я же всё та же Алина, её дочь. Не может быть так заметно по мне, что я убита горем. Я ж стараюсь держаться.

Но, видимо, материнское сердце чувствует.

– Ушла? Что у вас случилось?

Пауза. Я слышу, как из комнаты доносится смех Лив. Как мама тяжело вздыхает. Как я нервно тереблю край скатерти. Поднимаю на маму глаза.

– Он изменил мне, – выдыхаю я.

– Ты… уверена? – она поднимает бровь.

– Мам, я видела. Я не слепая. Видела, как он обнимал другую женщину. Как она целовала его. И коллеги за спиной обсуждали, какой он... – я замолкаю, сглатываю. – В общем, всё ясно.

Настолько ясно, что я до сих пор на эмоциональных качелях катаюсь из разряда – правда или вымысел. Почему он категорично отрицает? Ведь норвежцы вообще к этому проще относятся. Если женщина хочет уйти, они не удерживают. Уважают её выбор.

А Эспен не хочет. Или не может. Я не понимаю. В этом вопросе он вообще ведёт себя нетипично. Не так, как принято у них в стране.

Мама как-то подозрительно долго молчит, что мне становится не по себе. Она так смотрит на меня, будто собирается ставить диагноз. Словно рассматривает рану, как в детстве, и думает, чем бы её помазать лучше, чтобы быстрее зажило.

– А он что говорит?

– Говорит, что ничего не было, – признаю, как есть. – Что она просто коллега, поблагодарила за помощь, поцеловала в щёку. Норвежский этикет.

– А ты не веришь.

– Я видела своими глазами!

– Глаза иногда обманывают, – мама кладёт руки на колени. – Особенно когда ты уже готова увидеть что-то плохое.

Ну нет. Я не хотела этого видеть. Я думала, что у нас идеальная семья. Я смотрю на маму, и мне хочется кричать, доказывать, что я не сошла с ума, что я не выдумываю и что я видела то, что видела.

Да ещё и у мамы такое выражение лица, будто она не на моей стороне. Это режет по живому. Я никак не ожидала, что в этом вопросе она займёт сторону Эспена. Он же для неё вообще всегда был непонятным человеком, а я… я же дочь.

– Алина. Возможно, ты ошибаешься. Когда я была у вас, я видела его трепетное отношение к тебе…

– Ты давно его не видела, мам, – перебиваю я прохладно. – С тех пор многое изменилось.

– Изменилось? – она наклоняет голову. – Что именно? Он перестал любить девочек?

– Нет, девочек он любит.

– А тебя?

Я молчу. Не знаю. Но даже если любит, это, видимо, не мешает ему изменять мне.

– Я видела его, Алина, – твёрдо произносит мама. – Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрел на тебя так, будто ты – солнце, которое светит для него одного. И я не думаю, что такой взгляд можно подделать.

Я отвожу глаза.

– Он сказал тебе, что не изменял, а ты… не веришь. Почему?

– Потому что... потому что я видела...

– Ты уже говорила.

Я сжимаю губы. Внутри всё клокочет.

– Знаешь, дочка, – мама откидывается на спинку стула. – Когда так любят, не изменяют. Я не знаю, что ты там видела, но если он говорит, что ничего не было – я бы ему поверила.

– Легко тебе говорить.

– Легко? – мама усмехается. – Думаешь, мне легко? Ты уехала за тридевять земель, вышла замуж за человека, которого я почти не знаю, родила детей в чужой стране. Я молилась за вас каждый день. И теперь ты приезжаешь и говоришь, что всё разрушено. Мне легко?

У меня ком в горле. Я пытаюсь сглотнуть его, но ничего не выходит.

– Он любит тебя, – повторяет мама. – А ты его морозишь. Приберут его к рукам, пока ты здесь – и пеняй на себя.

– Кто приберёт?

– Кто-нибудь. Ты же сама сказала – вокруг него женщины. А ты уехала. Оставила его одного. Что ты думаешь, он будет делать? Сидеть и плакать?

– Я не знаю, – шепчу я.

– А я знаю, – мама подаётся вперёд. – Он будет ждать, но не вечно. Никто не ждёт вечно.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Её слова бьют больнее, чем я ожидала.

– Я не могу вернуться, – говорю я. – Не могу делать вид, что ничего не случилось.

– А ты не делай вид. Разберись. Поговори с ним нормально, без криков. Но для этого нужно быть рядом, а не за тысячи километров. Для этого надо общаться, а не гордо вздёргивать подбородок и делать вид, будто ты сильная и тебе плевать на всё.

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю, – соглашается она. – Но я знаю одно: вы построили семью. Создали своё счастье. И разрушить его можно за один день. А построить заново – годы нужны. Если вообще получится.

– Я помню, как было у тебя, – вырывается у меня. – С папой. Ты тоже думала, что он любит. А он...

– Не надо, – мама резко перебивает меня. Я чувствую в её тоне боль. Старую, застарелую боль, которую она прячет глубоко. – Это было совсем по-другому.

– Почему же? Он тоже говорил, что любит, а сам...

– В его глазах никогда не было такой любви ко мне, как у Эспена к тебе. Никогда.

Я замираю.

– Никогда, – повторяет она. – Я знаю, что такое, когда тебя не любят. А ты... ты уходишь от мужчины, который смотрит на тебя так, будто ты его самое большое сокровище.

Боже… Почему опять так больно? Как же разобраться в этом клубке лжи и обмана? Я чувствую, что-то не так. Но я не понимаю… Теперь я только ещё больше запуталась. Разве изменяют, если любят?