Глава 15 · Лена

Его губы. Раньше они были моим единственным причалом, моим домом, в котором я пряталась от всех бурь мира. В моменты слабости я верила, что этот мужчина — моя крепость. Сейчас они ощущались как нечто инородное, склизкое и глубоко враждебное.

В первую секунду я просто оцепенела. Ступор был настолько глубоким, что легкие отказались делать вдох. Сознание будто раскололось: одна часть меня кричала от первобытного ужаса, а другая — холодная, отстраненная — фиксировала детали с пугающей четкостью. Резкий запах дорогого вина из его рта, тяжесть его тела, подавляющая мою волю, и этот приторный, удушающий шлейф духов Вики, который буквально въелся в его поры. Он пах ею. Он пах предательством.

Это не было примирением. Это был акт насильственного присвоения. Дима целовал меня так, будто пытался этим поцелуем задушить саму правду. Стереть Вику, стереть свою подлость, вытравить из памяти сегодняшний позор и превратить всё произошедшее в нелепый кошмар, который можно просто «переспать» и забыть к утру.

Отвращение поднялось из самых глубин, горячее и едкое, как соляная кислота. Меня едва не вывернуло прямо на него. Я собрала всю свою ярость, всю ту выжженную боль, что копилась месяцами, и рванула назад. Мои ладони уперлись в его широкую, липкую от пота грудь, и я оттолкнула его с такой силой, на которую, как мне казалось, я не была способна физически. Он пошатнулся, зацепив краем бедра угол комода.

— Пусти! — мой голос сорвался на хриплый, надсадный крик.

Как только Дима на секунду ослабил хватку, моя правая рука, ведомая чистым, первобытным инстинктом, взметнулась в воздух. Хлесткий, звонкий удар разорвал тишину комнаты. Моя ладонь горела так, будто я коснулась раскаленного железа, а его голова дернулась в сторону. На гладко выбритой щеке моментально проступил багровый след.

— Не смей… никогда не смей меня трогать своими грязными руками! — я отступила к стене, хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватало. — Ты что, совсем рассудок потерял? Я только что выставила из спальни сестру, которая скакала на тебе в моем халате, и теперь ты лезешь ко мне с поцелуями⁈ Ты вызываешь у меня тошноту, Заславский! Ты хуже любого животного! Тебе вообще знакомо слово «брезгливость»?

Дима стоял, тяжело дыша, его грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью рубашки. В его глазах, обычно таких расчетливых и спокойных, полыхал безумный коктейль из животного вожделения, ярости и какой-то нелепой, почти детской обиды. Он выглядел как человек, который окончательно запутался в лабиринте собственной лжи и теперь пытается пробить стены головой.

— А что мне делать, Лен⁈ — вдруг взревел он, и звук его голоса заставил стекла в рамах мелко задрожать. — Ты врываешься сюда как фурия! Ты крушишь всё на своем пути, ты бьешь женщину, которую я… — он запнулся, захлебнувшись словами, не в силах выговорить это вслух, — которую я выбрал! Ты ведешь себя так, будто ты святая мученица! Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Ты думаешь, я не чувствую этот ток между нами?

— Это не огонь, Дима! Это пепелище! — я кричала так, что в горле стало металлически-солоно, словно там разорвался сосуд. — Я приехала за ребенком своей сестры, потому что она — бездушная тварь! Вы стоите друг друга! О каком будущем ты мечтал с этой змеей, которая бросает трехлетнего сына в пустом детском саду ради того, чтобы прийти к тебе и примерять мои вещи⁈ Как ты можешь называть её матерью⁈ Как ты вообще можешь на неё смотреть после этого⁈

— Да заткнись ты! Заткнись! — Дима сгреб со столика пустой бокал и с силой швырнул его в стену рядом со мной. Стекло разлетелось мириадами сверкающих, острых брызг. — Не тебе меня судить! Ты хочешь правды? Ты хочешь поговорить о том, кто здесь на самом деле главный предатель⁈ Ты думала, я ничего не знаю? Думала, я слепой дурак, который будет вечно спонсировать твои похождения⁈

Он сорвался с места, бросился к рабочему столу и буквально вырвал из зарядки ноутбук. Его пальцы лихорадочно, с какой-то маниакальной, пугающей скоростью застучали по клавишам.

— Ты строишь из себя жертву! Кричишь о Соне! — он развернул экран ко мне, и его лицо исказилось в злой, торжествующей маске. — Смотри, Лена! Смотри на свою хваленую «чистоту», сука! Смотри, чем ты занималась, пока я впахивал как проклятый на наше будущее!

Я невольно подалась вперед, прикованная к экрану каким-то болезненным магнетизмом. Мои глаза расширились. На мониторе замелькали зернистые, сероватые кадры с камер внутреннего наблюдения.

Сначала — наша детская. Та самая комната с нежно-голубыми обоями, которую мы выбирали вместе целую неделю. В полумраке виден силуэт женщины. Спина, рост, осанка, цвет волос — всё было моё. Она наклоняется над кроваткой спящей Сони. Движения четкие, холодные, лишенные материнской нежности. Она что-то подсыпает из маленького пузырька в бутылочку со смесью, встряхивает её и дает ребенку. Малышка выпивает и затихает в тяжелом, неестественном сне. Женщина уходит, даже не поправив одеяло, просто гасит свет.

— Это ты говорила, что зашиваешься от усталости⁈ — голос Димы гремел прямо у моего уха, обжигая злобой. — Ты травила собственного ребенка снотворным, чтобы свалить из дома к своему хахалю⁈ Какого хрена ты оставляла её одну в пустой квартире⁈ А если бы она не проснулась, мразь⁈

Картинка сменилась. Холл какой-то дорогой, пафосной гостиницы. Женщина, одетая в мой любимый бежевый костюм от Max Mara, заходит в номер под руку с высоким широкоплечим мужчиной. Ее лицо скрыто полями шляпы, но походка, сумка, характерные жесты… это была я. Моя копия. Мой двойник. Следующий кадр — изнутри номера. Снято скрыто, будто из-за приоткрытой двери гардеробной. Тени тел, страстные объятия, поцелуи…

Мир вокруг меня начал медленно, со скрипом рушиться. Пол под ногами стал ватным, стены поплыли. Я смотрела на монитор, и у меня волосы шевелились на голове от ужаса. Это была не просто ложь. Это была дьявольски качественная, дорогая инсценировка. Я точно знала, что в эти дни я была дома, я буквально умирала от недосыпа, я плакала от бессилия, уткнувшись в спинку дивана, пока Соня капризничала… Но видео говорило об обратном. Оно кричало о моей чудовищной вине.

— Что, язык проглотила⁈ — Дима схватил меня за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули. — Это не я начал эту войну, Лена! Ты первая раздвинула ноги! Ты первая забила на нашу дочь ради мужика! Так какого хрена ты сейчас здесь устраиваешь этот дешевый цирк с пощечинами⁈ Ты сама во всем виновата! Ты довела меня до Вики! С ней мне хотя бы спокойно, она не кормит детей таблетками, чтобы убежать на случку!

Я смотрела на него в полном ступоре. Меня бил крупный, неуправляемый озноб. На мгновение мне стало по-настоящему страшно: а вдруг я действительно сошла с ума? Вдруг у меня психоз и провалы в памяти? Видео выглядело чудовищно реалистично.

Но тут же в голове, как вспышка молнии, всплыл голос воспитательницы: «Виктория не берет трубку». И победный, хищный блеск в глазах Вики в кафе. И те самые часы Димы на её селфи, которое она выложила «случайно».

Я поняла. Всё это время, пока я боролась за выживание в декрете, пока я выгорала дотла, они методично и расчетливо готовили этот капкан. Вика знала мой гардероб — она воровала мои вещи. Она знала, когда Димы нет дома.

Я медленно подняла глаза на Диму. Он стоял надо мной — мужчина, которому я доверяла больше, чем себе. И он верил в это. Он хотел в это верить, чтобы его собственная грязь на фоне моего «преступления» не казалась такой черной. Ему было жизненно необходимо сделать меня монстром, чтобы оправдать свое падение.

— Ты… — мой голос был едва слышным шепотом. — Ты действительно поверил, что это я? Ты прожил со мной шесть лет, Дима. Ты видел, как я рожала эту дочь, как я тряслась над каждой её царапиной. И ты действительно поверил, что я могу её травить?

— Видео не лжет, Лена! — рявкнул он, со всей силы ударив кулаком по дубовому столу. — Цифры и кадры не лгут! В отличие от баб, которые умеют только лить слезы и врать в глаза!

Я посмотрела на него с такой бесконечной, выжигающей изнутри жалостью, что он на мгновение осекся и замолчал, сбитый с толку моим взглядом.

— Ты не просто предатель, Дима, — тихо сказала я, выпрямляясь и чувствуя, как панический страх сменяется ледяной, звенящей пустотой. — Ты законченный идиот. Ты позволил им скормить себе эту дешевку, потому что тебе так было удобнее оправдать то, что ты трахаешь мою сестру. Тебе было нужно, чтобы я оказалась тварью, чтобы ты мог спать спокойно. Что ж, поздравляю. Ты получил то, что хотел.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла к двери.

— Куда ты⁈ Стой! — закричал он мне в спину, и в его голосе прорезалась паника. — Мы не закончили! Я заберу Соню, слышишь? Я отсужу её! С такими доказательствами тебе даже кошку не доверят, ты сгниешь в тюрьме за жестокое обращение!

Я не обернулась. Мои пальцы сжали холодную ручку двери. Теперь я знала, против чего я воюю. Это была не просто бытовая измена. Это была профессиональная, хладнокровная ликвидация моей жизни. И теперь мне нужен был не просто адвокат.

— Посмотрим, Дима, — прошептала я, выходя в холодный, пахнущий сыростью подъезд. — Посмотрим, чьи доказательства окажутся сильнее.

Я вышла на улицу, жадно хватая ртом сырой воздух. Вечер был пронизывающим, ветер шелестел сухой листвой, разгоняя её по асфальту, как стаю призраков. В ушах всё еще стоял крик мужа и звон разбитого бокала. «Идиот… какой же ты слепой идиот», — пульсировало в висках. Но за этой яростью прятался липкий страх. Кадры на ноутбуке были слишком качественными. Если он покажет их в суде, у меня не будет и тени шанса оправдаться.

Такси всё еще ждало у обочины, мигая «шашечками». Водитель, увидев мое бледное лицо и застывший взгляд, не проронил ни слова.

— К тому же адресу, — коротко бросила я, проваливаясь в кожаное сиденье.

Когда мы подъехали к дому Вики, во дворе царила мертвая тишина. Я поднялась на этаж и увидела тётю Наташу. Соседка стояла в дверях своей квартиры, плотно закутавшись в пуховую шаль. Вид у нее был крайне недовольный и усталый. Из-за ее юбки выглядывал заспанный, всклокоченный и подозрительно притихший Кирилл.

— Леночка, ну сколько можно-то? — проворчала женщина, поджимая губы. — Ночь на дворе, а Виктория твоя так и не объявилась. Телефон вне зоны, сообщения не доходят. Я, конечно, человек добрый, но мне отдых нужен, ноги к вечеру совсем не держат, а малец капризничал.

— Простите меня, тёть Наташ, — я порывисто выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от острой жалости к племяннику. — Я заберу его. Больше не побеспокоим. Извините.

Кирюша молча подошел ко мне и мертвой хваткой вцепился в подол куртки. В его глазах был такой взрослый, недетский страх брошенного существа, что мне захотелось взвыть. Его мать сейчас, скорее всего, зализывала раны после позора или строила новые козни, а её сын стоял здесь, ненужный ни ей, ни «благородному» Диме.

— Пойдем, малыш. Поедем к Сонечке, — прошептала я, подхватывая его на руки. Он был удивительно легким, почти невесомым.

Мы снова сели в такси. Машина медленно развернулась, шурша шинами по гравию. Я прижала Кирилла к себе, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Мы проезжали мимо темного сквера, когда яркий свет фар встречного автомобиля заставил меня зажмуриться.

— Притормозите на секунду, — вдруг приказала я водителю, заметив знакомый силуэт на обочине.

У края дороги, в тени столетних кленов, стоял массивный черный внедорожник с работающим двигателем. Переднее пассажирское окно было опущено наполовину.

Внутри горела тусклая, янтарная подсветка салона. На пассажирском сиденье сидела Вика.

Она сидела идеально ровно, закинув ногу на ногу, и спокойно курила, выпуская тонкую струю дыма в окно. На ее лице не было ни следа недавней истерики. Наоборот — на губах играла холодная, хищная полуулыбка. Она внимательно слушала мужчину, сидевшего за рулем.

Его лица я не видела — только массивный профиль и очень дорогие часы на запястье, которые блеснули, когда он постучал пальцами по рулю в такт какой-то мысли. Он что-то негромко, вкрадчиво говорил ей, и Вика согласно кивала. В какой-то момент он протянул руку и по-хозяйски провел по ее щеке — той самой, где должен был остаться след от моей руки. Вика даже не вздрогнула. Она лишь прищурилась, как сытая кошка, и что-то ответила, после чего мужчина коротко и очень сухо рассмеялся.

Это было похоже на встречу любовников. В их жестах сквозила такая ледяная уверенность, что мне стало физически душно.

— Поехали, — выдохнула я таксисту, когда внедорожник резко сорвался с места, взметнув ворох сухих листьев, и скрылся в темноте переулка.

Я смотрела в окно на мелькающие огни города, и внутри у меня всё просто переворачивалось от абсурда происходящего. Ещё полчаса назад эта женщина визжала в спальне моего мужа, изображая смертельную обиду и страсть, а теперь она как ни в чём не бывало сидит в машине с каким-то другим мужчиной.

«Боже, какая же она дрянь», — эта мысль жгла изнутри. У неё в садике забыт ребёнок, которого я сейчас везу на заднем сиденье такси, её только что выставили из чужой квартиры в одном халате, а она уже нашла себе новую компанию? На её лице не было ни тени раскаяния, ни беспокойства за сына. Только эта её вечная, приторная манера льнуть к очередному «покровителю».

Меня поразило, насколько быстро она переключилась. Вика вела себя так, будто никакой драмы в квартире Димы и не было, будто всё идёт по какому-то её особому плану. Она выглядела спокойной, даже довольной, пока этот мужчина что-то вкрадчиво ей шептал.

«Дима, ты просто слепец», — подумала я, глядя на спящего на моих коленях Кирилла. Мой муж разрушил нашу жизнь ради женщины, которая меняет мужчин как перчатки и забывает о существовании собственного сына, едва на горизонте появляется новая дорогая иномарка.

Я поняла одно: жалеть здесь больше некого. Дима сделал свой выбор в пользу этой фальши, и теперь мне нужно думать только о том, как защитить Соню и себя. И, кажется, маленькому Кириллу в этой новой «счастливой жизни» матери тоже места не нашлось.

Я крепче прижала к себе мальчика.

— Всё будет хорошо, малыш, — прошептала я в темноту салона. — Тётя тебя не бросит.

Я достала телефон и набрала сообщение Вячеславу: «Слава, извини за поздний звонок. Мне нужна твоя помощь. Дима показал мне видео… и ситуация гораздо серьезнее, чем мы думали. Завтра нужно всё обсудить».