Глава 12 · ЯРОСЛАВ

Я ушел.

Просто развернулся и ушел, потому что если бы я остался еще на секунду — я бы ее трахнул. Прямо там, на этом диване. Прямо в этом платье, которое я выбрал для нее, чтобы весь город смотрел и завидовал. Чтобы Князев сдох от бешенства.

И она бы не отказалась.

Я видел ее глаза, когда рассказывал про отца. Про мать. Про брата, который так и не родился. Она смотрела не с жалостью — с болью. Своей. Чужой. Она впитывает чужую боль как губка, эта женщина. И от этого ее хочется защитить. И разорвать на части одновременно.

Я зашел в свою спальню, закрыл дверь и прислонился лбом к холодной стене.

В штанах пульсировало так, что я мог бы забивать гвозди.

— Успокойся, — сказал я себе. — Успокойся, мать твою.

Не помогло.

Я прошел в ванную, встал под ледяной душ. Стоял, сжимая кулаки, пока вода не перестала казаться холодной. Пока кожа не пошла мурашками. Пока член не унялся.

Не унялся.

Потому что дело было не в члене.

Я выключил воду, насухо вытерся, натянул спортивные штаны. Вышел в спальню, сел на край кровати.

И перед глазами — она.

На приеме.

Я смотрел на нее весь вечер. Не мог оторваться. Она была как гребаный Йеллоустоун — рванувший на полную. Я думал, что знаю, что такое вулкан. Я объездил полмира, видел извержения. Но такого, чтобы баба в зеленом платье с голой спиной взорвала мое нутро к чертовой матери — никогда.

Она вышла из комнаты, и у меня отвалилась челюсть. Я, Громов, которого бабы раздевают глазами на каждом приеме, стоял и хлопал ртом, как выброшенная на берег рыба.

Платье. Изумрудное. Шелк. Текло по ней как вода, облепало каждый изгиб. Спина голая — вся, до самой задницы. И разрез. Господи, этот разрез. Когда она шла, я видел ее бедро. Гладкое, круглое, без единой складочки. И нога — длинная, от уха. Я представил, как провожу по этой ноге ладонью, от щиколотки вверх, сжимаю, притягиваю к себе…

— У тебя слюна течет, Ярослав Викторович, — сказала она тогда, и в глазах — смех.

— У тебя трусов нет, Дарья Андреевна, — ответил я.

— Я знаю, — она улыбнулась. Бесстыже. Дерзко. Как будто дразнила.

И я понял — она дразнит. Нарочно. Потому что хочет, чтобы я сорвался. Хочет посмотреть, что будет. Играет с огнем, маленькая дура. Не знает, что я сам — этот огонь.

Я прошел в гостиную. Свет не включал. Подошел к окну, уставился на ночной город.

В голове — она.

Как стояла в дверях, когда я уходил. С бокалом в руке, с голыми ногами, с заплаканными глазами. Я сделал ей больно. Рассказал правду. Не всю — часть. Достаточную, чтобы она поняла: я не рыцарь на белом коне. Я мститель. И она — просто оружие.

Она смотрела на меня, и в ее глазах была не ненависть. Не страх. Понимание. Она поняла, почему я такой. Она увидела во мне того мальчишку, который потерял всё. И это было хуже, чем если бы она плюнула мне в лицо.

— Ты спишь? — голос. Из коридора.

Я резко обернулся.

Она стояла в дверях гостиной. В том же шелковом халате, цвета топленого молока. Босиком. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза красные — плакала.

— Не сплю, — сказал я хрипло. — Заходи.

Она вошла. Медленно. Остановилась в метре от меня, скрестила руки на груди.

— Я подумала, — начала она тихо. — О том, что ты рассказал.

— И что? — я не двигался. Боялся, что если сделаю шаг — снесу все барьеры.

— Я хочу знать всё. Не часть. Всё. Как ты жил. Как выжил. Как стал тем, кем стал.

— Зачем тебе?

— Затем, — она подняла на меня глаза. В них не было жалости. Было что-то другое. Требование. — Я не могу быть просто оружием, Ярослав. Я не железка. Я живой человек. И если я иду в бой с тобой — я должна знать, за что мы воюем. До конца.

— Мы не воюем. Это моя война.

— А я — твой солдат, — она шагнула ближе. Запах. Корица. И под ним — что-то сладкое, пряное. Ее. — Солдаты имеют право знать, за кого они убивают.

Я сжал челюсть.

— Ты не будешь убивать. Ты будешь просто… быть.

— Быть рядом? — она усмехнулась. — Стоять и улыбаться, пока ты рушишь жизни?

— Их жизни. Тех, кто разрушил мою.

Она замолчала. Смотрела. Потом протянула руку и коснулась моей щеки. Ладонь — горячая, мягкая. Я замер. Не дышал.

— Ты не злой, — сказала она тихо. — Ты раненый. И прячешь боль за сталью. Но сталь ржавеет, Ярослав.

— Не ржавеет, — я перехватил ее руку. Сжал пальцы. Аккуратно. Боялся сломать. — Моя — из вольфрама.

— Вольфрам плавится, — она не отнимала руку. Смотрела прямо в глаза. — При высокой температуре.

— Ты — мой Йеллоустоун? — спросил я.

— Может быть, — она улыбнулась. Грустно. — А ты — моя катастрофа.

Я не выдержал.

Притянул ее к себе. Одной рукой за талию, другой — за затылок. Впился в ее губы. Не нежно. Не спрашивая разрешения. Как в последний раз.

Она ответила.

Господи, как она ответила.

Не робко, не стеснительно. А с такой же жадностью. Вцепилась в мои плечи, прижалась всем телом. Я чувствовал ее грудь через тонкий шелк, ее бедра, ее живот. Она горела. Я горел.

Я толкнул ее к стене, прижал, вжался бедрами. Она выгнулась, застонала мне в рот. Этот стон чуть не убил меня. Я хотел содрать с нее этот чертов халат. Хотел войти в нее прямо здесь, стоя, без прелюдий, без слов. Хотел, чтобы она кричала. Чтобы весь дом слышал. Чтобы Князев, если он вдруг шпионит за нами, сдох от бешенства.

Но я оторвался.

Силой. Сцепив зубы до скрежета.

— Не сейчас, — выдохнул я ей в губы. — Не так.

— Почему? — ее голос дрожал. Глаза — расширенные зрачки, губы припухшие. — Ты же хочешь.

— Хочу, — я прижался лбом к ее лбу. Закрыл глаза. — Хочу до зубовного скрежета. До хруста в суставах. Но сначала… Сначала ты узнаешь правду. Всю. А потом решишь.

— Что решить?

— Хочешь ли ты быть с чудовищем.

Она молчала. Я чувствовал ее дыхание — частое, горячее. Ее пальцы сжимали мою футболку. Потом она выдохнула.

— Хорошо, — сказала тихо. — Рассказывай.

Я открыл глаза. Посмотрел на нее. В темноте гостиной, при свете далеких окон, она была прекрасна. Растрепанная. Взволнованная. Моя. Пока еще не моя, но уже.

— Идем, — я взял ее за руку. — Я отвезу тебя в одно место.

— Сейчас? — она удивилась. — Три часа ночи.

— Сейчас, — я уже тащил ее в прихожую, накидывая на плечи пиджак. — Ты хотела знать правду. Увидишь ее своими глазами.

— Ярослав, дай мне хотя бы одеться! — она вырывалась, но не сильно. Я чувствовал — она хочет. Хочет знать. Хочет быть со мной. Даже если боится.

— Не надо, — я остановился, посмотрел на нее. В халате, босую. — Так и поедем. Чтобы ты чувствовала. Каково это — быть уязвимой. Как чувствовал себя я. Каждый гребаный день последних двадцати лет.

Она сглотнула. Но не отказалась.

Мы вышли из пентхауса. Спустились в лифте. Сели в машину. Я вел сам — не хотел, чтобы кто-то слышал наш разговор.

— Куда мы едем? — спросила она, когда мы выехали на набережную.

— На старый завод. Где мой отец работал. Который Князев отжал.

Она замолчала. Смотрела в окно на ночной город. Потом положила свою ладонь на мою — ту, что лежала на рычаге коробки передач.

— Я с тобой, — сказала просто.

И от этих слов у меня сжалось сердце.

Я ехал и думал: «Громов, ты идиот. Ты впускаешь ее туда, куда никого не впускал. Ты показываешь ей свои шрамы. Ты даешь ей оружие против себя».

И другая мысль: «Если она не уйдет после этого — она моя. Навсегда».

Мы подъехали к заброшенной территории. Я заглушил двигатель, вышел из машины. Она — следом, босиком по асфальту, в халате на холодном ветру.

— Ты замерзнешь, — сказал я, снимая пиджак и накидывая ей на плечи.

— А ты? — спросила она.

— А я привык.

Мы пошли. Я вел ее через темные цеха, где когда-то кипела жизнь. Сейчас — только тишина, запах ржавчины и сырости.

— Здесь, — я остановился у стены, на которой когда-то висела фотография отца. Ее давно сняли, остался только квадрат более светлой краски. — Здесь он работал. Директор завода. Построил это место с нуля. А Князев — старый хрыч — отобрал. Подделал документы. Купил судью. Отец не выдержал.

— А мать? — тихо спросила она.

— Мать словила нервный срыв, — сказал я жестко. — Не сразу. Через несколько лет. Она не смогла пережить потерю мужа и ребенка. Ее поместили в клинику. Я навещал ее каждый месяц, она меня узнавала. Потом смогла встать на ноги. Но прежней уже не стала.

Даша молчала. Я чувствовал — она плачет. Тихо, без звука. Но плечи дрожат.

— Я выжил, потому что пообещал себе, — продолжил я, глядя в пустоту. — Уничтожить Князева. Не просто бизнес. А всё. Репутацию. Семью. Наследников. Чтобы он умер в нищете и одиночестве.

— И ты готовился много лет, — прошептала она.

— Да, много лет, — кивнул я. — Собрал империю. Выучился. Ждал. И дождался. Его сын — идиот. Князев-старший стар и болен. Самое время.

— А я? — она повернулась ко мне. В темноте ее глаза блестели. — Я была просто пешкой в этой игре?

— Сначала — да, — сказал я правду. — Ты была ключом. Ты — сноха, которую старик любит. Ты — женщина, из-за которой идиот Руслан теряет голову. Ты была идеальным оружием.

— А теперь? — спросила она.

Я взял ее лицо в ладони. Смотрел долго. Впитывал каждую черточку.

— А теперь, — сказал я, — ты — единственная причина, по которой я хочу не только разрушать. Но и строить. С тобой.

Она не ответила. Просто встала на цыпочки и поцеловала меня сама.

Нежно. Медленно. Со вкусом.

Я обнял ее, прижал к себе, уткнулся носом в ее волосы. Вдохнул. Корица. Сон. Жизнь.

— Ярослав, — прошептала она мне в грудь.

— Что?

— В постель сейчас нельзя. Я знаю. Ты прав. Сначала — всё рассказать. Чтобы не было обмана.

— Да, — выдохнул я. — Потому что если я пересплю с тобой, а ты потом узнаешь что-то, что я утаил — ты меня возненавидишь.

— Не возненавижу, — она подняла голову. — Но доверять перестану. А без доверия ничего не будет. Ни бизнеса. Ни… нас.

Я усмехнулся.

— Умная женщина, — сказал я. — Слишком умная для такого урода, как я.

— Не урод ты, — она провела пальцем по моей щеке. — Раненый зверь. Но зверей лечат, Ярослав. Им нужна забота и… правильная рука.

— И ты — правильная рука? — спросил я.

— Я — ветеринар, — она улыбнулась. — Который не боится укусить в ответ.

Я рассмеялся. Впервые за много лет — не дежурно, не для протокола. А по-настоящему. От души.

— Поехали домой, — сказал я, обнимая ее за плечи. — Там нас ждет кот. И чизкейк. А завтра — тяжелый разговор. Я расскажу тебе всё. Каждую деталь. Каждую грязную тайну Князевых.

— А потом? — спросила она.

— А потом — ты решишь, — я открыл ей дверь машины. — Остаться или уйти.

— Я уже решила, — она села в салон, запахнулась в мой пиджак. — Я остаюсь.

Я сел за руль, завел двигатель. Посмотрел на нее — босую, в моем пиджаке, с растрепанными волосами. Самую красивую женщину из всех, что я видел.

— Даша, — сказал я.

— М?

— Ты пахнешь корицей. И это сводит меня с ума. Но я потерплю. Ради тебя.

— Ради нас, — поправила она.

— Ради нас, — кивнул я.

Мы выехали с территории старого завода. Я вел машину одной рукой, второй держал ее ладонь. Она сжимала мои пальцы в ответ.

Впереди была ночь. А потом — утро. И тяжелый разговор. Но я знал — мы справимся.

Потому что Йеллоустоун не взрывается просто так. Он копит силу годами. И когда взрывается — меняет всё вокруг.

Даша изменила меня.

А теперь — изменит всё остальное.