Глава 14 · ДАША

Остаток дня прошел как в тумане. Мы вернулись в пентхаус, и Громов заперся в своем кабинете, не проронив ни слова. Я бродила по огромной гостиной, как неприкаянный дух, пиная шкуру белого медведя и размышляя о превратностях судьбы.

Казимир, чувствуя мое настроение, терся о ноги и требовал еды. Я насыпала ему корм премиум-класса (Громов заказал целую гору, прочитав где-то, что персы склонны к мочекаменной болезни), и кот, утробно урча, принялся за трапезу. Хоть у кого-то жизнь налаживалась.

Ближе к вечеру я не выдержала. Надела его халат, висевший в ванной (огромный, махровый, пахнущий им), и пошла на штурм кабинета. Дверь оказалась незаперта.

Ярослав сидел в полумраке, перед включенным ноутбуком. На экране мелькали какие-то сканы старых документов, писем. На столе стояла почти пустая бутылка виски и один стакан.

— Пришла добить? — хрипло спросил он, не поднимая головы.

— Пришла спасать, — я села на подлокотник его кресла. — Рассказывай. Что ты узнал? Что за «другие люди»?

Он молча подвинул ко мне ноутбук. Я вгляделась в экран. Письма двадцатилетней давности. Переписка между Виктором Князевым и неким Аркадием Вольским — компаньоном моего свекра в те годы. Из писем следовало, что именно Вольский разработал схему по рейдерскому захвату завода отца Громова. Князев был против, о чем свидетельствовали его письма с просьбами «остановить это безумие». Но Вольский надавил, угрожая расправой над семьей Князева.

— Вольский, — прочитала я фамилию вслух. — Кто это?

— Человек, который сейчас занимает пост заместителя министра промышленности, — глухо ответил Громов. — Князев дал мне эти письма. Оригиналы. Сказал, что хранил их как страховку, но боялся обнародовать. Вольский стал слишком влиятельным.

— И что ты будешь делать? — спросила я тихо.

— Не знаю, — он потер лицо ладонями. — Я готовился к войне с Князевым. Я знал его слабые места, знал его бизнес. А это… Это рыба покрупнее. У меня нет на него компромата, кроме этих писем, а они — всего лишь слова.

Я взяла со стола стакан с виски и сделала большой глоток. Поморщилась, но огонь внутри разгорелся, проясняя мысли.

— Слушай, — я повернулась к нему. — Ты купил двадцать процентов бизнеса Князева, чтобы досадить старику и разорить Руслана. Так?

— Так, — он кивнул.

— Но теперь Руслан тебе не враг. Вернее, он враг, но мелкий. Главный враг — Вольский. А Князев-старший — твой союзник. У него есть информация, у тебя есть ресурсы и злость. Используй бизнес Князева не для того, чтобы его разрушить, а для того, чтобы подобраться к Вольскому.

Громов поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты сейчас предлагаешь мне объединиться с человеком, которого я ненавидел двадцать лет? — в его голосе звучало недоверие.

— Я предлагаю тебе использовать его, как ты используешь меня, — я пожала плечами. — Только на этот раз это будет честная сделка. Ты помогаешь ему обелить имя и спасти остатки бизнеса от Руслана, он помогает тебе добраться до Вольского. Или ты хочешь просто сидеть и жалеть себя?

Он вдруг резко встал, опрокинув кресло. Я вскочила, испугавшись его порыва. Но он не был зол. Он смотрел на меня с каким-то диким, первобытным восторгом.

— Ты ненормальная, — выдохнул он. — Только что пережила развод, скандал, стала пешкой в чужой игре, а теперь предлагаешь план мести федеральному чиновнику? Кто ты такая, Дарья Воронцова?

— Я искусствовед, — я гордо вскинула голову. — И я умею видеть композицию. А в вашей истории, Ярослав Викторович, явно не хватает главного героя. То есть героини. Меня.

Он засмеялся. Впервые за все время — не сдержанно, не едко, а открыто, заразительно. Смех разнесся по кабинету, отражаясь от стен.

— Черт с тобой, — сказал он, отсмеявшись. — Будем воевать с Вольским. Но у меня есть одно условие.

— Какое? — я напряглась.

— Ты перестанешь таскать мой халат, — он шагнул ко мне, и его взгляд стал темнеть. — Потому что, когда ты в нем, да еще и с голыми ногами, я не могу думать ни о каком Вольском. Я могу думать только о том, как сильно хочу сорвать его с тебя.

Я замерла, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он стоял так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах виски и его собственный, мускусный, сводящий с ума.

— А если я не хочу переставать? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

— Тогда, — его голос упал до низкого, вибрирующего шепота, — пеняй на себя.

Он протянул руку и медленно, очень медленно, потянул за пояс халата. Ткань распахнулась, и я осталась стоять перед ним в одном тонком шелковом неглиже, которое надела под халат. Его взгляд скользнул по моей шее, ключицам, задержался на груди.

— Красиво, — выдохнул он. — Очень красиво. Я думал, ты не придешь сама. Думал, будешь держать оборону до конца.

— Я устала обороняться, — честно ответила я. — Я устала быть правильной. Я хочу быть… твоей. Если ты все еще этого хочешь.

Вместо ответа он подхватил меня на руки и понес в спальню. В свою спальню. Огромную, с кроватью, на которой могло бы разместиться небольшое войско. Он уложил меня на черные шелковые простыни и навис сверху, опираясь на локти.

— Ты понимаешь, что пути назад не будет? — спросил он, заглядывая мне в душу своими янтарными глазами. — Сейчас ты моя деловая партнерша. После — будешь моей женщиной. Со всеми вытекающими. Ревность, скандалы, мой дерьмовый характер.

— Я люблю скандалы, — улыбнулась я, обвивая его шею руками. — А твой дерьмовый характер я как-нибудь переживу. Тем более что у меня есть секретное оружие.

— Какое? — он приподнял бровь.

— Казимир, — хихикнула я. — Он тебя уже обожает. Если ты меня обидишь, он нагадит тебе в ботинки.

Громов расхохотался. А потом наклонился и поцеловал меня. И в этот раз в поцелуе не было ни горечи, ни отчаяния. Только голод. Дикий, всепоглощающий голод двух людей, которые слишком долго были одни.

И когда его руки начали исследовать мое тело, когда его губы прошлись по моей шее, оставляя влажную дорожку, я поняла, что сделка закончилась. Началась настоящая жизнь. И пусть весь мир катится к чертям. У меня теперь есть он. А у него — я. И толстый рыжий кот, который в эту самую минуту скребся в дверь спальни, требуя, чтобы его пустили на кровать. Потому что узурпировать хозяйскую постель — это святое. Даже для войны.