Глава 5 · ЯРОСЛАВ

Я дал ей сутки.

Глупо. Я никогда не даю людям сутки. Я даю минуту на размышления и три секунды на исполнение. Но ей я дал сутки. Потому что самому нужно было время проветрить башку от ее запаха.

Она ушла. Хлопнула дверью моего кабинета так, что секретарша подпрыгнула. А я остался сидеть и смотреть на пустое кресло, где она только что сидела, закинув ногу на ногу. Кожа кресла еще хранила тепло ее тела. Я провел по ней ладонью — глупо, по-идиотски, как мальчишка, который дорвался до первой юбки.

Да что ж такое?

Я встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Город внизу жил своей жизнью. Люди куда-то бежали, машины ползли в пробках, над крышами висела серая пелена облаков. И посреди всего этого — она. Дарья. Которая сейчас, наверное, едет домой, сжимая в руке мою визитку, и думает, соглашаться или нет.

Согласится.

Куда она денется? Она — воин. Я таких за версту чую. Тихие, уютные женщины не выходят к незнакомым мужикам в одном пледе с горящими глазами. Тихие, уютные женщины не отправляют свекру скриншоты любовницы. Тихие, уютные женщины не смотрят на мужчину так, будто хотят его сожрать. Или быть сожранными.

А она смотрела.

Я видел этот взгляд. Когда она вошла в кабинет — вся в красном, как пожарная машина, как вызов, как пощечина. Пальто распахнуто, платье обтягивает каждый изгиб, а под платьем — кружево. Я заметил. Я всегда замечаю такие вещи. Не потому что я озабоченный кобель, а потому что детали решают всё. А деталь в виде кружевного бюстгальтера, который едва сдерживал ее грудь, решала сейчас слишком многое.

Черт.

Я отошел от окна, прошелся по кабинету. Взял со стола тяжелую бронзовую печать — пресс-папье, подарок от китайских партнеров. Покрутил в пальцах. Положил. Не помогло.

Перед глазами стояла она.

Как она села. Нога на ногу. Медленно, со вкусом, зная, что делает. Юбка чуть задралась, открывая колено. Гладкое, круглое, без единого изъяна. И моя ладонь вдруг вспомнила, как это — скользить по шелковой коже. От щиколотки вверх. Через икру. Вокруг коленки. Дальше — выше, туда, где бедро становится горячим и мягким, где кожа — не шелк уже, а атлас, нагретый солнцем. Чувствительный, черт возьми. Каждый миллиметр живой, горячий, дрожащий.

Выше. Чтобы Даша покрылась мурашками, вспыхнула, позволив пунцовым яблочкам расцвести на шеках. Чтобы дыхание сбилось

Я сглотнул. Горло пересохло, будто километр по пустыне бежал.

Выше — там, где уже не кожа, а запретная зона. Где кружево — эта ее слабость, которую она даже не пытается скрыть. Боже, какое кружево? Черное? Белое? А может, красное, под цвет платья? И зачем я об этом думаю? Зачем?

Да что же это за баба такая, господи?

Я не религиозный. В бога не верю. Но в этот момент я готов был молиться, чтобы она согласилась. И проклинать все на свете, потому что если она согласится, я не смогу держать дистанцию. Я это знаю. Я себя знаю. Я — человек, который берет то, что хочет. А я хочу ее. Не как деловую партнершу. Не как ключ к бизнесу Князева.

Как женщину.

Чтобы усадить на этот гребаный стол. Разбросать все бумаги к чертям собачьим. Встать между ее коленей — широко, властно, не оставляя пространства для сомнений. Взяться за подбородок, задрать ее лицо к себе и поцеловать. Не нежно, нет. Так, чтобы она застонала. Чтобы выгнулась дугой, вцепилась ногтями мне в плечи. Чтобы прижалась всей собой — этой своей грудью в пуш-апе, которая не дает мне покоя уже вторые сутки. Чтобы кружево зашуршало под моими пальцами. Чтобы я почувствовал ее дыхание у себя на губах. Чтобы она стала покорной тигрицей, что ластится к самому сильному самцу, но готова выпустить когти в любой момент — и располосовать его к чертям собачьим на мочалку.

Я нервно сглотнул и тряхнул головой. Зло. Резко. Как боксер после пропущенного удара.

— Твою мать, Громов, — прорычал я в пустоту. — Ты чего? Совсем сдурел, берега попутал?

Надо работать. Работа — это то, что у меня получается. Работа — это то, что приносит деньги и власть. А эта баба… эта баба приносит только головную боль и тяжесть в паху.

Я сел за стол, открыл ноутбук. Экран засветился, отражая мое лицо — хмурое, с заострившимися скулами, с глазами, в которых плескалось что-то дикое. Не мое выражение. Чужое. Опасное.

Сосредоточиться.

Отчеты по слиянию. Цифры. Показатели. Я начал вбивать данные в таблицу, проверять контракты, править пункты. Рука бегала по мышке, глаза сканировали строчки, но мозг… мозг был далеко. Он был там — в том самом моменте, где моя ладонь ползет по ее бедру, а она не отталкивает, а наоборот — придвигается ближе.

— Да твою ж мать! — рявкнул я и с силой стукнул кулаком по столу.

Бронзовая печать подпрыгнула и с глухим стуком упала на пол.

В дверь тут же постучали.

— Ярослав Викторович, с вами всё в порядке? — голос секретарши, испуганный и подобострастный.

— Вон! — заорал я.

Шаги за дверью поспешно удалились.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза и просто сидел, пытаясь выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как на йоге, которую я презираю. Не помогает.

В кармане завибрировал телефон. Я достал, глянул на экран. Мать.

Звонит всегда вовремя. Как чувствует, когда мне хреново.

— Да, мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ярослав, у тебя голос какой-то… — голос матери — мягкий, с легкой хрипотцой, всегда узнает, когда я не в себе. — Взвинченный. Нервный. Что случилось?

— Всё нормально, мам. Работа.

— Не ври мне. Я тебя родила, я тебя насквозь вижу. Это из-за бабы?

Я промолчал. Потому что врать матери я не умею. А говорить правду — не хочу.

— Ярослав, — мать вздохнула. — Ты же у меня мужик. Взрослый. А ведешь себя как пацан, которому девчонка на дискотеке отказала. Если нравится — иди и бери. Чего ты мучаешься?

— Мам, всё сложно.

— Что сложного? Она живая? Ноги-руки на месте? Глаза красивые? — мать говорила с такой интонацией, будто я собирался купить подержанную машину, а не знакомиться с женщиной.

— Красивые, — вырвалось у меня.

— Ну и дурак. — Мать вздохнула. — Ладно, позвоню позже. Ты только это… не загоняйся. Бабы — они как огонь. Можно обжечься, а можно согреться. Главное — руку не суй куда не надо.

Она отключилась. Я уставился в потолок.

Мать права — я веду себя как идиот. Я — Громов. Я беру то, что хочу. А я хочу ее. И плевать на бизнес, на Князева, на условия договора. Хочу просто трахнуть эту женщину так, чтобы она неделю ходить не могла. А потом еще раз. И еще.

Телефон звякнул снова. Сообщение от помощника: «Досье на Воронцову Д. А. готово. Сбросить на почту?»

— Умница, — буркнул я, набирая ответ: «Да. И букет ей отправь. Розы. Красные. Двадцать одну».

Отправил. Потом подумал и удалил сообщение. Розы — это пошло. Она не из таких. Не из тех, кто тает от цветов.

Черт, а из каких она?

Я подошел к мини-бару в углу кабинета. Рука потянулась к бутылке виски. Дорогой, тридцатилетний, выдержка в дубовых бочках. Именно то, что нужно, чтобы залить этот пожар в штанах и в голове.

Я налил на два пальца в стакан. Взял в руку. Посмотрел на янтарную жидкость. Понюхал.

Запах.

Он пахнет торфом, дымом и чем-то сладким. Совсем не так, как она. У нее запах — корицы, сна и опасности. Виски не перебьет этот запах. Виски его только подчеркнет.

Я поставил стакан на стол. Открыл холодильник под баром, достал бутылку с водой. Минералка, без газа. Налил полный стакан. И выпил залпом. Холодная вода обожгла горло, растеклась по пищеводу, ударила в желудок.

Не помогло.

Всё равно она стояла перед глазами. Закинутая нога. Колено. Бедро. Кружево.

— Может, ледяной душ? — спросил я себя вслух.

В кабинете душа не было. Надо спускаться в спортзал, который на сорок первом. Или ехать домой. Но дома — огромная пустая квартира с холодными стенами и идеальным порядком. Туда не хотелось.

Я сел обратно за стол, открыл досье на нее. Пробежал глазами. Родилась в Петербурге. Окончила академию художеств. Работала в музее. Потом вышла замуж за Князева и уволилась — «по семейным обстоятельствам». Хобби: театр, живопись, верховая езда. Любит джаз и старые фильмы.

Не пьет. Не курит. Детей нет.

Ни одного любовника за последние пять лет. С ума сойти. Пять лет без мужика? Князев ей изменял направо и налево, а она — никого.

Почему?

Я захлопнул ноутбук.

Потому что она верная. Потому что она — из тех редких дурынд, которые верят в любовь до гроба. Потому что ждала, что он одумается, что всё наладится. А он не одумался.

И теперь она — моя.

Не в том смысле, что купленная. А в том, что свободная. Раненая. Злая. Готовая рвать глотки. И я хочу, чтобы она рвала их рядом со мной.

В голове снова всплыла картинка: она на моем столе. Юбка задралась. Я между ее ног.

— Работай, Громов, — сказал я себе сквозь зубы. — Хватит сопли разводить.

Я взял телефон, набрал номер начальника службы безопасности.

— Слушаю, Ярослав Викторович.

— К завтрашнему утру подготовь квартиру на Котельнической. Мою. Пентхаус. Чтобы там было всё — продукты, чистое белье, полотенца, женская косметика. Хорошая. Дорогая. И чтобы в спальне были свечи.

— Свечи? — переспросил начальник безопасности таким тоном, будто я попросил его достать живого динозавра.

— Ты глухой? Свечи. Ароматические. Чтобы пахло корицей.

— Понял. Корица. А больше ничего?

— Да, — я помолчал. — Купи кружевное белье. Размер — не знаю. Пусть девушки из отдела кадров подберут. Второй. Или третий. На вид — второй. Но упругий. Пусть возьмут несколько вариантов.

На том конце повисло молчание.

— Ярослав Викторович, вы уверены? — осторожно спросил начальник безопасности. — Это не совсем… в рамках наших обычных поручений.

— В моей компании нет слова «не уверен». Выполнять.

Я бросил трубку.

Откинулся в кресле и закрыл глаза.

Корица. Свечи. Кружево. Дарья.

Я представлял, как она войдет в пентхаус. Как снимет это дурацкое красное пальто. Как останется в платье, которое я хочу содрать с нее зубами. Как посмотрит на меня — с вызовом, с ненавистью, с тем самым огнем, который я хочу раздуть в пожар.

И я знал — завтра она придет.

Потому что она — воин. А воины не сдаются. Они ищут союзников, даже если эти союзники опаснее врагов.

Я улыбнулся. Впервые за сегодня. Улыбнулся темной, хищной улыбкой.

— Завтра, Дарья, — прошептал я в пустоту. — Завтра ты сделаешь шаг. А я сделаю всё остальное.

И плевать, что это неправильно.

И плевать, что это нарушит все мои правила.

Правила создают слабаки. А сильные создают новые правила.

Ярослав Громов только что придумал для себя новое правило.

Оно называлось — Дарья.