Глава 10

Восемь месяцев спустя Городской суд встретил меня знакомым запахом старого дерева и канцелярской пыли. Я шла по коридору в сопровождении Киры Львовны, и каждый мой шаг эхом отдавался в высоких потолках. Сегодня был последний день процесса – оглашение приговоров. – Готовы? – спросила адвокат, остановившись у дверей зала. – Готова, – кивнула я, хотя внутри всё сжималось от напряжения. За эти месяцы я успела привыкнуть к судебным заседаниям, к холодным взглядам подсудимых, к бесконечным вопросам прокурора и адвокатов. Но сегодня всё заканчится. Зал был переполнен. Журналисты, родственники, любопытные. Я заняла своё обычное место в первом ряду, рядом с отцом, который прилетел специально на приговор. Гранкин сидел в клетке, по-прежнему спокойный. Рядом с ним – Дмитрий Вайновский, заметно похудевший. В соседней клетке находился Алексей, подавленный и избегающий взглядов. Мария же была на скамье подсудимых – ей как активно раскаявшейся разрешили это. Она несколько раз пыталась поймать мой взгляд, но я отворачивалась. – Встать, суд идёт! – объявил секретарь. Судья Воронцов, пожилой мужчина с седой бородой, вошёл в зал. За три месяца процесса я успела понять – он справедливый, но жёсткий. – Именем Российской Федерации, – начал он торжественно. – По делу о мошенничестве в особо крупном размере, организации преступного сообщества и других преступлениях… Он начал зачитывать приговор. Сначала Гранкину: – Виктор Львович Гранкин признается виновным по статье 210 части 4 УК РФ – организация преступного сообщества, по статье 163 части 4 – вымогательство в особо крупном размере… Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на восемнадцать лет в исправительной колонии особого режима. Гранкин даже не дрогнул. Только слегка кивнул, словно ожидал именно такого исхода. – Дмитрий Викторович Вайновский… двенадцать лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима. Дмитрий побледнел и судорожно схватился за решётку клетки. – Алексей Владимирович Рогожин… шесть лет лишения свободы в исправительной колонии общего режима с учётом сотрудничества со следствием. Я почувствовала странную пустоту. Шесть лет. Когда он выйдет, Тае будет девятнадцать. Взрослая девушка, которая, возможно, даже не захочет знать и видеть своего отца. Стоило ли счастье дочери, и даже своё собственное, всего этого, Лёша? Какой же ты дурак, мягко говоря. – Мария Андреевна Ковач… три года лишения свободы в исправительной колонии общего режима с учётом активного сотрудничества со следствием и раскаяния. Вот так. Никакого условного наказания. Суд не стал смягчать до предела. И это, наверное, прапвильно. Маша прикрыла лицо руками и заплакала. Когда судья закончил зачитывать приговоры, в зале ненадолго повисла странная тишина, но вскоре началась суета: адвокаты подходили к своим подзащитным, конвоиры готовились к этапированию. – Елена Михайловна, – обратился ко мне следователь майор Соколов. – Хотел поблагодарить вас за мужество. Без вашего сотрудничества мы бы не смогли закрыть это дело так быстро. – Спасибо, – я пожала ему руку. – Хотел вам сказать, что активы Гранкина арестованы и будут конфискованы. Часть пойдёт на возмещение ущерба пострадавшим. В том числе и вам. Выходя из зала, я столкнулась с Машей. Её уводили под конвоем, но она попросила минуту для разговора. – Лена, – она стояла передо мной в тюремной робе, постаревшая на несколько лет. – Я знаю, что не имею права просить, но… – Не проси, – перебила я. – Не проси прощения. Не проси понимания. И не проси дружбы. – Я хотела сказать спасибо, – тихо сказала она. – За то, что согласилась на сотрудничество. Если бы не это, мне дали бы намного больше. – Я делала это не ради тебя. А ради справедливости. – Знаю, – она опустила голова. – Лена, когда я выйду… я уеду. Навсегда. Не хочу, чтобы моё присутствие напоминало тебе о том, что произошло. – Правильное решение, – сухо ответила я. Конвоир тронул Марию за плечо: – Время вышло. Она обернулась на пороге: – Прощай, Лена. Береги себя и Таю. Я не ответила. Просто смотрела, как её уводят. *** Несколько дней спустя – Мама, ты уверена, что не хочешь поехать? – Тая стояла у зеркала в прихожей, поправляя школьную форму. – Уверена, солнышко. Это твоё решение, и я его уважаю. Сегодня была последняя возможность для Таи увидеться с отцом перед его отправкой в колонию. Она долго думала и вчера вечером сказала, что всё-таки поедет. – Я просто хочу сказать ему, что я его прощаю, – объяснила она. – Но что он больше не мой отец. Пусть знает. Таю отвёз Пётр, он остался работать у меня на постоянной основе. Я же пошла в офис "Кристалла", который за эти месяцы полностью преобразился. Новые сотрудники, новые проекты, новая энергия. Без Алексея компания словно вздохнула полной грудью. Я поняла, что многие наши проблемы были связаны именно с его методами управления: авторитарными, подавляющими инициативу. – Елена Михайловна, – секретарь Анна подошла с папкой документов. – Пришло приглашение на международную конференцию в Женеве. Хотят, чтобы вы выступили с докладом о наших методиках. – Женева? – я подняла глаза от бумаг. – Интересно. Отправьте согласие. За эти месяцы наша история получила огласку. Не в жёлтой прессе, а в профессиональных изданиях, как пример того, как бизнес может противостоять криминалу. Многие коллеги поддержали нас, предложили сотрудничество. Вечером Тая вернулась молчаливая и задумчивая. – Как прошло? – осторожно спросила я. – Он просил прощения, – она сидела на диване, обнимая подушку. – Плакал. Говорил, что любит меня и что всё делал ради нашего будущего. – И что ты ответила? – Что прощаю его как человека, но не как отца. И что когда он выйдет, я буду уже взрослой и не захочу его видеть. Я обняла дочь: – Тебе не было тяжело? – Было. Но правильно. Мам, а ты его простила? Я задумалась. Простила ли? Ненависти я действительно не чувствовала, только пустоту на месте, где раньше была любовь. – Знаешь, солнышко, прощение – это не значит забыть или оправдать. Это значит отпустить боль, чтобы она не отравляла твою жизнь. В этом смысле – да, я его простила. *** Ещё через месяц Бумаги о разводе пришли по почте. Официально наш брак был расторгнут. Я держала в руках справку и чувствовала… облегчение. Как будто сняла тяжёлые кандалы. Опека над Таей полностью перешла ко мне. Алексей не стал подавать встречных исков, его адвокат объяснил ему бесперспективность такого шага. Имущество было разделено: мне досталась компания и большая часть недвижимости, ему отошла городская квартира и часть акций, которые, впрочем, были заморожены до выплаты компенсаций. – Мама, смотри! – Тая вбежала в кабинет с планшетом в руках. – Наш центр попал в топ-10 лучших образовательных проектов Европы! Я посмотрела на экран. Действительно, "Кристалл" занял седьмое место в престижном рейтинге. – Здорово, – улыбнулась я. – Значит, мы всё делаем правильно. – Мам, а помнишь, ты как-то сказала, что стеклянная крепость разбилась? – Помню. – А что мы построим вместо неё? Я отложила документы и посмотрела на дочь. За эти месяцы она очень повзрослела. Стала серьёзнее, ответственнее. Кризис закалил её, как закалил и меня. – Настоящий дом, – сказала я. – Не из иллюзий, а из правды. Может, не такой красивый снаружи, но надёжный. Честный. – А любовь там будет? – Будет. Но другая. Осознанная, а не слепая. Тая кивнула и вернулась к своим делам. А я ещё долго сидела у окна, глядя на город. Завтра нужно было лететь в Женеву. Новые горизонты, новые возможности. Жизнь продолжалась. И она была моей – честной, трудной, но моей. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Константина: "Как дела? Может, поужинаем завтра после твоего возвращения?" Я улыбнулась и начала печатать ответ. Может быть, в моей жизни действительно найдётся место для новой любви. Но на этот раз осознанной, построенной на доверии и правде, а не на красивых иллюзиях. Стеклянная крепость разбилась. Но из её осколков я строила что-то новое. Прочное. Настоящее.