Глава 3

Прежде чем отправиться домой, я заехала в клинику и сдала кровь на анализ, срок готовности три рабочих дня. Были у меня подозрения, стоило зафиксировать и убедиться, что мне не померещилось. Закончив с этим, вернулась домой. Странное состояние – смесь ярости, страха и какой-то необъяснимой решимости не прошло. В моей сумке лежали документы, которые Алексей так хотел, чтобы я подписала, и копии заявления, которое я оставила у адвоката. Первый залп в войне, которой я не желала, но избежать которой уже не могла. Квартира встретила меня тишиной. Алексей действительно уехал – его чемодана не было, шкаф в спальне зиял полупустыми полками. Сложно было поверить, что всего сутки назад моя жизнь была другой. Целой. Пусть и трещавшей по швам, но всё же моей жизнью. Я прошла на кухню, машинально поставила чайник. Углубление в стене, образованное от удара бутылкой, молчаливо упрекало меня за несдержанность. На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком мужа: "Вернусь через неделю. Подумай о моём предложении. Ради Таи". Тая! Я схватила телефон – несколько пропущенных от дочери. Набрала её номер, послышались длинные гудки, но никто не отвечал. Через минуту пришло сообщение: "Мама, у меня начались занятия онлайн, не могу говорить. Я осталась у бабушки. Папа сказал, тебе нужно побыть одной. Это правда? Люблю, целую". Я стиснула телефон. Даже с дочерью он умудрился манипулировать, выставляя меня нестабильной, нуждающейся в одиночестве. Начала печатать ответ: "Милая, мне не нужно быть одной. Наоборот, я очень хочу тебя видеть. Приезжай домой". Но отправить не успела – в дверь позвонили. На пороге стояла Мария, в льняном светлом костюме, с бутылкой вина и пакетом еды из нашего любимого итальянского ресторана. – Не прогонишь? – она попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. Часть меня хотела захлопнуть дверь перед её лицом. Но другая часть – та, что требовала ответов – взяла верх. – Входи, – я отступила, пропуская её внутрь. Мария прошла на кухню с такой непринуждённостью, словно не она вчера стонала в объятиях моего мужа в нашей спальне. Я наблюдала, как она расставляет контейнеры с едой на столе, открывает ящики в поисках штопора, достаёт бокалы – всё так знакомо, так привычно. Мы делали это сотни раз – собирались на моей кухне, открывали вино, болтали о работе, о детях, о жизни. – Ты, наверное, не ела весь день, – она говорила тихо, избегая смотреть мне в глаза. – Я принесла твои любимые равиоли с рикоттой и шпинатом. – Почему ты здесь, Маша? – я скрестила руки на груди. – Зачем этот спектакль? Она наконец подняла глаза – покрасневшие, с тенями усталости: – Это не спектакль, Лена. Я пришла… извиниться. Объясниться. Не знаю, – она беспомощно развела руками. – Просто не могла оставить всё как есть. – Извиниться за то, что спала с моим мужем? Или за то, что всё это время лгала мне в лицо? – моя ярость была холодной, контролируемой. – За всё, – она опустилась на стул. – Ты не представляешь, как я себя ненавижу. – Не представляю, – согласилась я. – Это началось больше года назад, – она смотрела в стол. – Я не искала этого, клянусь. Мы работали над проектом для клиники, допоздна сидели над бумагами… – Избавь меня от интимных подробностей, – я отвернулась к окну, не в силах видеть её лицо. – Я не об этом, – она вздохнула. – Я о том, что никогда не планировала разрушать твою семью. Это просто… случилось. – "Случилось"? – я резко обернулась. – Целый год за моей спиной, просто "случилось"? – Я несколько раз пыталась всё прекратить, – её голос дрогнул. – Но Лёша… он умеет убеждать. И я была слабой. Какой-то частью сознания я понимала, что она говорит искренне. За годы дружбы я научилась распознавать её ложь. Сейчас она не лгала – или, по крайней мере, не полностью. – Почему сейчас? – я скрестила руки на груди. – Почему ты пришла сейчас, а не месяц или год назад? Мария поднялась, подошла к окну, встала рядом со мной, глядя на вечереющий город: – Потому что всё зашло слишком далеко. Потому что Алексей меняется. Становится… другим. Я начала его бояться. Что-то в её голосе заставило меня насторожиться: – Бояться? Почему? – Он связался не с теми людьми, – она говорила почти шёпотом, нервно облизнув губы. – Эти сингапурские инвесторы… Алексей думал, что имеет дело с обычной инвестиционной компанией. Но за ними стоит Виктор Гранкин. А это совсем другой уровень. – Что Алексей наделал? – прошептала я. – Двенадцать миллионов долларов, Лена. Он взял их у этой сингапурской компании на развитие азиатского проекта. Обещал удвоить за полгода. Но когда проект провалился и деньги исчезли, выяснилось, что за красивой вывеской скрывается структура Гранкина. Теперь он требует компенсацию, и единственный способ – продать "Кристалл". – Я не дам этого сделать, – твёрдо сказала я. – Я не продам центры. Это не просто бизнес, это… – Я знаю, – она кивнула. – Это твоя миссия. Твоё детище. Именно поэтому Алексей… – она осеклась. – Что? – я повернулась к ней. – Что он задумал? Мария отошла к столу, открыла бутылку вина, наполнила два бокала: – Давай сначала поедим. Ты бледная совсем. А потом поговорим. Внутренний голос предупреждал меня: не доверяй, будь настороже. Но я была так измотана, так голодна – и да, так отчаянно нуждалась в объяснениях, что согласилась. Мы сели за стол. Маша распаковала контейнеры с едой, достала приборы, всё с той же непринужденной домашностью, от которой у меня тоскливо сжалось сердце. Потому что это было напоминанием о том, что больше никогда не вернётся. Равиоли действительно были вкусными. Я не осознавала, насколько голодна, пока не начала есть. Мария поддерживала непринуждённую беседу: о нашем общем знакомом, который попал в больницу с аппендицитом, о выставке, открывшейся в городе, о книге, которую недавно прочитала. Словно не было ни измены, ни конфронтации, ни разрушенных жизней. Я наблюдала за ней, пытаясь понять: это отточенная социопатия или искреннее желание хотя бы на время вернуться в прежние отношения? После еды она достала из сумки папку: – Вот, я принесла тебе кое-что. Это копия переписки между Алексеем и представителями той сингапурской компании. Я сделала её тайком. Ты должна знать, с чем имеешь дело. Я взяла папку, открыла её. Внутри были распечатки email'ов и мессенджера. – Что тут? – Переписка за последний месяц, – Мария подлила мне вина. – Формально всё от лица сингапурских партнёров, но стиль узнаваемый. Гранкин не угрожает напрямую. Но читай между строк. Я начала просматривать сообщения. Холодные, вежливые фразы, за которыми чувствовался стальной стержень: "Алексей, надеюсь, ты понимаешь важность соблюдения сроков. Моё терпение не безгранично". "Семьи должны принимать решения сообща. Иногда требуется профессиональная помощь для урегулирования разногласий". "Твоя дочь учится в отличной школе. Было бы печально, если бы её пришлось перевести в менее престижное заведение". "Доктор Ковач проводит замечательную работу в своей клинике. Уверен, она понимает важность поддержания репутации". Через пару минут я почувствовала лёгкое головокружение, и строчки начали расплываться перед глазами. Странно, я выпила всего один бокал вина. – Видишь? – Мария наблюдала за мной. – Никаких прямых угроз. Но каждый, кто вращается в этих кругах, понимает подтекст. – И что ты предлагаешь? – я отложила папку, чувствуя нарастающую тяжесть в теле. – Тебе нехорошо? – Немного кружится голова, – я потёрла виски. – День был тяжёлый… Из-за тебя и Алексея… – Может, прилечь? – она встала, подошла ближе. – Ты бледная совсем. Что-то не так. Я попыталась сосредоточиться, но мысли путались. Посмотрела на бокал, вино как вино, ничего необычного. – Что ты мне подмешала? – слова давались с трудом, язык словно распух во рту. – О чём ты? – она выглядела обеспокоенной, даже испуганной. – Лена, тебе плохо? Давай я вызову врача. Я попыталась встать, но комната закружилась. Схватилась за край стола, опрокинув бокал. Красное вино разлилось по белой скатерти, словно кровь. – Нееет, – слово растянулось, превратилось в нечленораздельный звук. – Что ты… с-сделала… Я попыталась дотянуться до телефона, но он лежал слишком далеко. Руки стали ватными, непослушными. Правая сторона лица начала неметь. Мария смотрела на меня с выражением глубокого сожаления, смешанного со страхом: – Прости, Лена, – её голос доносился словно сквозь вату. – У нас не было выбора. Она достала телефон, быстро набрала номер: – Это я. Похоже на гипертонический криз или инсульт. Да, сейчас же. Адрес тот же. Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в темноту, её лицо, склонившееся надо мной, и шёпот: “Гранкин не делает пустых угроз. Если мы не поможем Алексею, мы все потеряем всё”. Звук сирены. Белый потолок. Чьи-то руки, пристёгивающие ремни безопасности. Резкий запах лекарств. Я приходила в сознание частями, фрагментами, как будто кто-то склеивал разбитую мозаику. Вот только последовательность была нарушена, а некоторые кусочки отсутствовали совсем. – Давление стабилизируется. Реакция зрачков нормальная, – чей-то профессиональный голос. – Хорошо. В клинике сделаем МРТ, – это голос Маши, но какой-то другой, деловой, отстранённый. – Готовьте палату в восточном крыле. – Но разве не нужно в городскую больницу? – мужской голос, незнакомый. – По протоколу… – Я её лечащий врач и близкий друг семьи, – отрезала Мария. – Беру на себя ответственность. В "Реновацио" всё необходимое оборудование. К тому же, нужна деликатность, семья на виду, любая утечка в прессу может навредить репутации. "Реновацио". Название частной клиники Марии, её гордости. Элитный реабилитационный центр для VIP-пациентов. Я была там несколько раз: на открытии, на благотворительных мероприятиях. Белоснежные стены, современное оборудование, холл с живыми растениями и стеклянным потолком. Я пыталась сказать что-то, возразить, но из горла вырвался только хрип. – Лежите спокойно, Елена Михайловна, – сильные руки удержали меня на носилках. – Мы о вас позаботимся. В следующий раз я пришла в себя уже в палате. Белые стены, аппаратура, капельница, присоединённая к моей руке. Высокие окна с видом на сосновый лес – визитная карточка "Реновацио". – Она очнулась, – услышала я женский голос. – Доктор Ковач, пациентка из третьей палаты пришла в себя. Послышались быстрые шаги, и в поле зрения появилась Мария – в белом медицинском халате, с фонендоскопом на шее и бейджем "Д-р М. Ковач" на груди. – Как мы себя чувствуем? – она наклонилась ко мне, светя в глаза маленьким фонариком. Её голос был профессионально-безличным, будто мы никогда не были знакомы. – Что… ты… сделала? – каждое слово давалось с трудом. – У вас был гипертонический криз, переросший в микроинсульт, – она говорила громко, явно для присутствующей медсестры. – Классическая транзиторная ишемическая атака. К счастью, мы быстро среагировали, и серьёзных повреждений удалось избежать. – Ты… подмешала… что-то, – мой язык всё ещё плохо слушался. – Видите? – Мария обернулась к медсестре. – Спутанность сознания, паранойя. Классические симптомы. Подготовьте лёгкое успокоительное и сообщите в лабораторию, что нам понадобятся дополнительные анализы. Медсестра кивнула и вышла. Как только дверь закрылась, Маша резко изменилась, исчезла профессиональная отстранённость, лицо стало напряжённым, голос понизился: – Прости, Лена. У нас действительно не было выбора. – В-выбор есть… всегда… Что… ты… подмешала? – я старалась говорить чётче. – Комбинацию препаратов. Ничего смертельного, поверь. Всего лишь чтобы сымитировать симптомы инсульта. – Зачем? – это слово я выговорила почти нормально. Она отвела глаза: – Потому что Гранкин не оставляет людям выбора. У него досье на каждого из нас. На меня, нарушения в лицензировании клиники, неофициальные источники финансирования исследований. На Алексея, долги, сомнительные сделки. Если мы не поможем ему получить деньги… – Что случится? – Мою клинику закроют по анонимному доносу. Алексея исключат из всех профессиональных ассоциаций, банки перестанут с ним работать. Таю переведут из частной школы в обычную, родители других детей не захотят, чтобы их дети общались с "неблагополучной семьёй". – Причём… тут я? – я чувствовала, как внутри нарастает холодок. – Единственный способ расплатиться – продать "Кристалл". Не долю Алексея, а целиком. Но не просто продать, а так, чтобы сделка выглядела безупречно для налоговой. Гранкину нужны чистые документы для отмывания. – Но… почему… – я сделала паузу, сглотнула, пытаясь заставить язык работать лучше, – …зачем травить меня? – Потому что ты бы никогда не согласилась добровольно. А у нас есть только месяц до конца квартала, – она присела на край кровати. – Гранкин сказал Алексею: либо деньги, либо мы все становимся изгоями. Не физически, понимаешь? Просто… нас больше не будет существовать в нашем мире. План был такой: ты попадаешь сюда с диагнозом "инсульт". Я, как твой лечащий врач, подтверждаю временную недееспособность. Алексей, как муж, получает право подписи по доверенности и закрывает сделку. – А потом? – каждое слово было битвой. – А потом ты чудесным образом идёшь на поправку. У Алексея нет долгов перед Гранкиным, моя клиника продолжает работать. Ты сохранишь ясность ума и сможешь растить дочь. А главное, мы все остаёмся частью общества, а не изгоями. Я смотрела на неё, не веря своим ушам: – Сумасшедшая… Ты… серьёзно думала… что это сработает? Вы с Алексеем хотите сделать меня нищей? Я ведь… ничего не получу… верно? – Верно, – в её голосе послышались раздражённые нотки. – Лена, ты не понимаешь, как работает мир Гранкина. Это не просто деньги. Это образ жизни, связи, возможности. Без этого Тая не поступит в приличный университет, ты не получишь ни одного гранта, а я буду лечить простуды в районной поликлинике. – Плевать на тебя, хоть… сортиры вылизывай… Что с Таей?.. – я почувствовала приступ паники. – С ней всё в порядке. Пока. Но Гранкин уже намекнул, что Таю сделают парией. Я потрясённо замолчала. Сволочи. Ради своего благополучия Алексей готов пожертвовать благосостоянием родного ребёнка. – Лена, ты просто полежишь тут, пока мы не завершим сделку. Ничего более. Не стоит накручивать лишнего. Страх продолжал держать меня в своих ледяных тисках, не давая мне нормально дышать и мыслить. Она говорила о моём заточении, как о деле решёном. – Ты… не сделаешь этого, – я попыталась придать голосу уверенности. – Ты не такая. – Какая? – горько усмехнулась Мария. – Женщина, которая спит с мужем лучшей подруги? Врач, который использует пациентов для незаконных экспериментов ради финансирования? Поверь, Лена, мы все уже давно не те, какими себя считаем. Дверь открылась, и вошла медсестра с подносом. На нём лежал шприц с прозрачной жидкостью. – Это поможет тебе расслабиться и поспать, – бывшая подруга взяла шприц. – А завтра мы поговорим снова. Надеюсь, ты примешь правильное решение. – Не смей! – я попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. – Это всего лишь лёгкое снотворное, Лена, – она ввела иглу в капельницу. – Не бойся. Я о тебе позабочусь. Жидкость потекла по трубке. Через несколько секунд я почувствовала тяжесть на веках. – Спи, – Мария погладила меня по руке, и в этом жесте была такая знакомая нежность, что на миг мне показалось, что всё происходящее – кошмарный сон. – Завтра будет новый день. Я боролась со сном изо всех сил, но препарат был сильнее. Последнее, что я увидела перед тем, как отключиться, её лицо, грустное и решительное одновременно. И взгляд, взгляд человека, который попал в ловушку системы и теперь затягивает в неё других, чтобы спастись самому.