Глава 4

Этот дом стал моей клеткой. Не золотой — нет, в нём слишком много мрамора, камня, тихих шагов и чужих лиц, чтобы называть его «золотым». Он был холодным, как аквариум с редкой рыбой — дорогой, но без души.

Я шла по коридору, где в воздухе висел аромат жасмина, и знала — за поворотом меня ждёт тетя Кемаля. Анаит. Та, что с первого взгляда возненавидела меня с той особенной ненавистью, которая возможна только у женщин, считающих себя носительницами рода.

Она стояла, как изваяние, у колонны, закутанная в сиреневый платок. Её тонкие губы были плотно сжаты, а руки — сложены в характерный замок у живота. Взгляд, острый, как лезвие.

— Ты осмелилась вернуться, — произнесла она холодно. — Думаешь, всё обойдется? Жаль, что Кемаль не утопил тебя где-то по пути.

— Я не убегала, чтобы возвращаться, Анаит-ханум, — ровно ответила я, хотя сердце билось в горле. — Просто уезжала подышать.

— Подышать? — её губы скривились. — Интересное слово для русской женщины, мечтающей сбежать.

Я не отвела взгляд. Мне нечего было скрывать — и нечего бояться.

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Хочу. Я знаю, что ты пытаешься. Хочешь родить. Думаешь, это удержит его. Он — мой племянник. Он обязан своей крови, своим законам, не твоим иллюзиям.

— И вы хотите лишить меня права быть матерью?

— Хочу напомнить тебе, что ты чужая. Он дал тебе приют, дал тебе имя, дал тебе статус. Но ты не смогла выполнить даже самого святого женского предназначения. Ты не родила. А Алия носит его ребёнка. И ещё родит. Трех. А может, и больше.

Я чувствовала, как кровь начинает пульсировать в висках. Но голос держался стальным.

— Это его выбор. Не ваш. Не ваш ребёнок. И не ваше решение.

— Ошибаешься, — её голос был тихим, почти змеиным. — Я — старшая женщина рода. И если ты думаешь, что сможешь задержаться здесь, родив, ты ошибаешься. Нам не нужно продолжение твоей крови. Нам нужно чистое наследие.

Я шагнула ближе. Больше не чувствовала страха.

— Ваша проблема в том, Анаит-ханум, что вы не можете простить Кемалю того, что он любит не вас и не вашу Алию. Вы привыкли управлять. Но я — не ваша подданная. И не ваша племянница.

— Ты... стерва.

— Нет, я — его жена. Хотите вы этого или нет. Руководите своей Алийей, но ко мне больше не приближайтесь. Я не обязана вам ничем.

Её глаза сузились, как у хищника. Я чувствовала: если бы у неё было оружие, она бы не колебалась.

И в этот момент в зал вошёл Кемаль.

Он двигался быстро, будто почувствовал жар конфликта за километр. Его тёмные глаза сразу метнулись от меня к тете, прищурились.

— Ne dokunay yeye, teta, — его голос был твёрдым, как камень. — Skol'ko raz ya tebe govoril? Mar'yanu ne trogay. Ona moya zhena. Ya tak reshyl.

Анаит обернулась, вспыхнула, но ничего не ответила.

—Ya ne khochu bol'she slyshat', chto ty davish na neyo. Ne tvoi delo. U tebia yest' Aliya — zanymay'sya eyo. A Mar'yana — ne tvoya igrushka.

Он говорил на своём, я не понимала дословно, но тон… он был резким, защитным. Гневом, от которого сжимался воздух.

Анаит резко развернулась и вышла, оставив за собой шлейф из жасмина и холода.

Он остался. Стоял передо мной, молча.

— О чём вы говорили? — спросил он тихо, по-русски.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тревожными. Почти мягкими.

— О том, что я не обязана никому здесь ничем, кроме как тебе.

Он медленно подошёл.

— Я знаю, она тяжелая. Но ты не должна вступать с ней в бой. Это... не твой мир.

— Я не в бою. Я в своей собственной обороне.

Он коснулся моего плеча. Тепло. Осторожно.

— Прости, — выдохнул он. — Я хотел оградить тебя. Но, видимо, не вышло.

Я покачала головой.

— Поздно ограждать. Уже давно поздно.

***

Кемаль

Марьяна. Моя огненная русская жена. Я вижу в её глазах не слёзы — лёд. И, может, именно это пугает больше всего.

Когда я смотрел, как она стоит перед моей тётей — я чувствовал гордость. И вину.

Я впустил в её жизнь огонь, в котором она горит молча. Я поставил её в дом, где каждый взгляд — приговор. Я думал, что смогу удержать всё под контролем. Но это — Марьяна. Её не удержишь.

И теперь... я начал бояться.

Не за неё. За себя. Потому что, возможно, впервые в жизни я теряю то, что действительно хотел удержать.

***

Марьяна

Вечером коридоры его дома напоминали лабиринт. Зажжённые светильники отбрасывали мягкие отблески на мрамор, а по воздуху скользил терпкий запах благовоний. Я шла медленно, вдоль стены, будто крадучись от самой себя. На мне был лёгкий шёлковый халат до пола, волосы распущены, босые ступни касались холодного пола.

Сегодня всё вокруг напоминало о нём. Каждое движение охраны, каждый взгляд служанки — всё говорило: ты под наблюдением. И это становилось всё ощутимее. Словно не дом, а гнездо змей — красивое, роскошное, сверкающее... но смертельно опасное.

Я открыла дверь своей спальни, шагнула внутрь и — вздрогнула.

Он был там.

Сидел в кресле у окна, в чёрной рубашке нараспашку, с бокалом в руке. Его тень сливалась с мягким светом ночника, а глаза — как два тлеющих угля.

— Я жду тебя уже как двадцать минут, — спокойно сказал он, не двигаясь.

— Ты… в моей комнате? — я почти прошептала.

Он кивнул. Медленно, будто давая понять: он имеет право.

— Пока ещё твоей.

— Что? — я напряглась, не приближаясь.

Он встал. Его рост всегда давил, его шаги звучали как приговор. Но сейчас он был… другой. Почти мягкий. Почти нежный.

— Завтра ты переедешь, — произнёс он. — Комната рядом с моей. Я хочу, чтобы ты была ближе.

— Ты... хочешь, чтобы я переехала в твою спальню? — в моём голосе был сарказм, но и тревога.

Он усмехнулся уголком губ.

— Нет. Не в мою. Рядом. Пока что.

— Почему? — спросила я осторожно.

Он подошёл ближе. Я почувствовала его запах — терпкий, мужественный, властный. Он стоял рядом, выше на полголовы, с тем напряжением в теле, которое всегда заставляло меня держать дистанцию.

— Потому что я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я мог видеть тебя. Слышать. Чтобы ты не исчезала снова, как в тот день, когда ты ушла в сад и не возвращалась почти час. — Его голос стал ниже, почти интимным. — Я не люблю, когда мои близкие исчезают из поля зрения.

Я посмотрела на него, и в голове будто включилась сирена. Он знает. Или догадывается. Мой план — тот самый хрупкий, рискованный, почти фантастический план — теперь зависел на волоске. Если он будет рядом постоянно, если двери будут закрываться за мной снаружи, если спальня — не моя, а «рядом с ним»…

— Я не думаю, что это хорошая идея, — я попыталась говорить спокойно. — Я чувствую себя… неуютно. Я привыкла к этой комнате.

Он наклонился ближе, его ладонь легла мне на плечо. Теплая. Властная.

— Это не обсуждается, Марьяна. — Его голос не повысился, но стал твёрже. — Я терпел. Давал тебе пространство. Видел, как ты сопротивляешься. Как сжимаешь зубы и играешь в ледяную королеву. Думал — отпустит. Но нет. Поэтому теперь ты будешь рядом. И всё будет по-другому.

— Это... контроль?

— Нет, — он усмехнулся. — Это порядок. Я так живу. И если ты моя жена — ты будешь жить рядом со мной, а не в конце коридора, как гостья, которой нечего терять.

Я попыталась отойти, но он перехватил мой взгляд. Пристально. Осторожно. Почти… с болью?

— Ты всё ещё не веришь мне, да?

— Нет. Я просто… Я понимаю, что от тебя не сбежать.

Он замер. Уголки его глаз дрогнули.

— Сбежать? — повторил он.

Я выдержала паузу.

— Я не дура, Кемаль. Я знаю, что ты никогда не отпустишь. Даже если я умру — ты будешь держать моё тело здесь, чтобы доказать себе, что всё под контролем.

Он опустил глаза. Медленно прошёлся по комнате, будто выдыхая что-то тяжелое.

— Может, и так, — признал он. — Может, я действительно такой. Но знаешь, Марьяна… — он снова подошёл, и теперь его голос стал почти шёпотом. — Я не просто держу тебя. Я хочу тебя. Не как пленницу. Как женщину. Как жену. Как ту, ради которой я однажды пошёл против своей семьи.

Я отвела взгляд.

— Тогда почему теперь — другая женщина? Почему я должна жить рядом, наблюдая, как она носит твоего ребёнка?

Он задержался в шаге от меня. Долго молчал. Потом сказал тихо:

— Потому что ты не даёшь мне шанса. Потому что ты закрылась. Потому что ты не пустила меня в своё сердце несмотря на то, что я пытался. А я мужчина востока, Марьяна. Я не умею ждать вечно.

Я посмотрела на него, в этот образ хищника, в этого мужчину, который был для меня всем, а теперь — тенью за плечом. Я не знала, что страшнее — его любовь или его отказ от неё.

— Ты переедешь завтра, — повторил он. — И поверь… рядом со мной тебе будет безопаснее, чем на расстоянии. Особенно если в тебе ещё осталась хотя бы капля желания жить, а не просто выживать.

Он ушёл, не дождавшись ответа.

А я осталась стоять в комнате, где всё пахло его присутствием. Слабость в ногах. Ком в горле.

Бежать станет ещё труднее. Он начал закрывать двери.

И теперь… я должна найти новую трещину.

***

Марьяна

Я чувствовала, как шаги за дверью замерли. Слышала, как скрипит пол. Его пальцы — я почти ощущала, как он сейчас коснётся ручки.

Дверь открылась бесшумно.

Кемаль вошёл, не спеша, будто к себе домой. И был прав. Эта спальня теперь ближе к его. Эта кровать — шире моей старой. Эта комната — не моя. Я — не моя.

Он остановился у изножья кровати и посмотрел на меня. Я лежала, отвернувшись, с книгой в руке. Не читая. Просто… изображая, что занята.

— Спишь? — его голос был почти ласковым. Но за лаской — металл. Я чувствовала.

— Пытаюсь. — я не обернулась.

Он подошёл ближе. Я услышала, как снял часы, как заскользила ткань его рубашки. Я не видела, но знала — он готовится лечь рядом.

— У тебя нет своей комнаты? — спросила я, глядя в одну точку.

— Есть. Но мне там одиноко.

— А мне с тобой — тяжело.

Он замолчал. Потом подошёл ближе. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

— Ты моя жена, Марьяна. — Голос его был ровный. — А по закону ты обязана быть со мной. Ночью — особенно.

Я перевернулась и села. Мои волосы распались по плечам. Я смотрела на него с прямым вызовом:

— По закону? Это ты мне сейчас читаешь статью из священной книги или из семейного кодекса?

— Из обеих, если хочешь. — Он тоже сел. — Ты знаешь, в чём разница между тобой и Алийей? Она принимает меня после тебя. А ты — всё время в войне. С каждым словом, каждым взглядом ты ставишь стену. Думаешь, я не вижу?

— Алия твоя. Добровольно. С радостью. Я — уже нет.

Он приблизился, его ладонь легла мне на щеку.

— Ты — моя. И по твоей воле, и по моей. Ты сама шла ко мне, помнишь?

— Я шла к тебе тогда, когда верила в любовь. — Я чуть дрогнула. — До Алии. До того, как ты предал меня своим молчанием и кроватью с другой. До того, как всё, что было между нами, стало… вонью под маслом ладана.

Он отдёрнул руку. Лицо его стало жёстче.

— Твои слова — яд. А твои глаза… всё ещё мои. Ты можешь ненавидеть, можешь отвергать — но я чувствую. Ты не остыла. Не забыла. Ты просто хочешь наказать меня. Женским способом. Отказом.

— А ты хочешь сломать меня. Мужским способом. Законом. Давлением. Страхом.

Он замолчал.

Долго.

Потом встал, прошёлся по комнате, как зверь по клетке. Снова вернулся. Стоял надо мной, а я, не двигаясь, сидела.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, — произнёс он медленно. — Не как тело. Как женщина. Но если ты не хочешь добровольно — ты всё равно останешься. Я не позволю тебе уйти. Ни с кем. Никогда.

Я посмотрела на него. Глаза в глаза.

— Я не уйду. Я вырвусь. И когда это случится — ты будешь вспоминать эти ночи. Как пытался быть "добрым". Как уговаривал. А потом — как насиловал мою свободу.

Он сжал кулаки. Губы его дрогнули. Но он не подошёл. Он стоял, и я видела: он хотел прикоснуться. Сломать. Взять. Но что-то останавливало.

— Спи, — сказал он глухо. — Но знай. Завтра ты снова проснёшься в этом доме. Со мной рядом. И послезавтра — тоже.

Он вышел. Тихо закрыл дверь.

А я легла на подушку и долго смотрела в потолок. Я не плакала. Я не молилась. Я не сдавалась.

Я считала… сколько дней мне осталось до побега.

***

Я сидела у окна и пыталась дышать ровно. В этой спальне всё казалось чужим: постель, запах, даже воздух был другой — будто тяжелее, плотнее. Я не спала. Не могла. Мысли вились в голове, как клубок змей: медленные, ядовитые, извивающиеся.

Он был рядом, в соседней комнате. Где-то ходил, потом затих. Я слышала только редкие звуки — будто зверь обнюхивал клетку, прежде чем снова броситься в бой.

И тогда она появилась.

Сначала — лёгкий скрип. Потом — едва заметная тень на пороге. Молодая служанка, одна из тех, кто подавал чай. Невысокая, с тонким лицом и глазами, в которых пряталось слишком много для её возраста.

— Госпожа… — прошептала она.

Я повернулась. Молча.

— Я знаю, вы не хотите быть здесь, — продолжила она, озираясь. — Я могу помочь. Сегодня. Сейчас.

Я не ответила. Только нахмурилась.

Она приблизилась:

— Если вы… хотите сбежать, я могу… Я лягу вместо вас. В кровать. Скажу, что вы плохо себя чувствуете, накроюсь с головой, он не поймёт.

Она произносила всё это с такой кроткой уверенностью, будто речь шла о смене постельного белья.

— И ты что… — я подалась вперёд. — Думаешь, он не заметит?

Она посмотрела в пол.

— Он редко смотрит. Ему важно знать, что вы… здесь. Не тронет. Просто убедится. Я могу подменить. До рассвета. А вы уйдёте. Есть ход через задний сад.

— Зачем ты это делаешь? — Я не сводила с неё глаз. — Кто тебя просил? Или это... твоя собственная инициатива?

— Я просто хочу вам помочь. — слишком быстро.

Слишком вежливо.

Слишком гладко.

Но может это и есть мой шанс, может только так буду свободна. Какая разница каким способом.

Я не поверила. Все же не поверила.

— Нет, — сказала я. — Спасибо. Но нет.

Она сжала губы, кивнула, исчезла так же тихо, как и появилась.

Но после её ухода я не могла больше ни сидеть, ни лежать. Сон не приходил. Я ходила по комнате, словно зверь, в голове крутился один вопрос: зачем? почему? кому это выгодно? Ни одна женщина здесь не проявляла ко мне сочувствия. Откуда взялась эта «доброта» внезапно?

И я знала. Это было испытание. Или ловушка.

Утром пришёл ответ.

Он ворвался, как крик.

Дверь распахнулась с грохотом. Я даже не успела вскочить — в комнату влетела Анаит-ханум. Величественная, как всегда, но с лицом искажённым яростью.

— Вот ты где, нечистая! — закричала она, даже не поздоровавшись. — Сидишь спокойно, как ни в чём не бывало? Думаешь, всё пройдёт мимо?

Следом вбежала Алия. Лицо мокрое от слёз, платье смятое, глаза — распухшие.

— Что происходит?! — я поднялась. — В чём дело?!

— В чём дело?! — Анаит ударила ладонью по комоду, как по барабану. — В том, что ты, грязная ведьма, едва не убила будущего ребёнка моего племянника!

— Что?! — я почти закричала.

Алия всхлипнула:

— Она… она взяла мою коробочку. С камнем, украшениями дорогими. Камень был из святого места, моя бабушка дала, чтобы оберегал ребёнка. Я всегда держала его под подушкой. А утром его не было. А потом — резкая боль… И врач сказал, что угроза…

Я стояла, молча. Пытаясь осознать.

— Я не брала ничего! — сказала наконец. — Вы с ума сошли?!

Анаит приблизилась вплотную.

— Конечно, ты скажешь, что не брала. Конечно, ты чиста, бела и свята, как снег на севере. Только вот беда — снег у вас тает быстро. А ты, Марьяна, уже давно пахнешь болотом.

— Это подстава, — прошептала я. — Кто-то устроил спектакль. Я не брала никакую коробочку.

— Лгущая до последнего, — Анаит щелкнула пальцами. — Я знала, что ты опасна. Ты хочешь остаться рядом с ним. Хочешь, чтобы он выбрал тебя. И решила убрать ребёнка Алии? Решила довести ее до такого состояния, чтобы угроза была.

Алия снова всхлипнула. Теперь уже более театрально, как мне показалось.

— Я не верю в совпадения, Марьяна, — Анаит понизила голос. — Ты отказалась с ним, ты осталась после всего, ты ждала момента. А теперь думаешь уйти чистой?

Я сделала шаг к ней:

— Если вы решите обвинить меня — докажите. Найдите улики. Я не боюсь. Потому что не брала ничего. И ребёнка её — пусть Аллах ваш бережёт, но не меня обвиняйте. Не смейте.

Анаит сузила глаза:

— Ты не выйдешь из этой комнаты одна. Пока не скажешь, где он. Или пока не поймёшь, что значит разрушить дом, в который тебя пустили. Ты воровка, нечистая.

Я смотрела на них обеих — как на двух ворон, что каркают над моей головой.

В этот момент я поняла — они больше не будут играть в скрытую войну.

Началась настоящая война.

— Нечистая! — прошипела Анаит. — Притаилась, как змея, и только ждала момента!

— Хватит! — раздался голос за спиной.

Кемаль вошёл. Холодный. Как лезвие ножа. Он окинул всех взглядом, остановился на мне.

— Что происходит?

— Твоя первая жена воровка! — зарыдала Алия. — Она... она довела меня! Больно в животе! Ребёнок!

Он повернулся ко мне. Глаза были чернее ночи.

— Ты делала что-то с ней?

— Нет. Ты серьёзно думаешь, что я бы вообще коснулась её? — я смотрела в глаза. Прямо. Без дрожи.

Кемаль прошёл вглубь комнаты, закрыл дверь. Сел в кресло.

— Тогда объясни. Почему служанка утверждает, что ты готовилась сбежать? Почему браслет действительно найден у тебя под подушкой? Объясни, Марьяна.

Я вздохнула. Медленно. Словно ныряя в воду.

— Потому что они хотят этого. Хаоса. Подставить. Выжить меня. Ты же знаешь, как Анаит ко мне относится.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Но ты не ответила. Хотела ли ты сбежать?

— Если бы я хотела, я бы уже ушла, — холодно ответила я. — Я не дура. Я реалистка. От тебя не убежать. Всё под контролем. Даже воздух.

Он долго молчал. Смотрел.

А потом резко встал. Подошёл. Наклонился.

— Я разберусь. Но если хоть капля из того, что сказано, — правда... — он не договорил. Лишь смотрел. Тяжело. Слишком близко.

Я стояла. Молча. Не дрожала. Не просила.

Он вышел. А я осталась стоять. Среди обломков нового дня, который только начинался.

***

Кемаль

Я вошёл в комнату и сразу почувствовал, что воздух здесь уже был отравлен. Тётя стояла у окна, её глаза сверкали ледяным приговором. Алия — в слезах, с руками, прижатыми к животу, как будто она защищала не ребёнка, а играла роль. Они не говорили, они бросали слова, как ножи, каждое из которых должно было вонзиться в Марьяну.

Я смотрел на Марьяну. Она стояла прямо, но в её взгляде было что-то... настороженное, закрытое. Не мольба, не страх, а ожидание удара. И я знал — она готова. Это не взгляд виноватой женщины. Но и не взгляд той, кто ни на что не способен.

Тётя говорила быстро, злобно, с тем восточным напором, что ломает людей, а не убеждает их. Алия тихо всхлипывала, вставляя слова о боли, о страхе за ребёнка, о том, что Марьяна украла что-то ценное. Всё это выглядело слишком отточенным, слишком правильным. Словно они репетировали.

Я не поверил им полностью. Но и ей — тоже. Марьяна умела прятать свои намерения. Я видел, как она смотрит на ворота, как замолкает, когда я вхожу, как напрягается, когда я подхожу близко. Она хочет уйти. Сбежать. И это делает её способной на многое.

— Ты ведь понимаешь, Марьяна, — сказал я ровно, но с нажимом, — что если это правда, я не стану молчать.

Она не отвела глаз.

— И если это ложь, ты тоже не станешь молчать, Кемаль. В этом мы похожи.

Я почувствовал, как поднимается раздражение. Не от того, что она дерзит, а от того, что её слова слишком правдивы. Я мог бы приказать, мог бы надавить, мог бы заставить её признаться даже в том, чего не было. Но я хотел правды. Хотел поймать момент, когда она сломается или, наоборот, встанет против меня.

Тётя снова заговорила, требуя наказания. Алия всхлипывала всё громче. Но я поднял руку — и тишина упала в комнату.

— Я сам во всём разберусь, — сказал я медленно, переводя взгляд с одной на другую. — И вам лучше не мешать.

И в тот момент я понял, что эта игра только начинается.

И она опаснее, чем они думают.

Я смотрел на этот хаос, как на расплескавшуюся чашу вина — шум, запахи, слишком много лишних слов.

— Выйдите, — сказал я, и мой голос резанул воздух. — Мне нужно поговорить с женой.

Алия вскинулась, как обожжённая.

— Она тебе не жена! — сорвалось у неё. — Она хотела, чтобы я… чтобы наш ребёнок… — её голос надломился, и слёзы заблестели на щеках. — Она могла его убить!

Я перевёл взгляд на живот Алии, потом снова на её лицо. Медленно, спокойно, без лишних эмоций:

— Не потеряла же? — и чуть наклонил голову. — Выйти. Всем. Я сказал.

Тётя зашипела почти беззвучно, как старая кошка, и шагнула вперёд, но я поднял руку.

— Тётя, не заставляй меня повторять.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Служанка за дверью задержала дыхание, будто боялась пошевелиться. И только Марьяна смотрела на меня тем самым взглядом, в котором не было покорности.

Алия всхлипнула, тётя прошла мимо, едва не задевая меня плечом, и их шаги стихли в коридоре. Дверь закрылась.

Я остался с Марьяной наедине.

Подошёл к окну, медленно, не спеша, давая ей время почувствовать тишину, которая навалилась на нас после их ухода.

Повернулся — она стояла в нескольких шагах от меня, будто не решаясь подойти ближе.

— Садись, — сказал я, указывая на низкий диван у стены.

Она не шелохнулась. Только чуть сильнее сжала пальцы, как будто в ладонях прятала свой ответ.

— Я сказал: садись, Марьяна. — Я не повысил голоса, но тон мой был таким, каким говорят приговоры.

Она села, но так, что между нами оставалась пустота, и я почувствовал, как эта пустота бесит меня больше, чем любые слова.

— Объясни, — начал я ровно. — Почему они говорят, что ты… — я чуть качнул головой, — что ты могла причинить вред Алие?

— Потому что им это удобно, — ответила она тихо, но твёрдо.

Я всмотрелся в её лицо. Ни дрожи в голосе, ни опущенных глаз. Только холодное, почти ледяное спокойствие.

— Удобно? — повторил я. — Значит, ты хочешь сказать, что они всё придумали?

— Я ничего не хочу сказать. Я говорю, как есть.

Я шагнул ближе.

— Как есть — это то, что я вижу, или то, что ты хочешь, чтобы я увидел?

Она выдержала мой взгляд.

— Вы видите то, что хотите.

Я усмехнулся краем губ.

— "Вы"? Мы снова на "вы"?

— А разве мы когда-то были по-настоящему на "ты"? — её слова ударили как камень в стекло.

На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как тянется ткань её платья, когда она скрестила ноги.

— Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? — спросил я уже мягче, но с таким нажимом, что её плечи чуть дрогнули. — Ты хочешь сбежать.

Она откинулась на спинку дивана и, не мигая, ответила:

— Прекрати это повторять. Я уже говорила, что не дура...

Я присел напротив, на низкий столик, так что между нами осталось меньше метра.

— Значит, ты всё ещё здесь… по своей воле?

— Нет, — спокойно ответила она. — По твоей.

Я смотрел на неё долго. Слишком долго. И с каждой секундой понимал, что её слова, как бы она их ни произносила, держат меня в странном, раздражающем напряжении.

— Ты моя жена, — произнёс я тихо, почти ласково, но в этой ласке было больше стали, чем в холодном лезвии ножа. — И по закону ты обязана быть со мной.

Она чуть склонила голову.

— Закон… — повторила она. — Интересно, Кемаль, а что по твоему закону делать с теми, кто тебя предаст?

Я прищурился.

— Ты считаешь, что предала меня?

— Я думаю, что у нас с тобой разные понятия о предательстве, — её голос стал ниже. — Но знаешь, что я поняла? Здесь можно не любить, но все равно нельзя быть свободной.

— Ты удивительно молчалива для человека, на которого только что вылили ушат грязи. Или тебе всё равно, что думают?

— Мне всё равно, что думают они, — её голос был ровным. — Но не всё равно, что думаешь ты.

Она поймала меня этим. Но я не позволил себе показать ни тени реакции.

— И что мне думать? — спросил я медленно, выделяя каждое слово. — Что ты чиста? Или что ты слишком умна, чтобы оставлять следы?

Она прищурилась. — Если бы я хотела, чтобы меня обвиняли, я бы сделала это куда убедительнее.

На секунду я почти усмехнулся. Почти.

— Значит, ты все-таки отрицаешь? — я подался ближе, и наши лица оказались в полуметре друг от друга.

— Я говорю правду, — в её тоне не было колебаний.

Тишина между нами была тяжелее стали. Я видел, что она ждёт моего вердикта. Я знал, что она ждёт. И именно поэтому я не дал его.

— Я не верю им, — произнёс я наконец, — но и тебе верить полностью… глупо.

Она чуть вздрогнула, и я уловил это.

— Поэтому будет так, — я поднялся. — Отныне ты — рядом. Не там, где у тебя есть возможность уйти, пока я не смотрю.

— Ты боишься, что я уйду? — в её голосе мелькнула насмешка.

— Я знаю, что ты хочешь уйти, — ответил я прямо. — И пока я не уверен, что ты этого не сделаешь… ты будешь там, где я могу протянуть руку и дотронуться до тебя.

Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то острое, но она промолчала. И это молчание было для меня куда красноречивее любых слов.

Я не собирался играть в доверие. Я собирался держать её, пока не пойму, что она действительно моя.