Глава 11.

11

Каролина.

Белый конверт одним своим видом окунает меня в кипящий котел. Хочется выйти из удушливого салона автомобиля под проливной дождь. Свершилось то, о чем так долго грезила и чего так сильно страшилась. Что я чувствую? Не радость уж точно. И не облегчение.

Я зла, разгневана, подавлена. Горский вновь наплевал на меня, на мои чувства. Провернул все, как ему угодно.

— За четыре года не нашлось смелости, чтобы рассказать мне правду? — с издёвкой поддевает Горский.

Сжимаю пальцы в кулак, стискиваю зубы. Ненавижу! Как же я его ненавижу! Поворачиваю голову и стараюсь ответить экс-супругу в той же саркастичной манере:

— Не нашлось, — голос предательски сипит.

Скрещиваю руки, защищаясь от будущих гневных нападок бывшего мужа.

Назар бросает конверт, к которому я так и не осмелилась притронуться, на торпеду. Откидывается на спинку водительского кресла и задумчиво трет подбородок. Стеклянным взглядом смотрит вперёд, тяжело дышит. Сдавливает кожаную оплетку руля до тех пор, пока костяшки на пальцах не станут бесцветными.

Капли дождя сплошным прозрачным одеялом покрывают лобовое стекло. Хорошо, что машина стоит на месте и мы никуда не едем. Дворникам едва удается справиться с хлынувшими с неба осадками.

Молчание — это оружие, которым Горский владеет в совершенстве. С молчанием трудно спорить, а еще сложнее договориться. Молчание — это тишина, которая громогласно кричит о равнодушии. Отворачиваюсь к окну, чтобы не расплакаться.

Ничего не изменилось. Я по-прежнему крошечный, ничего не значащий муравей в глазах бывшего супруга.

— Ты особое удовольствие испытываешь, унижая близких? Брата, меня.

— Я никогда не преследовал цели тебя унизить, — перебивает Назар.

— Ну, конечно! — Возмущенно вскидываю ладони вперед, закатываю глаза. — А тест ДНК без моего согласия — это что, по-твоему, что? Низкий поклон? Дань чести? Или благодарность за совместно прожитые годы? — сдавленный смешок проскакивает между предложениями. — Адекватный человек никогда до такого не додумался бы, Назар.

— Ты не оставила мне выбора.

— Да неужели? Опять я виновата во всех твоих бедах? — Кровь кипит в венах. Злость согревает похлеще работающей на максимум печке. Подскакиваю на сидении, цепляю макушкой кожаный потолок салона. — Четыре года назад ты развелся со мной ради сынишки и любовницы. Теперь какой план по устранению неугодной Каролины придумала твоя светлая головушка? Отсудишь у меня дочь, чтобы увезти ее в свою страну Детманию? — Экс-супруг морщится, стискивает зубы. На его висках раздуваются вены. — Вам с Аннет мало одного сыночка, захотели лапочку-дочку? А что сами своими силами не воспользовались? За столько-то лет можно минимум еще двоих настрогать, папа Карло.

Горский бьет кулаком по рулю, задевает кнопку автомобильного клаксона. Громкий гудок резким эхом разрезает монотонный шум дождя. Голуби, доселе прятавшиеся в густой листве каштанов, срываются с насиженных веток и испуганно летят кто куда.

Лицо бывшего мужа покрывается красными пятнами.

— Хватит! Уйми свою больную фантазию, Каролина.

— Черта с два! Я не собираюсь молча сидеть и ждать, пока ты заберешь у меня дочь.

— Кто тебе эту ерунду внушил? — Горский делает глубокий вдох и переходит на размеренный тон: — Никого я забирать не собираюсь. Просто познакомь нас с Соней. Это все, чего я прошу.

— Нет! — скрещиваю руки и тяну подбородок вверх. Уверенно и четко озвучиваю свое решение: — Ты не подойдешь к Соне даже на десять метров. Я не даю разрешения. Ты нам не нужен. Мы счастливо живем без тебя.

Тяжкий вздох срывается с губ Назара.

— И не смей даже думать о том, чтобы подойти к ребенку, когда меня не будет рядом, — склоняюсь вперед и грожу Горскому указательным пальцем. — Я не шучу. В ту же секунду увезу Соню заграницу. Мы исчезнем в неизвестном направлении. Замучаешься нас искать.

Горский склоняется мне навстречу. Между нашими лицами не больше тридцати сантиметров. Громко и тяжко дышим. Скулы сводит от гнева. Сражаемся потемневшими взглядами. Ни стихший дождь, ни проезжающие мимо автомобили, ни лай собаки не может отвлечь нас от негласной битвы.

Ресницы дрожат, веки тяжелеют. Нельзя моргнуть, нельзя сдаться. Если я первой сойду с дистанции, он поймет, что победил.

Сладкие ноты мужского парфюма долетают до носа. Горский до тошноты консервативен в ароматах, которым пользуется изо дня в день.

Нейронные связи в коре головного мозга тут же окунают меня в прошлое. Знакомство, свадьба, общий дом, одна на двоих постель, клятвы в любви и верности, измена, развод проносятся перед глазами как ускоренная короткометражка. Боль словно острым лезвием скользит по внутренним органам. Хочется бежать от неё. Как можно дальше.

Эти воспоминания, эти запахи, это горячее дыхание напротив ни к чему хорошему не приведут. Сцепив сильнее зубы, продолжаю сражаться с Горским.

Наблюдаю, как соленая влага в усталых глазах мужчины собирается в большую каплю. Опасно нависает над нижним веком. Мой бывший супруг вот-вот заплачет? От шока я едва не проигрываю сражение.

— Почему ты настолько жестока, Каролина? — Назар закрывает глаза, капитулирует первым. Отстраняется и вновь вжимает спину в водительское кресло. — Это всего лишь знакомство.

— Соня не хочет знать, кто ее отец.

— Ты правда думаешь, что я поверю в это? — хрипло смеется Назар, качая неодобрительно головой. — Я собственными ушами слышал, как моя дочь назвала первого встречного мужика «папой».

— Ей все равно кого называть отцом. Хоть прохожего с улицы.

— Но тебе нет.

Пыхчу как паровоз. Горский опять подловил меня на вранье. Бесит! Как он меня бесит!

— Зачем мне рассказывать Соне о тебе? Зачем ребенку знать о том, кто рано или поздно разобьет ей сердце? Для тебя ведь всегда будет важнее сын от любовницы, чем моя маленькая девочка.

Глотаю непрошенные слезы. Я не позволю Назару сделать с Соней то, что он сотворил со мной. Смотрю через лобовое стекло на мокрую улицу, борюсь с удушливой болью.

— Что за бредятину ты повторяешь раз за разом, Каролина? Ты правда веришь, что я поступлю так снашей малышкой? — последнее предложение ломает голос Горского пополам.

— До нашего развода я во многом была наивна и слепа. К примеру, была уверенна на двести процентов, что являюсь для тебя женщиной номер один. Но меня резво обскакала твоя ушлая секретарша. Документы о нашем разводе до сих пор мне снятся в кошмарах.

— Так было лучше для всех.

— Да-да, утешай себя этим. Лучше всего, а вернее, легче всего стало лишь тебе. Не надо думать о том, как там чувствует себя проблемная жена. Не надо искать время, чтобы увидеться с ней, не надо чувствовать вину, чтобы каждый день спать с Баженовой.

— Почему ты не сообщила о беременности? — Назар намеренно игнорирует мои выводы.

— Горский, ты издеваешься? Когда я хотела тебе показать снимок УЗИ, ты заткнул мне рот. Сказал, что все решено и не подлежит обсуждению. Мирослав — твое все, а я…, — тяну носом побольше воздуха, — а я со своими подарками могу идти на все четыре стороны.

Эмоции сдавливают горло. Голос садится, перед глазами возникает соленая размытая пелена. Отворачиваюсь к окну и глотаю непрошенные слезы.

Я не буду перед ним плакать. Не буду показывать свои слабости. Не буду. Я сильная. Я выстою. Я смогу.

Мне хватает минуты, чтобы взять под контроль хлынувшие чувства.

— Я на всю жизнь запомнила твои слова: при любых обстоятельствах ты всегда будешь выбирать Мирослава. Он важнее всего.

— Каро…, — экс-супруг опять пытается вклиниться в мой монолог. Поднимаю вверх указательный палец и заставляю мужчину молчать.

— Я смирилась с этим. Приняла твою правду, когда взяла Соню на руки. Она — мое «все». Буду защищать ее от всех, кто способен причинить боль. Так или иначе. И неважно будет это ее папа или болеющий тяжелым недугом брат.

Четыре простые буквы «б», «р», «а», «т» давят на горло. Мне не хватает кислорода. Кожа горит от ноющей боли. Опять проживаю тот день, когда Горский бросил меня.

— Мирослав не причинит Соне вреда, — тихо возражает Назар.

— Это ты так думаешь, — рычу сквозь слезы. — Старшие дети бывают очень ревнивы к младшим. Да и Аннет наверняка не упустит шанса подлить масла в огонь и с удовольствием настроит ваше чадо против моей Сони.

— Мир умер, — строго чеканит бывший муж, поднимая на меня пустой взгляд. — Он давно не помеха. Ни Соне, ни кому-либо еще. Мир умер у меня на руках.Скользящая по моей щеке слеза говорит сама за себя. Информация, озвученная Назаром, шокирует. Как бы существование этого мальчика ни бередило мне душу. Как бы я ни злилась, из-за того, что он забрал любимого мужчину, я никогда не желала Мирославу смерти.

Не припомню, чтобы когда-либо видела бывшего мужа таким подавленным. Его потухший взгляд разрывает меня на куски. Назар будто сбросил все доспехи и маски, обнажил от толстой брони обычного человека.

Слова, вертевшиеся на языке и которые я готовилась выпалить еще минуту назад, оседают вязкой массой на зубах.

— Мне жаль, — единственное, что удается выжать из себя.

Назар кивком головы принимает мой шепот. Поспешно отворачивается и шмыгает носом. Выпрямляется в водительском кресле, грудью налегает на руль. Всматривается через лобовое стекло в толпу маленьких детишек в однотипных непромокаемых комбинезонах и резиновых сапогах, которые вышли из дверей детского сада. Шумная орава ребятни, держась за руки, идет вместе с воспитателями к игровой площадке.

Взгляд Горского мечется от ребенка к ребенку, жадно выискивая мою… нашу дочь.

— Это не её группа, — подсказываю тихо. — Они выходят ближе к обеду. Сейчас у них творческий час: лепят, клеят, мастерят что-то.

Назар расслабляет плечи, опускает голову. Тарабанит пальцами по рулю, выключает обогрев салона и дворники.

Между мной и бывшим мужем продолжает кружить недосказанность и старые обиды. Но после печальной новости о судьбе маленького мальчика, я не могу себя заставить продолжать выяснять наши отношения. Сейчас это кажется неуместным.

Как рыбка то открываю, то закрываю рот. Не издаю ни звука.

— Я сказал о Мирославе не для сочувствия или каких-то поблажек. Просто чтобы ты знала, — кадык Горского снова дергается, — и была спокойна на его счет.

Фотографии яркого заката, которые последними опубликованы на странице Назара, всплывают в памяти.

— Когда это случилось? — гонимая дурным любопытством, спрашиваю я.

— Семь месяцев назад. В самом начале января.

Мороз бежит по коже. Пока многие из нас праздновали праздники, лопали любимые салаты, пересматривали культовые Рождественские фильмы, встречались с родными и близкими, мой бывший муж переживал одни из страшнейших моментов своей жизни.

— Я много раз хотел написать или позвонить тебе. Особенно в первый год после развода. Скучал страшно. Очень тебя не хватало.

Очередное признание от Горского прибивает меня к земле. Поздно для таких признаний. Слишком поздно.

— Слабо верится, — намеренно веселым тоном перебиваю его. — Ни одного звонка так и не прилетело от тебя за эти годы.

— Я выбрал, мягко говоря, не самый удачный способ, чтобы оградить тебя от мясорубки, в которую попал. На горячую голову натворил дел. Думаю, ты вряд ли обрадовалась бы моему спонтанному «привет». К тому же, зная твой темперамент, все эти годы мой номер определенно покоится в списке заблокированных навсегда абонентов. Я не видел смысла втягивать тебя обратно в свое пекло. По тем крупицам, что позволял себе узнавать о твоей жизни, я видел, что тебе удалось со всем успешно справиться. Ты большая молодец!

— Я не нуждаюсь в твоем одобрении. И в этих признаниях тоже. Ты позволил себе видеть то, что хотел. Выбросил меня как котенка в прорубь, предварительно сунув спасательные «косточки» в виде дома, денег и ненужных контрактов. И даже не удосужился разузнать, почему я перестала летать на съемки, почему так легко отказалась от мечты всей своей жизни. А если бы я не выкарабкалась? Если бы ушла на дно, чтобы ты делал? Не нужно хлопать меня по плечу и повторять какая я молодец. Это все заслуга Сони. Если бы не беременность, тебе не с кем было бы разговаривать. Только она дала мне сил пережить наш развод.

— Ты можешь до скончания веков проклинать меня за наш развод, за внебрачного сына. Я знаю, что заслуживаю каждого гневного слова в свой адрес. Но иначе поступить я не мог. Видел, как тебе плохо со мной, как ты страдала. Я тянул тебя на дно. Ты не заслуживала того, чтобы жить из-за меня в аду.

— С Аннет наверняка помогала тебе переживать все эти ужасы.

Внезапно болезненный, громкий смех Назара разлетается по салону автомобиля.

— Она перестала появляться в больнице через полгода после первой операции. Ей стали невыносимы болезненные стоны собственного сына. Если и утешала она кого, то только себя. Понятия не имею, где она и что делает. Я звонил ей всего один раз за эти годы, чтобы сообщить о похоронах Мирослава. Но ей было все равно.

— Всегда знала, что Баженова — самая настоящая тварь.

— Да, интуиция у тебя отменная. Надо было мне в свое время ее не игнорировать.

Серые грозовые тучи постепенно рассеиваются. Редкие лучи солнца, прорвавшиеся из-за густых облаков, разогревают мокрый асфальт. Становится душно из-за высокой влажности.

— Меня мучает всего один вопрос, Назар. Сможешь ответить честно?

— Да.

Назар поворачивается в мою сторону, заинтересованно всматривается в мое лицо.

Все, о чем рассказал бывший муж, без сомнения ужасно и кошмарно. Врагу такой жизни не пожелаешь. Даже представить не могу, что творилось бы со мной, находись я вблизи всего этого. Правда не представляю.

Вот только тяжесть Назаровых мук не отменяет моего собственного ада. Я тоже тяжело переживала наш развод. Помню, как порой не хотелось жить. Помню то одиночество, которое не давало спать ночами. Не забыла реки слез, пролитых из-за страха, что не удастся выносить до нужного срока дарованное чудом дитя.

Недели в больницах на сохранении, постоянные капельницы, сочувствующие взгляды таких же беременных девчонок, к которым по три раза в день приезжали мужья, дети, родители и друзья, а ко мне никого.

— Если бы твой сын был жив, то ты наверняка не вернулся бы сюда? Не искал бы встречи со мной, не узнал бы про Соню? Я права?

Назар опускает веки, тяжело вздыхает. Раздутые ноздри и вздувшаяся вена на правом виске красноречивее всех языков мира. Я попала точно в цель. Обида и злость душат пуще прежнего.

— Возможно, — помедлив, размыто отвечает мой экс-супруг.

— Я не буду знакомить тебя с дочерью, не буду рассказывать ей о тебе. Она не суррогат умершего мальчика и не игрушка. — Тянусь к металлической ручке пассажирской двери. — Не вздумай к ней приближаться.