«Никто и ничто»

Даша

— …ну и короче я сбежала.

Закончив свой сбитый рассказ, я жму плечами, а потом поднимаю глаза на Алену. Если честно, мне это делать дико страшно, так как она договаривалась и просила за меня, и пусть это всего лишь «какие-то волосы», однако все же. Подставлять кого-то, особенно настолько близкого себе человека, мне не по себе. Мягко сказано.

Ощущение тяжести липкой пленкой облепляет все мое существо. Мне не нравится так; я люблю, когда все по полочкам.

— Господи… — раздается ее тихий смешок, который немного сбрасывает чувство стянутости в области груди, и заставляет меня неосознанно поднять глаза.

Аленка моя себе не изменяет — улыбается. На ней надет красивый костюм цвета красного вина, а в вечернем солнце поблескивает внушительный, золотой браслет — ее подарок себе-любимой из Франции на очередную удачно заключенную сделку.

— Ты когда звонила, напугала меня просто жутко! Даша!

Встряхнув руками притворно-строго, Алена делает шаг и становится рядом со мной, прижавшись задницей к капоту своей машине, где я, собственно, и «забила стрелку» — как у нас раньше в школе говорили, если случалось так, что вставала острая необходимость решить какой-нибудь супер-важный вопрос.

Я на таких стрелках ни разу не была, само собой. Мне важные вопросы решать было не с кем, да и темы тоже не находилось, поэтому куда себя деть я абсолютно не знаю. Заламываю пальцы совершенно по-детски, и в целом… ну, веду себя, как ребенок.

Мне хочется рыдать.

Одним движением большого пальца Алена раскрывает зажигалку, втягивает в себя воздух, чтобы раскурить сигарету, а потом выдыхает дым в красное от закатных лучей уходящего солнца небо. Мы недолго молчим. Наверно, она точно знает, что говорить, ведь у нее совсем другая жизнь до меня была… да и после тоже, поэтому именно она разбивает неуютную тишину с привкусом ее миндальных сигарет на кончике языка.

— Мне Сашка позвонил полчаса назад примерно.

— Правда? — резко перевожу на нее взгляд, подруга со слабой улыбкой кивает и делает еще одну затяжку.

— Он может показаться задницей. Ну и в целом… порой слишком много на себя берет — это факт, но… знаешь? — Алена переводит на меня глаза и кивает, — Он на самом деле добрый. Внутри. Очень-очень глубоко внутри своей пропахшей лаком для волос души. Он переживает за своих девочек.

— Ты… ему что-то…

— Это не нужно, родная. Когда женщина приходит с такими вводными, это всегда означает одно и то же.

— А.

Я снова смотрю на свои пальцы, которые теперь хотя бы не заламываю. Похоже, это одна маленькая победа. Вторая — я заехала домой, зашла в квартиру и смогла пробыть там целый час, прежде чем сорвалась вместе со шмотками и ринулась на работу к Аленке. Типа извиниться. Малодушно, конечно, ведь я легко могла бы сделать это и по телефону, но нет — я тут. Просто бежать, если честно, гораздо прикольнее, чем столкнуться с реальностью, которая совсем не выглядит ласковой и безмятежной.

— Расскажешь? — тихо спрашивает подруга, словно прочитав мои мысли.

С губ срывается горький смешок.

— Я решила, что когда-нибудь я сделаю другую прическу, но не хочу делать это ради кого-то. Ради...него. Только ради себя. Думаешь...я справлюсь?

— Уверена в этом.

— Правда?

— Хах, абсолютная, — мы с Аленой смотрим друг на друга, и она слабо жмет плечами, — Я знала, что так будет.

— Как именно? Что я сбегу из салона, будто меня за задницу оса укусила?

— Нет, — смеется тихо, — Думала, что возможно, ты это переживешь. В смысле...сделаешь и прическу ради него, и попытаешься вернуть своего конченного назад.

Вскидываю брови. Алена закатывает глаза и делает затяжку, роняя тихое:

— Прости.

— За что ты извиняешься?

— Пока рано его оскорблять, ты не готова.

Она права. При неприятном слове в одном предложении с мужем, которого я столько лет любила...мне действительно гадко на душе. Все сжимается и встает на дыбы, а еще просыпается что-то...что я не могу объяснить. Какое-то абсолютно безумное, заставляющее защищать свое целой жизни.

Алена делает пару колечек дымом, а потом грустно усмехается.

— Какие же мужики придурки, конечно...

— М?

— Ты же сто процентов убить меня хочешь за оскорбление в сторону Славы, а он...

— А он.

— Мда...

Повисает тишина, которую нарушаю уже я. Не хочу развивать разговор в этой плоскости и меняю тему. Точнее...не совсем, но уж лучше так, чем вот так!

— О чем ты говорила?

— Да о том, что знала: рано или поздно...ты все равно взорвешься.

— В смысле?

— Не знаю, Даш. По-моему мнению, ты не из тех женщин, кто будет хавать подобное отношение. Ты...мягкая, конечно, но до определенной черты, которую твой муж пересек, и ты ему этого никогда не простишь.

Я снова удивлена до предела, а Алена не видит. Может быть, и слава богу. Мне нравится, что хотя бы в ее глазах я...сильная.

— То есть ты знала, что...это конец, да?

— Ну да.

— Почему не сказала?

Ее губ касается горькая насмешка. Алена заглядывает мне в глаза и скептически приподняв свои брови, тихо спрашивает:

— А ты бы меня послушала? Только честно.

Я молчу. Потому что не послушала бы, и это очевидно. Влюбленные женщины － безумны в некотором роде, и это, увы, хорошо известный факт. Думаю, Алена тоже его вспомнила. Ну, если судить по кривой, слабой улыбке на ее губах и понимании на дне глаз.

— Я не знаю, что он должен сделать, чтобы ты приняла его обратно, малыш, но точно знаю, что ты ничего для этого делать не будешь.

— Только оказалось, что принять решение на словах － это просто, а на деле…

— Ты дошла до этого поразительно быстро. Я доходила пару месяцев, если ты вдруг забыла.

— Не забыла.

— Тогда хорошо.

Киваю пару раз.

Алена меня отлично понимает. Даже если стереть столько лет дружбы, хотя я себе это и не могу представить, но сейчас разговор идет не за то, что она в целом-то всегда была способна понять меня с одного взгляда.

Нет.

Просто Алена все это переживала на своей шкуре, и она знает… как это. Когда тебя меняют.

Снова становится дико больно, а сумку, в которой лежит молчаливый телефон, тянет к земле, словно она вдруг стала весить сто килограмм. Похоже, я стала одной из тех, кому, кроме оператора и МЧС, никто больше не будет слать ни одной смс-ки.

— Это пройдет… — тихо говорит Алена.

Я бросаю на нее рассеянный взгляд, но сразу же концентрирую внимание на той печали, что плотным пластом залегла на дне ее глаз с тех самых пор, как она узнала, что ее любимый человек тоже поступил нечестно.

Алена храбрится каждый день. Она даже пытается шутить, но я-то вижу. С тех пор как об измене ее «прынца» стало известно, моя добрая подруга изменилась. И дело тут не в том, что у нее вдруг проснулись ресурсы на движение вперед или открылась какая-то безумная жилка «юного предпринимателя» — нет. И даже не о злости сейчас, хотя злее и агрессивнее Алена точно стала. Ее взгляд изменился. Раньше он был открытым и взрывным, а сейчас фейерверков стало на порядок меньше это точно…

А у меня? Что со мной тогда? Я и представить боюсь. Мне всегда казалось, что Алена гораздо сильнее меня, и знаете? Я никогда не отличалась субъективными суждениями.

— Что именно? — спрашиваю тихо, она хмыкает.

— Многое.

Врать не стала — «все» никогда не пройдет. Что-то да останется…

— Сначала ты перестанешь ждать его сообщений, потом оставишь надежду и на встречи. Со временем тебе уже не будут интересны детали его жизни, ты перестанешь о них узнавать. И наступит момент, когда ты оглянешься назад и не вспомнишь, что такого замечательного было, способного связать вас вместе на столько лет. Вы перестанете быть родными людьми.

— И как долго этого ждать?

— Не знаю, Даш.

— Пока я не могу даже в своей квартире находиться…

Она поджимает губы и кивает, снова глядя на залитый кровью горизонт.

— Я свою продала, если ты помнишь. Хочешь… могу дать номер хорошего риелтора.

Усмехаюсь и тихонько толкаю ее локтем вбок. Мы снова замолкаем. Солнце медленно садится, а на парковке только мы. Ну и еще одна машина — черная и агрессивная. Стоит с другой стороны. Я не удивлена. В Питере летом солнце садится… или не садится вовсе. Пора Белых ночей периодически наталкивает на второе, но закат точно разрезает дни почти ночью, так что удивляться-то, да? Это Алена у нас бешеный трудоголик. Остальные по норкам и по семьям…

— Боже… что же теперь делать? — шепчу еле слышно.

Ведь совсем этого не знаю. Вообще. У меня больше нет норки: ее разрушили вероломно и жестоко чужие решения и чужое наплевательское отношение к моим чувствам. Баста. Ваня почти вырос и скоро уедет жить отдельно. У меня нет работы, нет накоплений: я знаю, что Слава не оставит меня с голой задницей, конечно, но… Алена-то тоже права. С его стороны процесс сепарации уже запущен, и совсем скоро настанет момент, когда я перестану быть для него родным человеком — у него это произойдет даже раньше. Возможно, происходит прямо сейчас…

Не думай! Я прошу тебя, не думай об этом, глупая-хорошая-девочка…

Прикрываю глаза. Алена снова делает затяжку, выдыхает, а потом говорит тихо:

— Мы посмотрим на закат, а потом пойдем и напьемся, как это делают все уважающие себя женщины в подобной ситуации.

— Это как-то поможет?

— Абсолютно точно нет.

— Замечательно.

Она обнимает меня, прижавшись виском к моей голове, вздыхает и кивает:

— Это не решение проблемы, Даха, но! Мы это сделаем! Потому что с проблемами будем разбираться завтра по заветам многоуважаемой Скарлетт О'Хара.

— О боже… только не Скарлетт…

— Именно она, дорогая! Именно она.

* * *

Я тоже считаю, что «напиться» — это не лекарство и даже не панацея. Черт возьми, это и не подорожник, прилепленный к сердцу на хлипкий пластырь, ну вот правда. Но! Я все равно не жалею, когда буквально вываливаюсь на улицу из такси, откуда орет Руки Вверх.

Возможно, соседи будут не в восторге — в нашем приличном доме такое редко практикуют. Мне было бы точно не по себе… но не по себе будет завтра. А сейчас плевать.

Мне действительно понравился этот вечер. И ночь. Сейчас ведь ночь? Я зачем-то смотрю на часы, и слава богу на них огромные, электронные стрелки, утверждающие, что сейчас уже…

— О господи… три часа ночи!..

Алена звонко хохочет, высовываясь из окна такси с розовыми щеками и немного размазанной помадой. Ну или нет — я точно не уверена: фокус зрения сейчас заставляет желать лучшего.

Я щурюсь, чтобы разглядеть ее лучше, а она продолжает хохотать:

— Да и плевать! Офигенный вечер! Сто лет так не смеялись, Даха! Сто лет!..

Она права. Мы — матери и жены… ну, кхм, вы поняли. Были ими. Поэтому таких вылазок у нас уже давно не было, при которых ты не чувствуешь груза на душе и давления ответственности тоже.

Одна.

Чистая.

Свобода…

Да… сколько лет я не чувствовала себя свободной?..

— Тебе завтра на работу, безумная… — усмехаюсь, но ей плевать.

Алена распустила свои волосы из стороны в сторону, указывая на подъезд:

— Тогда беги и не задерживай меня! Я слежу!

— У меня приличный двор, — говорю зачем-то, но Алена настаивает.

— Вперед! И позвони, как зайдешь в квартиру!..

Я оборачиваюсь на свой подъезд. Стою недолго, мне совсем туда не хочется, однако… что я? Бегать буду всю жизнь от пустых полок и постели? Бред какой!

Снова смотрю на Алену, а уйти не могу — делаю шаг и жарко шепчу ей в ухо:

— Я волнуюсь, Ален. Ты одна поедешь все-таки с этим…

— Хватит юлить! — она отталкивает меня и вновь тычет в сторону двери, — Иди! Я справлюсь с «этим».

Ну да.

Кошусь на водителя. Он не выглядит слишком приветливым, да и в целом… если честно, у меня от него пупырчатые мурашки. Здоровенный, опасный. Бровь рассечена, а взгляд такой, словно он тебя уже сейчас готов прикопать в ближайшем лесу.

— Ален…

— Так! — Алена сердито стучит по двери черного внедорожника, — Ты что мне в баре говорила?!

— Да это тут при чем вообще?!

— Ты! Говорила! Что! Сильная! — игнорирует мой вопрос, чеканя каждое слово, — И что ты не позволишь какому-то там члену себя переломить пополам! Вот и топай! Докажи! Я буду внизу, ждать твоего звонка.

— Но…

— Иди!

— О боже! Ты невыносима! Если этот козел тебя порежет по частям, я тебя воскрешу и снова убью! — рычу, рывком отхожу от машины, а потом почти бегом забегаю за нее и фоткаю номер.

Алена хохочет так громко, что, кажется, сейчас точно перебудит весь дом — у меня горят щеки, когда я думаю о том, как буду смотреть завтра в глаза своим соседям. Поэтому ускоряюсь, но стоит домофону начать пищать, как в спину летит мягкое. Почти нежное:

— Это всего лишь стены, малыш, — я оборачиваюсь.

Музыка стихла. Алена все еще высовывается из машины, но взгляд ее мягкий и добрый. От него исходит колоссальная поддержка:

— Помни об этом, хорошо? Это всего лишь стены, и они тебя не сожрут. Ничто и никто не сможет. Жду звонка.

Помахав рукой со смартфоном, Алена плюхается на сидение машины, а я вздыхаю и поворачиваюсь в сторону лифтов. Но на губах у меня горит улыбка — никто и ничто не сможет.

Ясно?

Никто и ничто.