12

12

Въедливый, тошнотворный запах хлорки и йода смешивается с моим собственным потом и духами Ани – сладкой ванильной дрянью, от которой меня теперь просто воротит.

Она вся съежилась на кушетке, трясется и громко всхлипывает. Каждый ее всхлип дергает по моим нервам.

Голова раскалывается, в висках стучит – тук-тук-тук, будто молотком бьют. В горле першит, нос заложен намертво, а глаза зудят так, что хочется вырвать их когтями.

Моя аллергия проснулась.

— Успокойся, Анют, — выдавливаю я сквозь зубы, сдавленным шепотом.

Голос хриплый.Внутри – вулкан.

Хочется тряхнуть ее, заорать: «Заткнись, дура!» Чтобы она замолчала раз и навсегда, но вместо этого я говорю:

— Врач же сказал, что ты в порядке…

— В порядке?! — Римма взрывается визгами. Она мечется по крохотному кабинету, ее дешевый парфюм бьет в нос резкой нотой. — В ПОРЯДКЕ?! У моей дочки случился выкидыш! Из-за тебя и из-за Зои! Из-за вашей проклятой годовщины!

Чихаю. Громко, с надрывом. Весь трясусь. Глаза слезятся, шея горит огнем под воротником рубашки. Вытираю нос платком – уже мокрым, противным. Дышать тяжело, как будто грудь сжали тисками. Опух. Я чувствую, как отек поднимается выше, сдавливая горло. Аня приподнимает лицо, залитое слезами, тушь размазана, как у жуткого клоуна.

— Ты ее еще любишь, Гоша, — шепчет она в ладони, голос прерывистый, полный жалкой обиды. — Любишь сильно… А меня… использовал… Мне такие подарки не платишь… Мне какую-то дешевку сегодня кинул…

Смотрю на Аню – на ее распухшее от слез лицо, на грязное шифоновое тряпье. Где мой ангелочек? Где наша сладкая тайна?

Остались только проблемы. Сплошные проблемы, слезы и этот мерзкий запах ванили. Раздражение клокочет внутри, горячее и густо.

Мрачно чешу шею. Кожа под пальцами горячая, бугристая. Ответить нечего. Что сказать? Что ее топазики были действительно дешевыми?

— Бедная моя несчастная девочка! — Римма припадает к Ане, обнимает ее, гладит по голове, бросая на меня взгляд, полный яда. — Потеряла ребеночка… Ты не должен, слышишь, Гоша, не должен все это так просто оставить!

Дверь скрипит. Возвращается врач – пожилой, с усталым лицом и глубокими морщинами у глаз. Он молча проходит к своему столу, садится, берет в руки снимки УЗИ. Листает их, не глядя на нас. Его равнодушие – последняя капля.

Чихаю снова. Громче. Кажется, вычихиваю мозги.

В голове – туман и жар. Надо бы таблетку, но какую? Это у нас Зоя заведует моими таблетками.

Глаза слипаются. Горло сжимается сильнее.

Врач вздыхает, ставит снимки на стол. Его взгляд скользит по рыдающей Ане, потом останавливается на мне. Усталый, неодобрительный. Как на мусоре.

— Выкидыши, особенно на ранних сроках, к сожалению, случаются, — говорит он ровно, без эмоций. Голос глухой, будто из колодца. — Организм молодой, восстановится. Главное – покой. И… — он делает едва заметную паузу, его взгляд снова на мне, — …фактор отца. Пожилой возраст… определенные риски несет.

Пожилой? Я — пожилой?

Яркая, бешеная вспышка гнева прожигает туман в голове.

Этот старый хрыч! Этот ничтожный клерк в белом халате! Он смеет?! Он смеет меня унижать?!

— Какой нахер пожилой?! — вскакиваю я. Стул с грохотом отлетает назад. Весь кабинет плывет перед глазами, но ярость придает сил. — Это ты, сволочь, не спас моего ребенка!! Ты что тут делаешь, если не можешь ничего исправить?! Я тебя… я тебя уничтожу! Размажу по стенке, ублюдок! В порошок сотру.

Я должен выпустить напряжение. Сейчас мне полегчает.

— Что ты сделал, когда я привез к тебе мою девочку?!

Кричу. Голос – громовой бас, грохочет под потолком, отражаясь от кафельных стен. Сам почти верю в мои слова. Да, он виноват! Он, а не я! Он должен был спасти моего ребенка!

— Успокойтесь, — говорит врач тихо, но твердо. Поднимает руку, как будто останавливая поток. Его спокойствие бесит еще больше. — Ситуация стрессовая, но криком делу не поможешь. Сядьте.

— УСПОКОЮСЬ?! — ору я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, горячая и густая. Каждый удар – молот по наковальне. Темнеет в глазах. Круги перед глазами. — ТЫ УБИЛ МОЕГО РЕБЕНКА! А теперь моя девочка… моя любимая… — голос срывается, — страдает! Из-за тебя!

Жар накатывает волной. Рубашка прилипла к спине. Дышать нечем. В ушах – звон, гул, смешанный с моим собственным ревом.

— Это ты виноват, гоша! — Римма вскакивает, ее визгливый голос впивается в барабанные перепонки. — Ты и эта твоя сука с ее бриллиантами! Ее убить мало! Она все спланировала! Она… А ты? Ты что? Брюлики ей даришь!

— У-ууууу, — Аня снова воет в ладони.

— Ты мало того, что трахал мою дочь, так еще и до выкидыша ее довел! — верещит Римма.

В этот момент дверь кабинета распахивается. На пороге стоит Зоя. За ней – Василиса, бледная как смерть, и Ваня с круглыми глазами.

Зоя смотрит на меня. На Аню на кушетке. На Римму. На врача. На снимки на столе. Ее лицо – маска. Только в глазах… в глазах вспыхивает что-то холодное, страшное.

Она все слышала.

Конечно, слышала. Вся больница, наверное, слышала наши крики.

Кровь в висках застучала чаще, яростнее. Бум-Бум-БУМ! Как барабанная дробь перед казнью. В глазах резко темнеет. Не просто круги – черная пелена, густая, маслянистая. Застилает все. Голова кружится невыносимо, земля уходит из-под ног. Чувствую, как меня качнуло в сторону.

— Гоша? — слышу я чей-то голос.

Зои? Риммы? Ани? Не разобрать.

Хриплю. Что-то пытаюсь сказать, но язык – ватный, непослушный, онемел. Ноги подкашиваются. Делаю шаг, спотыкаюсь о ножку кушетки. Падаю. В лицо – холодная клеенка рядом с Аней. Сползаю тяжело, неуклюже, как мешок, на пол. Ударяюсь коленом о кафель.

Лежу у ног врача. Вижу его стоптанные туфли. Слышу его голос, будто из-под воды:

— Я же просил успокоиться… — он цыкает, как на назойливую муху.

Темнота накрывает с головой. Звон в ушах превращается в оглушительный гул. И только одно ощущение – ледяная плитка под щекой.