3

3

Солнечный луч, пойманный хрустальной вазой на столе у Риммы, бьет мне прямо в глаза. Сладковатый запах пирога с яблоками и ванилью висит в воздухе, но он не греет. Внутри все еще холодно, как в том ювелирном салоне. Я делаю глоток слишком холодного лимонада — он даже обжигает язык кусочками льда, но я даже не морщусь.

— Рим, а Анечка где? — спрашиваю я, отставляя стакан с нежным, почти не слышным звоном. — Не опоздает ли к нашей годовщине? Так хочется, чтобы племянница порадовала дядю Гошу.

Сестра мешает ложечкой сахар в своем стакане. Ложка позвякивает о стекло — резко, нервно. Она не смотрит на меня.

— В университете еще. Пары до четырех, а потом у нее этот дурацкий факультатив по… по чему-то там, до шести. — Римма машет рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Успеет, конечно. Куда она денется?

Я замечаю, как ее пальцы чуть сильнее сжимают ручку ложки. Костяшки белеют. Беспокойство? Или что-то другое?

— Ох, надеюсь, — вздыхаю я, наклоняясь ближе, будто делясь секретом. Запах ее духов — что-то тяжелое, восточное — становится навязчивым. — А может, наконец-то приведет своего загадочного кавалера? Того самого, который ее так задаривает? Серьги, подвески… — Делаю паузу, ловя ее взгляд. — Такие дорогие подарки, Рим. Не каждый студент может себе позволить.

Римма резко отодвигает стакан. Недопитый лимонад покачивается, отражая исковерканный солнечный зайчик на скатерти. Она встает, подходит к окну, поправляет и без того идеально ровную штору. Спина напряжена.

— Зоя, ну что ты пристала? — Голос ее звучит резче, чем надо. — Аня не хочет пока афишировать. Молодой человек у нее серьезный, занятой. Счастье, говорится, любит тишину. И правильно!

Я подавляю улыбку. «Серьезный, занятой». Как точно.

— Ну, тишина-тишиной, — смеюсь я легко, воздушно, будто шучу. — Но прячет-то она его как государственную тайну! Уж не с женатиком ли наша умница связалась, а? Такие щедрые подарки… знаешь, часто от них исходят.

БАМ!

Римма с такой силой ставит на стол графин с лимонадом, что тот подпрыгивает, и желтая жидкость плещется через край на белоснежную скатерть. Она разворачивается ко мне стремительно, лицо залито густым румянцем, глаза сверкают.

— Зоя! — рявкает она, и голос дрожит от сдавленной ярости. — Хватит! Не смей так шутить про мою дочь! Какие женатики?! Что за глупости?!

Я широко раскрываю глаза, делая испуганно-невинное лицо. Хлопаю ресницами.

— Риммочка, родная! Да я же просто… беспокоюсь! — Тяну к ней руку, но она отшатывается, как от огня. — Странно это все. Рассказывает про него столько хорошего, а показать — ни в какую. Сама же говорила, какие подарки он дарит — не студенческий уровень. Вот я и подумала…

Римма тяжело дышит. Видно, как поднимается и опускается ее грудь под легкой блузкой. Запах ее духов смешивается с резковатым запахом пота — страха? Злости? Она хватает тряпку, начинает яростно тереть пятно от лимонада. Движения резкие, отрывистые.

— Даже если… — Она почти шипит, не глядя на меня, вгрызаясь взглядом в мокрую скатерть. — Даже если она встречается с женатым… — «Если». Слово висит в воздухе, тяжелое, признательное. — …то он человек с положением! С деньгами! И он… он обязательно разведется! Ради нее! Аня этого ждет. Она его к этому подведет. И будет счастлива! Как жена! А не как какая-то… — Она замолкает, сжав губы.

Ледяная волна окатывает меня изнутри. «Ждет». «Подведет». Так вот оно что. Они вместе строят планы. Мать и дочь. На моего мужа. На мою жизнь.

Или я надумываю? Вдруг я сейчас ошибаюсь?

Я медленно, с театральной грустью, качаю головой. Делаю еще один глоток лимонада. Он кажется мне теперь приторно-сладким, почти тошнотворным.

— Римма, милая… — Голос у меня тихий, полный мнимого сочувствия. — Женатики… они редко уходят. Обещают золотые горы, а на деле — врут, тянут, держатся за семью, за детей, за статус… Аня же молодая. Глупенькая еще. Не понимает, в какую кабалу лезет. Ей бы разорвать эти отношения, пока не поздно… Пока он ей жизнь не исковеркал.

— Зоя! — Римма резко выпрямляется, бросая мокрую тряпку в раковину. Звук шлепка отдается в тишине кухни. Ее лицо искажено. — Хватит! Хватит лезть не в свое дело! Аня взрослая! Она сама разберется в своей личной жизни! Сама решит, что ей делать! Ты не ее мать!

Я поднимаю руки в мнимом жесте поражения.

— Конечно, конечно, прости! — Улыбаюсь сладко. — Я тут вспомнила нашу молодость. Сами-то сколько чудили… Помнишь, как ты сама была без ума от Гоши? — Смотрю ей прямо в глаза. — А он выбрал меня. Ничего, разобрались же! И теперь даже смешно вспоминать, правда? Через столько лет!

Эффект — мгновенный и оглушительный. Весь гнев смывается с лица Риммы, сменяясь чем-то другим. Глаза. Ее глаза темнеют. Не от гнева. От чего-то старого, закопанного глубоко, но живого. От ревности. Чистой, неразбавленной, ядовитой ревности. Она смотрит на меня не просто с раздражением. Она смотрит на меня с ненавистью той двадцатилетней девчонки, которой я увела ее предмет обожания.

И в этом взгляде, в этой внезапной тени прошлого, я вижу все. Вижу подтверждение. Вижу, что не ошиблась. Ни в салоне, ни здесь. Мои подозрения о племяннице — не бред ревнивой жены. Это грязная, мерзкая правда. И ее мать, моя родная сестра, знает. Знает и… одобряет. Помогает. Ждет развода. Ждет, когда ее дочь займет мое место.

Если у нее не получилось, то пусть хотя бы ее дочь отомстит мне?