Глава 1. Дарья Александровна

— Слышали историю про Галицину из сорок пятой школы? — проговаривает Римма Валеева, отвлекаясь от работы. — Чуть в окно не вышла. Ну подумаешь, что кто-то её фотки выложил. О чём они только думают...

О чём мы думаем в такие моменты?

О чём мы вообще способны думать, когда внутри всё так обуглено, что единственным выходом кажется прыжок вниз? Когда хочется не жить, не бороться, не дышать — а просто исчезнуть, чтобы стало тише?

— Да потому что причинное место прикрывать надо, а не шляндаться со всякими дебилами, — роняет Татьяна Сергеевна, хмурясь, будто это уже давно не удивляет.

Я поднимаю руку.

Не резко, но так, чтобы остановить этот катящийся по наклонной разговор.

— Думаю, мы и собрались тут, чтобы не судить детей, а помогать им, — мой голос спокоен, но твёрд. — И вам, Татьяна Сергеевна, как самой мудрой из нас, нужно быть максимально деликатной.

— Знала бы ты, Даш, как мне трудно быть деликатной, — усмехается она с тем своим вечно-усталым цинизмом. — Вот ты бы стала из-за такой глупости делать с собой такое?

— Стала бы, — отвечаю, не отводя взгляда. Боль от старых ран откликается мгновенно.

И всё замирает.

Тишина.

Пауза.

Чужие взгляды. Кто-то сдвигает бумаги, кто-то морщит лоб. Я почти слышу, как в их головах складываются теории.

Может быть, у неё что-то было? А правда ли она была готова? Была. Более того. Если бы не Марк, я бы не спаслась. Если бы не Марк, мой муж, ничего бы тогда не случилось.

Пусть думают. Пусть гадают.

Но правду знают только я и Марк. И пусть так остается.

— Именно поэтому я хочу помочь другим, — продолжаю я. — Именно за помощь таким детям мы и получаем с вами зарплату. Так что давайте уже обсудим план на следующий месяц.

Снова движение. Бумаги шуршат. Люди отводят глаза, прячутся за блокнотами и планшетами.

А я — собираюсь. Стягиваю эмоции в узел, привычно, не выдавая внутренней дрожи. Работа требует ясной головы.

— Римма, что с той семьёй Ахмедовых? Мы можем отменить депортацию?

— Мы работаем над этим, — отвечает она, быстро глядя в экран. — Но там парень связался с дочкой прокурора. Так что думаю, нужно заходить через него.

— Ладно, это я тогда сама, — киваю.

Глубоко внутри поднимается знакомая тяжесть — борьба, которую никто не увидит. Бороться за мальчика, которого ненавидят, потому что он другой. Но я знаю, что если мы не попробуем, то никто этим заниматься не станет?

— А что с той девочкой из деревни. Петровой? У неё был кто-то?

— Я ездила, - отзывается Татьяна Сергеевна. - В принципе, она готова вернуться в школу.

— Уже что-то, — выдыхаю я. — С остальными будем работать через опеку.

Мой голос звучит отточенно, чётко, как выстрел. Без пауз, без заиканий — каждая фраза, как команда на поле.

Потому что здесь, в этом кабинете с овальным столом, кипами бумаг, шуршанием маркеров, запахом кофе из многоразовых кружек, — я командир.

Здесь — центр. Мозговой штаб проекта "Второй шанс", и если мы сбавим темп — кто тогда вытянет этих детей из трясины?

Я готова дать распоряжение по следующему пункту, когда вдруг...

Дверь с грохотом распахивается.

— Мама! Мне надо срочно с тобой поговорить!

Голос. Её голос. И всё внутри моментально сжимается в тугой узел раздражения.

Только не сейчас. Только не при всех.

Я поднимаю глаза и ощущаю, как черты лица будто застывают. Дело не в злости на Тасю — раздражает то, как легко она обнажает меня перед всеми, вытаскивает наружу то, что я привыкла прятать..

Она снова вторгается. Без стука. Без паузы. Без понимания, что не всё в этом мире должно останавливаться по её команде.

Стройная, яркая, дерзкая.

Её лицо перекошено от обиды, в глазах — слёзы. И это не наигранное. Она действительно не справляется. Но, кажется, не понимает, что я тоже.

В комнате воцаряется тревожная тишина. Все смотрят. Кто с сочувствием, кто с профессиональным интересом — «вот она, дочь психолога, куратора программы помощи трудным подросткам».

Кто-то скользит по мне взглядом.

Да-да, мол, советник мэра по социальной политике. — и не может привить элементарные границы собственной дочери.

Я стараюсь не показать, как это колет. Не сейчас. Не здесь.

Куда делась моя милая, послушная девочка? Когда именно она перешла в стадию трудного подростка — так резко, что я даже не успела понять, где её прежняя, ранимая Тая? И почему этот период затягивается всё больше, превращая каждую встречу в бой?

— Таисия. Выйди, пожалуйста, — говорю ровно. Не повышаю голос. Я давно поняла: крики провоцируют крики. Только холодная твёрдость даёт шанс на контроль. — Мы работаем, если ты не заметила.

— Не заметила, — бросает она. Громко, с вызовом. — Вы всё равно в этих своих госдумах ничем не занимаетесь.

Я чувствую, как у меня внутри нарастает напряжение. Как лезвие. Тонкое, острое, идущее вдоль позвоночника.

Но сдерживаюсь. Дышу.

— Тая, — произношу почти шепотом, но взгляд — острый, как скальпель. — Выйди. Сейчас же.

— Или что?

Я медленно поворачиваю голову, удерживая её взгляд.

Если ты хочешь войну, девочка, то знай — я тоже умею быть жёсткой.

— Или вместо журфака ты поступишь на сельскохозяйственный.

— Оль, — поворачиваюсь к коллеге, не отводя взгляда от дочери, — У нас же министр как раз жаловался, что ему не хватает талантливых кадров. Ты со своей харизмой затмишь там всех доярок.

Кто-то не сдерживается — прыскает со смеху.

Я не улыбаюсь. Мне вообще не смешно.

— Сама ведь знаешь, что ничего подобного не сделаешь, — фыркает она, и, махнув своей роскошной гривой, как лошадь перед скачкой, захлопывает за собой дверь с такой силой, что мой стакан с водой падает и катится по ковру.

Глухой звон. Тишина.

Внутри — дрожь.

Я медленно вдыхаю. Словно считаю до десяти. В голове звучит отсчёт: десять, девять, восемь... не сорвись...

— Никогда мне не написать книгу о здоровых отношениях в семье, — выдыхаю я, с какой-то обречённой иронией.

Пару человек смеются. Остальные притихают. Кто-то уже собирает бумаги, кто-то прячет глаза.

Я снова одна в этом корабле, который штормит каждый день — изнутри и снаружи.

Но держусь. Потому что обязана.

Все в кабинете немного расслабляются. Кто-то улыбается, кто-то в полголоса шутит. Становится легче — как будто выпустили лишний пар. Я же продолжаю отдавать последние распоряжения: чётко, коротко, по делу.

Не потому что я люблю командовать.

На самом деле — никогда не рвалась к власти.

Если честно, я вообще не хотела становиться начальницей.

Никогда не была амбициозной. В отличие от Марка, я всегда чувствовала себя комфортнее в роли помощницы, координатора, исполнителя. В тени.

Но... обстоятельства толкнули.

Клуб, который мы когда-то открыли вместе с мужем, перестал во мне нуждаться.

После тяжёлых родов я осела дома. Погрузилась в материнство, как в омут.

Тая с самого начала была непростым ребёнком. Плакала много, ела плохо, просыпалась по десять раз за ночь.

Я перечитала тонны книг по детской психологии, обучению без насилия, осознанному воспитанию.

Я старалась быть правильной матерью.

Позволяла ей всё проживать, всё выражать. Не кричала. Договаривалась.

Терпела истерики молча, не отступала.

Потому что в моей семье никогда не было любви. Я клялась, что у моей дочери всё будет по-другому.

Но в какой-то момент я проснулась — и поняла, что совсем не справляюсь.

Тая выросла. Росли и запросы.

Я мучительно пыталась адаптироваться. А ещё — молча страдала от того, что так и не смогла снова родить мужу мальчика, о котором он когда – то мечтал.

Как будто всё материнство, вся любовь, вся тревога были вложены в одного человека. Одну судьбу. Одну девочку, которая теперь каждый день испытывает меня на прочность.

Сюда, в мэрию, я попала почти случайно — если, конечно, верить в случайности.

Артемий, наш с Марком бывший однокурсник, появился однажды на пороге клуба.

Сказал, что просто посмотреть, как там у нас дела. А потом остался — в жизни, в делах, в фокусе.

Я помогала ему с выборной кампанией.

Писала речи, встречалась с родительскими комитетами, тянула за собой школьные проекты.

А он — в ответ протянул руку мне, когда я уже почти махнула на себя рукой.

Так я оказалась здесь.

Не потому что мечтала.

А потому что это оказалось единственным местом, где я снова чувствовала, что нужна. Где мои знания, мой опыт, моя боль могли принести пользу.

Но эта работа потребовала от меня полной отдачи.

Выдыхаю и выхожу в холл.

Воздух здесь — сухой, жаркий, с привкусом перегретого пластика и кофе из автомата. Люди мелькают туда-сюда, кто-то ругается в телефоне, кто-то держит стопку бумаг.

Людмила, мой секретарь кивает в сторону дивана.

— Она там, — шепчет, будто мы в больничной палате.

Я поворачиваю голову — и вижу её.

Моя девочка.

Сгорбилась, сжалась, как будто не на диване сидит, а в себя сворачивается. Руки сцеплены, телефон в пальцах дрожит.

Лицо опухшее, губы прикушены. Видно — истерика была настоящая, глубокая.

Та самая, которую она никогда не умела сдерживать.

Эмоции у неё, как электрошок — всё наружу. Без фильтра. Без защиты. И от этого больно и ей, и мне.

— Даш… Может, чай? — тихо спрашивает Людмила, и я понимаю, что она просто хочет сделать хоть что-то.

— Давай, зелёный, — киваю я, глядя на дочь.

— Да что этот твой чай, — вскидывается Тая, не поднимая головы. — Можно подумать, он решит мои проблемы.

— Тась, зайди. Давай обсудим всё в кабинете, — голос мой всё ещё ровный. Я уже не знаю, усилие это или привычка.

— Точно. Чтобы никто не слышал, какая у тебя хреновая дочь выросла.

Да как же бесит!

— Закончила и зашла, пока я тебя не выпорола при всех! Раз уж ты так жаждешь публичности.

Она вскакивает. Бешеная, горячая, дерзкая. Настоящая буря.

— Зато тебе лишь бы спрятаться. От проблем. От всего!