Глава 45. Марк Владимирович

— Милый, милый, — шепчет в ушко нежный голос Даши, горячее дыхание обжигает шею. — Вставай, вставай… я так по тебе скучала.

— Дашка… — выдыхаю, и сердце сразу бьётся быстрее. Ну слава Богу, одумалась. Сама ко мне в палатку залезла, сама целует. Трётся всем телом — мягким, родным, знакомым до дрожи. Такая сладкая, пахнущая домом, лесом и вишней. Всегда вишней.

— Всё у нас хорошо будет, понимаешь? — бормочу, прижимая её ближе, чувствуя под пальцами её бедро. — Не стоит это того, чтобы расставаться, не стоит. Нахрен всех, только мы с тобой важны.

— Милый, любимый… поцелуй меня, — её губы жадно ищут мои, тёплые, влажные.

Снимаю с неё штаны, ладонями сжимаю попку, упиваюсь её стоном. Тело вжалось в моё, горячее, извивающееся.

— Ты поняла, да? — шепчу в перерывах между поцелуями. — Мы должны быть вместе. Только мы.

Она вдруг останавливается. Смотрит в глаза странно, слишком спокойно.

— Ну что же ты не целуешь меня? Не любишь меня?

— Люблю, Дашка. Люблю… — отвечаю хрипло, крепче прижимая её.

— А меня все любят, — шепчет она, и в её улыбке что-то безумное. — Сейчас Саввушка с Тёмой придут и тоже меня любить будут. А вот и они…

Я резко оборачиваюсь и вижу, как в палатку нагибаются ещё двое — знакомые силуэты, знакомые ухмылки. Они тянутся к ней, к нам.

— Это что за хрень?! — кричу в голос, рвусь к кулакам, но воздух сжимается, становится липким, словно я в паутине.

Рывок. Вскрик. И я просыпаюсь.

Сижу, тяжело дыша, в своей палатке — совершенно один. Пот струится по вискам, сердце гремит в груди, будто готово разорвать рёбра.

Выбираюсь наружу — и вижу, как девчонки что-то готовят у костра. Огонь трещит, поднимает искры к утреннему небу. Запах дыма и хлеба, детский смех. Всё так реально, так обыденно… что мой сон кажется ещё страшнее. Потому что первая часть вряд ли станет реальностью в ближайшее время.

Я вылезаю из палатки, моргаю на утренний свет. Воздух чистый, холодный, пахнет дымом и мокрой травой. Девчонки сидят у костра: Тома здоровается сдержанно, почти официально:

— Здрасте.

А вот Тася даже головы не поворачивает, демонстративно отводит взгляд.

— Что, пап, после предательства, как после убийства, кошмары снятся?

Слова бьют больнее пощёчины. Я выдыхаю сквозь зубы, но промолчать не даётся.

— Тася, прекрати, — шипит Даша и кладёт на колени дочку ладонь, утихомиривая. Потом поднимает взгляд на меня. — Садись, Марк. Чай попей с нами. Тася накупила всякой дребени, так что будем кушать печенье.

Я смотрю на неё, и дыхание перехватывает.

Не выспавшаяся, в простом спортивном костюме, который явно купила наскоро, на скорую руку. Волосы распущены, падают на плечи, спутанные, чуть влажные от сырости. Ни грамма косметики. Кожа бледная, но от этого взгляд кажется чище, резче. Такая простая. Настолько простая, что обжигающе красивая.

Я давно её такой не видел. Всегда она собиралась: макияж, платье, прическа, каблуки. А сейчас — будто сняла все маски, оставила только себя настоящую. Ту, в которую я влюбился.

— А когда мы домой? — ворчит Тася, откусывая печенье, крошки осыпаются ей на колени. — Мне если честно уже надоело тут.

— Дочь, ты же только проснулась. Чего за истерики с утра, — Даша устало вздыхает и отодвигает от лица волосы.

Я не могу оторваться. Она и правда красива именно так — без прикрас, без чужих взглядов, без всех этих игр. Смотрю и думаю, что вот он, мой дом. Не стены, не квартира, не бои, не клубы. А эта женщина в спортивном костюме у костра.

И самое больное — я уже не уверен, пущена ли туда дорога обратно.

Костёр трещит, искры уносятся в небо. Я держу кружку с горячим чаем, но пальцы всё равно дрожат — не от холода, от напряжения. Даша сидит чуть поодаль, волосы растрёпаны, простая спортивная кофта обрисовывает плечи. Она такая живая и настоящая, что хочется смотреть и не отводить глаз.

— Тут недалеко есть минеральные пещеры, — говорю, чтобы разрядить обстановку. Голос звучит спокойнее, чем я сам себя чувствую. — И подвесной мост через ущелье. Красиво. Но если вы хотите домой…

— Я бы посмотрела, — тихо отвечает Тома, глаза её блестят в свете огня.

Тася поджимает губы, сверлит меня взглядом:

— Так нечестно. Опять врёшь?

Я усмехаюсь криво, делая глоток чая.

— Сможешь убедиться только если дойдём туда.

Поворачиваюсь к Даше.

— Даш, ты как?

Она опускает взгляд в кружку, будто ищет там ответ.

— Я бы сходила, — говорит наконец. Голос ровный, но в нём слышна усталость. — Вряд ли я решусь ещё раз прийти сюда. Мужа-то у меня больше не будет.

Сердце дёргается так, что едва не проливаю чай.

— Ну как не будет, — стараюсь улыбнуться, но выходит горько. — У тебя теперь целый букет поклонников. Любого из них мужем сделать можешь. А ещё лучше — сразу двоих.

Она резко поворачивает голову, глаза сверкают в отблесках костра.

— Марк, чай горячий, а у меня руки дрожат. Ксении ты вряд ли будешь нужен, если лишишься своих причиндалов.

Я сжимаю кружку так, что обжигаю пальцы. Хотел пошутить, перевести в лёгкость, а получилось как всегда — уколоть и самому кровью захлебнуться.

— Как вы достали ругаться! — взрывается Тася, вскакивает и упирает руки в бока. — Объявляю день без претензий. Если хотите, чтобы я вернулась домой живой и здоровой — никаких больше скандалов.

Мы оба молчим. Даша смотрит в огонь, а я на нее, даже радуясь, что дочь у нас родилась такой шантажисткой. Может еще есть шанс все исправить.